Пустой дом (The Road)

Она кричит, и душа её задыхается от боли.

Что-то ударяет в саму грудь, и она падает…

А он спешит к ней, задыхающейся от криков,

Плачущей и дрожащей, будто…

Убили всё, что она любила.

Что-то… неслось. Гул и свист — как стрела. Но тяжелее… больнее. Несется, как удар, безжалостно и хрипло, как предсмертный стон. И ударяет… в самую грудь. Гневно. Тяжело. И она падает. Удар был такой силы, что выбил душу из тела. И она… падает. Падает-падает-падает! Столкновение — треск! Тело замерло… а треск сползал по швам. Сердце… словно в зеркало ударили и трещины пошли. Треск! Из трещин кровь; с лопнувших сосудов глаз — слёзы. Треск! Разбили… упав треснуло. И трещины разошлись… Лежит, как разбитое зеркало. Упала… и треснула. Трещины словно шрамы пошли… ни кусочка кожи не пощадив. Падает на кровать, схватившись за простыню, раскинув руки и сжав пальцы. С каждого глаза стекло по слезе, горячей и солёной. Влага затекла в виски, намочила волосы. А глаза расширились, выразив… одну лишь боль. Его с ней не было в этот момент. Он стоял у печи и думал о том, чтобы сварить пшеничной каши на сале. Масла не было, а это было. И томил кашу в горшочке, предвкушая, как накормит её и… Вдруг услышал этот крик. Немедля, забыв обо всем на свете, бросился он к ней, кричащей и воющей, словно бы… разрывало её что-то, рвало, словно хищная пасть добычу. Как лебедя рвал её этот беспощадный зверь, вгрызаясь в хрупкую тонкость шеи, в изгиб белых крыльев. И крик боли… поразил вселенную, поразил луну и солнце, да так, что затмил зрачок его глаз, и луну, и солнце. В правой глазнице луна, в левой — солнце. Только чёрное… как и весь его мир. — Нх… — она всё еще трепыхалась, не то журавка, не то лебедь… и крылья бились, нежный пух летел… словно снежинки, падающие за окном хижины. — Помо… ги. Билась, билась эта пташка… в его руках. Он всё забыл. И себя, и время года, и печь… и её, лишь её одну помнил, ею всей собственное существо заменив, каждую клетку себя ею наполнив. И трясся, дрожал, звал. Но не мог дозваться. Застыла, казалось, даже остыла. Веки опустились. Посидел с нею немного, взглядом сумрачным смотря. И печальным. Не владел он тою силой, чтобы побороть эту боль. Даже свою… заглушить не мог. Но она… она — другое дело. Выпрямился, спустился с кровати. Вернулся к печи. Палкой разворошил горящие дрова и ветки, просунул глубже горшочек. Теперь будет томиться до утра, утром по пробуждению он её сразу накормит. Часто спрашивал: «Ну что, что тебе дать, чего ты хочешь?» Она не отвечала. Он приносил ей разные безделушки, типа гребней и ракушек, зеркальца на ручке, бусы, румяна и пудру. Не слабела к этому, но разложив вокруг себя перебирала, игралась алыми бусами и жемчугом, который был жемчугом лишь по цвету и форме. Он приносил ей вещи своей матери, платья и юбки, платки. Их она носила, когда выходила наружу. В доме почти всегда была обнажена. Но иногда примеряла платья и расхаживала по дому в валенках. Странное сочетание… но ему нравилось. Он был готов смотреть на неё любую. Взяла румяна, взяла пудру, помаду. Накрасилась так, что лицом стала похожа на маску призрака. Таким он её увидел, когда однажды проснулся. Она нависла над ним, когда он открыл глаза. Вдруг понял, что светло и она слишком четко видит… его белый глаз. Замер, когда наклонилась ниже… и поцеловала губами этот глаз. Он даже не опустил веко — она поцеловала сам глаз. А потом стала целовать лицо. Он… заплакал. Ночью, бывало, она снова видела «его». Он вскакивал и хватался за топор. Гневно и отчаянно жаждал убить того, кто так сильно занимал её мысли. Выскакивал в ночную мглу, во вьюгу, и гнался за тем, кто был и кого не было. Так узнал, что в лесу были волки. И тут же от сердца отлегло — она видела именно их! Когда их желтые глаза загорелись во тьме, он совсем не испугался, не побежал. Дал им волю, сжал покрепче рукоять топора. И стал рубить, когда первый волк накинулся на него. Их он может убить, они были из плоти и крови. Вернулся под утро, весь в крови. Она не спала. Сидела на кровати, накинув сверху широкий платок. Между ногами теплый горшок с кашей. Ела пальцами. Губы блестели от жира. Он, застыв на пороге, долго смотрел. Потом пустился в шаги и упал на колени перед её кроватью, перед её скрещенными ногами, между которых, упираясь в самое сокровенное, стоял горшочек. Смотрел на неё, пока она не протянула ему пальцы, полные каши. Он видел, как она их облизывала, когда ела… и сомкнул свои губы, поглощая пищу из её рук. Однажды, когда они лежали и лишь свет лампадок освещал тягучий мрак, вьюга, царапающая стекла хижины, вдруг словно бы опустошила себя… и перестала шуметь. Он увидел на её животе, прямо в густоте лобковых волос, шрам… и замер, оглушенный увиденным. Задрожал… побледнел лицом. В голове молнией вспыхнуло, и увидел он в своей руке грозное оружие, которым проткнул живот… Накренившаяся корзинка упала, выкатились из неё красные, как кровь, яблоки. И растеклись по полу, как… кровь, вытекающая из этой раны. Задрожал сильнее, почти затрясся. Она смотрела, но не видела. И вдруг он сорвался. Кинулся к печи, к ножу. Схватил. И рухнул на пол, сцепив обе ладони на рукояти и вздернув руки вверх. Но только с силой их опустил, как сзади, прижавшись, его накрыло теплом. И кто-то скрестил руки прямо на его животе, там, куда он намерен был ударить. — Убери… свои руки, — его голос срывался. — Убери! Его низкий рык сотряс стены, но её руки лишь сжались крепче. Нога, едва переступившая порог, меч, пронзивший плоть… и яблоки, рассыпавшиеся, как капли крови. Красные, красные яблоки. Слезы хлынули волной. Он разрыдался и спрятал лицо в ладонях. Плакал, не помня себя, согнулся в спине и выл, терзаясь муками совести, стыда и боли. А она… так и держала, и он не видел, до чего осмысленным был её взгляд в этот момент. И безумным… от страха. И страх этот был такой, что останавливалось сердце. Останавливалось… чтобы забиться в другой груди. Билось, как сумасшедшее, чтобы пробиться через грудную клетку к другой груди… и забиться в ней. Как однажды так уже билось сердце, стремясь войти в грудь, где уже… всё остановилось. Часто он начал прощупывать её живот, ища признаки слабого холмика. Щупал, гладил… искал и ждал. «Может, ребенок поможет? — думал он. — Может, поможет присутствие еще одной жизни, растущей внутри, а после — снаружи…» Был намерен остаться здесь навсегда. И никуда и никогда не уходить. Он жил не в этом доме — он жил в ней, в ней всецело. «Я позабочусь, — думал он, памятуя о слабости её ума, — пусть только выносит, выкормит… об остальном я позабочусь, обеспечу. Всем, что нужно, и тем, что ей захочется. Всё, всё достану, куда угодно за этим пойду, украду, отберу, если нужно будет. Все нужды на себя возьму, только… остаться бы здесь навсегда. С ней… с ней одной». Жил не в хижине — жил в ней. Сказал однажды о ребенке. Она, к удивлению, улыбнулась. — Он уже был. Он удивился. — И что с ним стало? Улыбка исчезла. — Умер, — задумчиво протянула она. — Ты сказал мне отпустить, и я отпустила. Больше его не видела. И больше… не было детей. С тех пор перестал искать холмик на её животе. Рубил дрова в снежный день, когда от белого аж глаза резало. Она, укутанная, в валенках, стояла где-то у самой хижины и смотрела. З-за платка дымкой поднимался горячий пар её дыхания. Старые мёртвые груши скрипели дряхлыми ветками. Там, в их выпнутых корнях, стояли иконы и деревянные статуэтки каких-то божков. Скоро пустил их на дрова. Ох и горело пламя от божественной искры… А на иконах трёхликий мученик. Не триединый — трёхликий. От этих глаз… никуда не спрятаться, находили они везде и повсюду… как спущенные в ночь собаки. Иногда они танцевали. Весело горел огонь в печи, свет дня пробивался в старые окна. Она кружилась, как юла. Он вспоминал, как порой невозможно было оставить её и пойти делать дела: она цеплялась за него после своих криков. Тогда он брал её на руки и вот так шел к печи. Она висела на нем, как дитя… Он был готов на всё — лишь бы остаться подле неё. На любое преступление, грех… падение. Готов был заложить собственную жизнь, душу, и жизни с душами любого другого, если бы пришлось. Присягнуть на верность богу, дьяволу, демонам, ангелам — только бы быть рядом с ней. Кружил её, сжав руками, но при этом чувствуя её так, словно бы… не было её в его руках, словно бы… утекала она, как дым, как вода. Начинал паниковать и больше не мог быть весел. Дышал на неё и не мог надышаться. Окна запотевали от того, как «долго» не мог. Прятал свои страхи на полушариях её груди, на мягкой выпуклости её живота. Перебирал завитки её волос то на лобке, то под руками. Она была такой… красивой, такой… живой. Не мог поверить, что её нет, что такой её быть не может. Иногда она смеялась. Иногда плакала. Иногда кричала. Дрожала, лёжа нагой, сбегала в ночь, в объятия вьюги… или в «его» объятия. Горел от гнева и ревности. Призрак… всё еще побеждал. Снова хватался за топор и бежал в ночь. И снова зря. Если бы нашел — разорвал бы в клочья. Потому что… «он» был в её мыслях больше. «Он»… а не я», — так думал. И страдал. Страдал, как страдает мужчина, зная, что у него есть соперник. Он бы стерпел, смирился, если бы пришлось её делить с кем-то, если бы она с кем-то просто игралась, но всё равно возвращалась к нему. Но… «он» занимал все её мысли. Ему казалось, что она не боится «его», а… ждет. Говорила, что «он» лишь смотрит… как она горит. Спрашивал, почему она горит. Отвечала: потому что… «он» её сюда привел. Вспыхнул, задеревенел. — Нет его! — закричал. — Нет его, нет! А потом… ночь обрушилась чёрным водограем. Тело на его руках… и сон ушедшей жизни. «Ты опоздал, — голос звенел в ушах. — Опоздал! Она тебя не дождалась, ты не успел!» Двое, которые никак не могли встретиться вовремя, потому что один всегда шел впереди, а другой шествовал следом, словно тень… и не успевал войти в жизнь впереди идущего так, чтобы встретиться до того, как чёрная мгла накроет душу. Она… умерла. Он не успел. Ушла… во мрак. Там и утонула. Опустилась… и оттиск красоты её души вспыхнул в глазах, бегущих в снежную ночь. Явилась призраку как призрак. И он держал её… Вдруг стал себя видеть. Видел… бегущим. Безумно бегущим. Через лес. Как в ту самую ночь. Он… спешил. Но не успел. Она не дождалась… и лишь дым от погребального костра спустился туда, где через лес бежал он. Туманом вошла в сознание… породив сны из снов. Не жизнь — сон. Слёзы застыли… на щеках, вытекая из пустых глазниц. Солнце и луна… умерли. Умерли! — Нет! — он сорвался на бег. Стал… бежать. — Я успею… успею! Я вернусь к тебе, я приду! Бежал… словно умирал. Или жил. Снег бил в лицо, волосы — волосы! — стали метаться извивающимися змеями. В глазницах сверкнули глаза, взмахивали на бегу длинные рукава. Монах бежал, и ветер, точно дыхание истины, срывал все покровы. Сорвались бусы, слетела шляпа… и бедное одеяние. Предстал пред очи звездного пути мужчина в белом, как луна, платье, с длинными, чёрными, как ночь без луны, волосами. Дёрся на гору, вгрузая пальцами в землю. Видел, так отчетливо видел… как не успел, видел, как она умерла… и на дно пошла. Вгрузала, неподвижная… немая от боли. — Я здесь! — кричал он. — Я здесь, я здесь! Я приду! Дёрся и дёрся на гору, сил не жалея, дыханием и сердцебиением пренебрегая. Видел, как всё вокруг неё горело… как солнце в объятие луны упало, и тогда, столкнувшись, родилась новая, совершенно юная звезда. Она поднялась, как зарево нового дня, обещающая, юная, как сама весна. И чистая… как отблески пламени в самом сердце огня, того пламени, которое не родилось и не умерло, а было… всегда. Поверженным я к тебе приду, У толщи океана пред тобой замру, Колени словно агнец преклоню, И руки к небесам я возведу. Мольбой немой из глаз заговорю, Слезами горькими я к жалости возву, Небесным пламенем ответ я получу, И взгляд свой широко я распахну… Он пошел не по дороге. Он вырвался в леса, а из лесов — туда, на гору, карабкаясь и спеша, чувствуя, как вал — вал! — снова грохочет. Страшно нависнув, как карающий меч, рукою чьей-то удерживаемый… снова навис над ней. Задыхаясь выбрался наверх. Над ним — вселенная. Яркие алмазы звезд, драгоценные рубины туманов, изумруды созвездий. А впереди — тьма. Очи к небу — красиво. Светит… но не греет. Там… ангелы свои песни поют, музыка сфер играет. В возникшей тишине он вдруг услышал её тихий перезвон, этих тонких серебреных колокольчиков. Всё манило, всё звало… Но он… пошел вперед. Во тьму. Она раскинулась под ним как чёрное море, живой мрак… бездна бездн. А над головой — чистая вселенная, рай, парадиз небес. А он — между ними. Красивый… юный и красивый. А впереди… дно. И ни зова, ни крупицы тепла. Только… тьма. С шага сорвался на бег. Бежал даже еще быстрее, чем сюда. И рвался упорней, чем когда взбирался на гору. Небо сверкало над ним отсветами драгоценных каменьев. Смени он направление — и взойдёт на небеса. Забраться на самую высоту, Чтобы спрыгнуть вниз. Забраться в самую глубину, Чтобы всплыть… С горящими отсветами души глазами, с сердцем, полным пламени отчаянной тоски, он спрыгнул с обрыва и полетел вниз. Загорелся, как комета, руки-ноги сжались, туловище выгнулось вперед и вогнало голову внутрь. С высоты небес — сияющий шар падает в бездну. Она сомкнулась на нем, стискивая своим пульсирующим чревом… «Я больше не опоздаю, слышишь? Я приду так, чтобы прийти раньше… чтобы ты догнала меня!» Лес замер тишиной. Замерли снежинки, замер… ветер. Зимний ветер. Замерли двое, сидящие на снегу, живой труп и мёртвое тело. Замерли другие тела, нагое и в одежде. Замер колдун, чье тело обтекала вода. Замер… некромант, чьи глаза, смотрящие в колодец, где исчезло тело колдуна… блестели восторгом. Не замерла только… искра огня, упавшая тлеющим угольком на полотно их судеб. И потому, что слишком много было нитей, искра разразилась… до огня. И сожгла… спалила дотла. Пока не осталось лишь двое… Их и тогда… было двое. И началось всё не с колдуна и некроманта. Но проклятием соединилось… именно на них.