Пустой дом (The Road)

Как бы условиться… он не знал. Не понимал даже, как подступиться. Думал о своем слепце днем и ночью, и как неумелый, лишенный дара красноречия трубадур рыскал под его окнами… в своих снах, потому что в яви подходить страшился. Зато во сне… просто бредил им. Бредил, как снова заползает ему в окно, бредил, как снова целует его в темноте лунного полумрака, бредил, как поет сердцем и душой от этого поцелуя. Взять его щеки в свои ладони, прижаться губами к губам; блаженно закрыть глаза. И двигаться. Наклонить голову… изогнуть язык. Поймать чужой выдох… вдохнув его в себя. Жарко… аж горло обжигает. И еще… любить. Сильно. Отчаянно. На полу или на том диване. Всецело обнаженным. Чувствовать голой кожей мягкий ворс ковра. Нисколько не думать о том как он выглядит в этот момент и красив ли. Не бояться, что «не сможет». Потому что… сможет. А даже если нет… он будет обнимать его всю ночь, переплетет с ним ноги, голодно будет целовать. Секс сильно уступал самой возможности просто быть голым… рядом с ним. И обнимать его… целовать. «Пить»… забываясь в этом, как безумец забывается в чашке воды после многодневной жажды. Или даже потерять разум, снова «вскрыться», заплакать… затрястись у него на груди и так отчаянно… что? Отдаться? Молиться? Горевать? А почему, почему же он горевал? Сюэ Ян и сам не знал. Но такая печаль накатывала, такое… горе душило, словно все пережитые муки враз обнажались душой, и говорила она: «Смотри. Смотри, как страшно я измучилась, смотри…» И смотреть приходилось… принуждали. Вот он и плакал. Его жизнь… была несчастной. Бедной, причем на духовное куда больше, чем на материальное. Ведь деньги так или иначе достанешь, хоть укради. А вот душевное, сердечное… его, его как украсть? Казалось, украсть можно всё что угодно, даже время. Но чувства… крали только бессердечные. А он таким не был. И не из-за какой-то там благородности. Просто его сердце… болело — тем и было живо. И глаза плакали, когда оно напоминало о себе. «О, как я хочу… — блуждая между сном и явью, думал (или бредил) Сюэ Ян, — как же я хочу…» Его тянуло к тому «пустому» дому как стружку к магниту, он мог часами обходить кольцующий тот дом район, но так и не прийти к двору, не зайти в калитку, не подняться по водостоку и балконным перилам. Боялся… противоречил себе. Это ведь был… его первый настоящий опыт. Там, в этом доме, жил мужчина, с которым он, Сюэ Ян, впервые в своей жизни предался любви. Горю. Слезам… сумасшествию. И когда столько своей личной боли вверяешь одному человеку… он становится особенным. О нем уже не так просто забыть, он сам… не дает о себе забывать. Всё грезится в голове, грезится… даже утомляет этим. Но не думать… просто невозможно. И Сюэ Ян думал. Мысленно то порывался туда, то снова убегал. Перестал красть, проводя дни в какой-то тихой меланхолии. И не гнал от себя паренька. Даже сказать сам стал проводить с ним время. Услышав его историю… словно бы размягчился. Из сострадания ли? Сказать было тяжело. Сюэ Ян был ребенком улицы, он слишком рано повзрослел и совсем не знал любви… потому что его не любили. Никто. А когда ребенок вместо того чтобы жить, выживает… он становится ни ребенком в самом детстве, ни взрослым, когда вырастает. Всё время колеблется в пространстве «между», никак не в силах понять, кто же он: ребенок, взрослый… недоносок. Словно чрево исторгло его раньше срока и вот всю жизнь чего-то не хватает, чтобы быть полноценным. Они с парнем стали выбираться гулять. Сюэ Ян блуждал с ним везде, где только можно. Они курили, ели лапшу, сидя на парапете у магазина, общались с другими «недоносками». В этом… было утешение. Когда ты такой один — больно. Но когда вас больше, даже сказать много… это дает ощущение какого-то родства, словно вы — одна сеть с общей паутиной, держащей петлей за шею. — О, так вот что он сказал?! — выпучил глаза паренек. — А я думал, фантазии ему совсем не хватит. Он сидел подле Сюэ Яна, и рука того была перекинута через его плечо. Сюэ Ян курил и время от времени потягивал через горлышко темной бутылки некрепкое, самое дешевое пиво. Бутылок было немного и они передавались по кругу. Как заведено, брезгливости не ощущали. Косяк тоже был один на всех… правда, там не о табаке речь. Сюэ Ян же курил просроченные Мальборо и вполне себе был этим доволен. Правда, в этот момент он думал о банке малинового варенья, которую бы съел целиком за раз и даже не просрался бы, не говоря уже о большом страйке от желудка. Он очень любил сладкое, но редко получалось достать что-то кроме уж совсем откровенно дерьмового. — Готовься, — Сюэ Ян наклонился в сторону парня и тот даже замер, когда лицо Сюэ Яна миновало его собственное… но потом опустилось ниже — он тянулся рукой к очередной раз переданной бутылке, — скоро уже пойдем домой. — Не спеши, — сказала девушка, передавшая ему бутылку, — давай еще посидим. Облавы не будет, детки «старших» предупредили. — Не в этом дело, — огрызнулся Сюэ Ян, — нам пора домой. — А что так? — заметил кто-то из пацанов. Вроде и не сопляк, девятнадцать лет, но разума… кот наплакал. — Спешите кроваткой поскрипеть? — Ага, — вяло протянул Сюэ Ян, — вот уложу его на свой дырявый матрац в нашем односпальном номере на пять человек, так сразу и поскрипим. — Вау, у тебя есть матрац? — вполне искренне удивился кто-то. — А комната в целой квартире? — спросил другой. — Вах, повезло. Сюэ Ян молча затянулся. Что уж и говорить, его условия в сравнении с другими были еще царскими — у него ведь даже занавеска была! Счастливая приватность! — А что, матрац и правда может скрипеть? — полюбопытствовал паренек, быстро зыркнув на него, когда они уже покинули компанию. — Да, может, — бесстрастно ответил Сюэ Ян и вдруг посмотрел на него, — когда бедра с тазом раздроблены в мясо и звук толчков издает такой почавкивающий скрип. Лицо парня резко побледнело. Сюэ Ян даже подумал, что того сейчас стошнит. — Ты… — он не находил слов, — видел такое? — Пришлось… однажды, — уже не смотря на него, сказал Сюэ Ян, — когда попал в притон для педофилов. Он до сих пор не мог забыть тот подвал. Это даже был не подвал, а какое-то подземное помещение с бетонными стенами и такими же колоннами. Вход был со двора, заваленный мусором, чтобы не привлекать внимание. Туда приводили мальчиков разных возрастов, самое меньшее — три года. Второе место — пять лет. Третье — семь. Ну а дальше… по неписанным законам дети уже были слишком «взрослыми», чтобы плакать и быть непослушными. Десятилетки входили в эти двери с незрячими от мертвой души в живом теле глазами, покорно принимая свою судьбу. То, что можно было стерпеть, перетерпеть, становилось просто тем, что можно потерпеть. А потом дальше жить… как-нибудь. Время от времени их приводили «потерпеть». Однако выход… был не у всех. Некоторые то ужасное место не покидали уже никогда, даже трупами — их утилизировали прямо в том подземном помещении. Самый популярный способ — кислота. Так поступала и мафия, крадя младенцев ради добычи органов. Потом еще был такой блогер, который нашел один такой «чан», где плавали вскрытые разбухшие тела. Правительство, само собой, заявило, что это фейк. Но Сюэ Ян знал — то была реальность. Сам он таких чанов не видел, а вот насилие… увидеть пришлось. Именно увидеть, а не пережить. Он тогда здорово попал, он не знал, кто были те люди, которые приманили его едой и обещаниями. Но в ту ночь в клетку попали двое мальчиков… он был одним из них. И выжил только потому… что его не поймали. Он зашел в тот темный ад вместе с другим мальчиком. Тот всё порывался ухватиться за его руку, но Сюэ Ян всё время одергивал свою ладонь. Потом они увидели в темноте достаточно упитанную свинью, натянувшую человеческий облик. — Идите сюда, — мерзко улыбаясь, позвал он, — у меня тут для вас горы вкусняшек… Сюэ Ян к тому моменту уже имел опыт на подобных «свиней», коих часто можно было видеть на помойках, где те выискивали сирот, и потому волосы его тут же встали дыбом. Он вырвал свою руку из ладони мальчика и кинулся бежать — прямиком во тьму. Он уже умел… видеть в темноте, а потому бежал, хорошо разбирая дорогу. Нашел развилку, кинулся вправо… услышал дальний вой собак. И сразу понял, что хуже быть не может. Собака… ах, какой же тяжелый враг. Драться с ними за еду одно, а вот отбиваться от разъярённого голодом или яростью хищника — другое. А ищейки, натренированные искать… были погибелью. К счастью, Сюэ Ян увидел какие-то вёдра и быстро кинулся к ним. Старые тряпки, пропитанные вонючим маслом, отбеливатели, мел… Сюэ Ян тут же повытаскивал это и стал лихорадочно втирать в свою кожу и волосы. Он понимал, что это отобьёт запах, собьет со следа… — А потом, — продолжил свой рассказ он, — я просидел там два дня и две ночи. А на третью ночь… узнал, что такое ад, в который постучали. И нет, это был не тот мальчик, тот, другой, был подростком. Зато кабан был тем же. Он весил… ну как центнер. Своим весом он сломал тому несчастному весь тазовый отдел, но даже тогда не остановился. Так что… Замолчал и больше не продолжил. Парень смотрел на него и слёзы уже стояли в его глазах. — Так жестоко, — тихо сказал он. — Сам я не рос на улице… — Жуткий везунчик, — заметил Сюэ Ян, — это самая счастливая ложка — не расти на улице. И в детдоме. — А ты рос? — Провел там годик. Потом сбежал. — Почему? — Детдом был привязан к синдикату торговцев живым товаром. Дети уходили на экспорт за границу, в основном страны Востока, западная Европа и, разумеется, США. Парень вдруг взорвался: — Да что это за жизнь такая! Сюэ Ян остановился. И с такой прямотой вдруг посмотрел на него, что у парня пошли мурашки по спине. — Это… — бесстрастным голосом начал он, — жизнь. За пределами смартфона. За пределами морали. За пределами… иллюзий. Мы — это кошмар, который люди не видят, не слышат и даже не хотят знать. Мы расплачиваемся за то, чтобы они жили в покое, потому что силам зла нужно кого-то пожирать… каждый день. И когда они создавали цивилизацию, они разбили её на два лагеря: те, кто пойдет на убой, и те, кто безмятежно попасется перед тем, как его забьют. Разумеется, я говорю о социальной жизни, которая из каждого высосет соки и куда раньше отправит душу на тот свет, чем тело. Ну а такого, как я, — он слегка склонил голову, — будут пожирать не скрываясь, во тьме, где рождены и они, и я. Вот только я человек, а они… уже не люди. Иногда я и сам задаюсь вопросом, сколько во мне самом от человека. Больше ли, чем от сточной крысы? Я уже не уверен. И снова пошел вперед, обойдя парня. Тот смотрел ему вслед взглядом, утяжеленным немой скорбью. Он даже подумать не мог, сколько кошмаров пришлось увидеть этому человеку, и еще больше, должно быть, пережить. И что каждый из этих кошмаров живет внутри него памятью, которую невозможно забыть. И она возвращается, сжимая и душу, и сердце. Это было уже не просто под толпу мужиков лечь. Это было… что-то пострашнее. Потому что Сюэ Ян начал свою жизнь с таких кошмаров, а не довел её до них, как парень. Однако… возможно ли было поставить между ними знак равенства? Парень не мог сказать. Каждый переживает свою трагедию, и переживает её по-своему. Кто-то, как те десятилетние мальчики с опустевшими глазами, покорно и механично идущие «перетерпеть». А кто-то… как Сюэ Ян, «недоносок», которому нечем восполнить ту неполноценность, которую дает преждевременное взросление. Он просто… был никому не нужен. Изначально. А когда понял, что за мир его окружает… утратил всякую веру даже не в перемены, а в то, что даже попав в так называемое приличное общество, где всех бед этих нет, сможет в него вписаться. Их мир… он отвергнет его, выплюнет? И как самому его принять, когда ты несешь в себе столько ужасной памяти. Твой мир уже сформировался, и ты сам… стал частью его. Так как же он сможет быть счастливым даже попав на «небеса»? Вот что его убивало. Потому что он понимал истинную трагедию, которая была не в том что мир изменится для тебя — а что ты не изменишься для мира, и даже если в него попадешь, то попросту приспособиться, морально, психологически… не сможешь. Вот в чем была трагедия. Не было способов, дороги, пути. Только… Это наталкивало на мысль. А была ли способна любовь всё изменить? Там, в этом мире, жил человек, с которым Сюэ Ян был близок в той же плотности, с которой был только с одним человеком, как и положено ребенку — с матерью. Хотя её совсем не знал, что лишь прибавляло его мыслям горечи. Хотя бы знать… а там уже не важно, какой она была, пусть даже самой последней сукой. Но хоть лицо её, имя, повадки, каким человеком она была… от кого и почему его родила. Сюэ Ян встряхнул головой. Тема родителей была табуирована в качестве защитного механизма, потому что таким людям, как он, всегда, вечно будет не хватать лишь одного — семьи. Часто такие мальчики искали то «мамочек», то «папочек». И им было всё равно, что они с ними спали. Они называли их «папочками» и «мамочками», капризничали, ластились… чтобы, когда надоедят, быть выброшенными на улицу. Но психика и тут прогибалась, и они уходили искать нового папочку или мамочку. Сюэ Ян же… до такого не доболелся. Семья… было для него чем-то недостижимым по самим законам времени, времени, которое уже ушло. А чтобы самому создать семью… да он сам был ребенком, которому было нужно, чтобы его любили. Эти дети сами не были взрослыми в той мере, чтобы заводить семьи, им самим, даже выросшим, остро нужна была опека и любовь. Они психологически не вырастали, только тело росло. Сюэ Ян думал о «нем». Тот маленький мирок в «пустом» доме… был похож на коробку, в которую складывали самые дорогие вещи, а потом закрывали, прятали глубоко в шкаф, чтобы никто не достал. Он чувствовал себя в такой коробке, и это… ему безумно нравилось. Нравилось, что есть место, закрытое ото всех и вся, где тихо и темно, и где они… только вдвоем. И ни жизнь, ни люди, ни даже время — никто не может там владеть. Это просто… спрятанная в шкафу коробка, скрытая ото всех. И это Сюэ Яну очень нравилось. Потому что… он мог плакать. И прижиматься к чужому телу. Ощущать тепло… и что ему сострадают, быть может, даже жалеют. Он вспоминал руки с тонкими пальцами, которые гладили его по голове и перебирали волосы, вспоминал дрожащий живот и трясущиеся бедра, вспоминал… задушенные всхлипы, свои и его. Этот человек… был безумен в своей доверчивости, больной в своем молчании. Он же его, получается… принудил. Но почему-то, по какой-то причине… — Сюэ Ян? — парень коснулся его плеча. — Что с тобой? Сюэ Ян не заметил, как остановился посреди дороги. Он повернул голову, смотря на пустую проезжую часть. И в этот самый момент, когда он понял, что находится на «дороге», он моргнул и вдруг увидел вдали нечеткий силуэт… и, что было невозможным, он увидел лицо, глаза. Увидел их, а потом фокус сместился на губы, которые двинулись, что-то сказав. Звон в ушах прозвучал так, что все силы, которые бережно хранило тело, вдруг замерли и… бросились врассыпную. Тело Сюэ Яна задеревенело, глаза стали больше. Звон… тишины. Стылой… как сама смерть. И холодной… как ночная мгла. «Что я… — только и подумал он, — здесь делаю?» Звук хрустнувшей ветки, звук гравия, звук… дыхания. — Я здесь… быть не должен, — глаза Сюэ Яна так и не мигали. — Сюэ Ян? — Меня здесь не должно быть, — пораженно продолжал он. — Почему… почему я здесь? Меня здесь не должно быть, только не снова! Дорога. Она растекалась как река, спешащая к морю, но так его и не достигнувшая. Сюэ Ян утратил ощущение того себя, кого знал, и упал в темень такой глубины, где понимал только то, что он не должен… не должен быть на дороге, что он не хочет, что так не должно быть. Меня здесь не должно было быть!!! И вдруг, сорвавшись с места… она начала бежать. Тьма рассекала её, словно ножами, платье трепалась из-за бега на такой скорости, согнутые в локтях руки неистово ныли, будто внутри не было ничего, ни костей, ни плоти… лишь одна пустота, как и у тех рук, которые были сделаны учёным для человека, вместо сердца у которого было печенье. Но он умер, руки разбились, и всё, что осталось несчастному… это лишь лезвия. Лезвия вместо рук. Тьма всколыхнулась, и юбка подола сменилась на затянутое на талии ханьфу. Теперь уже он бежал, и бежал очень быстро, рассекая собой стылые влажные туманы, бежа по пустынным улицам, в которых уже давно иссохла жизнь. Вбежав в дом, едва ли на ходу не снеся дверь, он кинулся в большую комнату, кинулся к… гробу, на который падали тусклые тени угасающего очага в печи. — Они идут, — колдун задыхался, его пальцы до побеления вцепились в край гроба. Тот, кто в нем лежал, был неподвижен и холоден, его губы покрывала трупная синева. Отдышавшись, но всё равно еще спешно дыша, колдун смотрел на стягивающую глаза повязку. Его взгляд был глубоким, смотрел он так, словно впитывал этого мертвеца в себя. — Я защищу тебя, — и тревожно, и мягко, и твёрдо сказал он. — Вот только… их много. Их больше, чем я рассчитывал. Этот некромант… при жизни он умудрился окружить себя стариками и детьми, очевидно чувствуя превосходство своей силы, которая смогла бы всех защитить. Но не смогла, зато простелила им всем дорогу в ад. А теперь он поумнел и окружил себя теми, кто сможет его защитить. Это плохо, понимаешь? В своей прошлой жизни он был высокомерен, и оттого глуп. Зревший так далеко в своем мастерстве, но не видящий ничего под своим же носом. Он снова всмотрелся в труп. — Но этот некромант — наша последняя надежда, — тихо сказал он, — и мне придется отбить его. Это будет очень… нелегко. Они пришли убить меня и забрать тебя у меня… разлучить нас. Но не бойся, я защищу тебя, спрячу. Они не найдут тебя. А когда я выгрызу у этой шайки воскресшего некроманта, тогда и ты… воскреснешь. Он воскрешал при жизни, смог даже себя воскресить… так почему тебя не сможет? Но их много, понимаешь? Там, с ним… тот прославленный заклинатель. У него большая сила и тяжелый меч. Он умен, талантлив, хладнокровен… первоклассный убийца из него получился бы, как думаешь? Мертвец не ответил, а он уже давно и не ждал никаких ответов. Замолчал, сглотнул вязкую слюну… и уложил половину лица на край гроба, согнув в локтях руки. — Я защищу тебя… — как заговор повторял он, закрыв глаза. — Не бойся, ничего не бойся. Я защищу тебя, я верну тебя. И всё будет… как раньше. Дымчатые переливы снова поглотили всё. Растворились стены, растворился гроб… и человек, к нему прильнувший. Взамен этого во тьме очертились образы другого места, где тьма была четырьмя стенами, где внутри этих стен была… дорога, на которой, окровавленная и неподвижная, лежала женщина. Руки не было, грудь пробита, на лице раны. И кто-то выл над ней, держа в своих объятиях. Плакал… и выл. Нечеловеческим голосом… и с глазами цвета луны. — Пойдем, — Сюэ Ян вдруг резко взял парня за руку, — надо уйти с дороги. — Что? — Надо уйти с дороги! — довольно грубо рявкнул Сюэ Ян. — Надо уйти, уйти, надо уйти с дороги… — Сюэ Ян… — он так тащил парня так, что тот начал сопротивляться, — мне больно, Сюэ Ян… — Ты что, не понимаешь?! — резко обернулся Сюэ Ян. В глазах его был страх. — Надо уйти… уйти с дороги. — Да почему? — тоже воскликнул парень. И тут вдруг Сюэ Яна словно бы осенило. — Здесь проезжают шестерки синдиката, — вдруг сипло сказал он. — А еще… этой дорогой пользуются руководители «Белых»… клана Лань. Лицо парня резко вытянулось. Панический страх, перемешавшийся с непоборимым ужасом, запечатлелся в его расширившихся глазах. Клан Лань… и лишь услышав о Белых, парень затрясся, как лист, и вдруг забился в такой дрожи, что, чтобы сдвинуть его с места, Сюэ Яну пришлось за обе руки его тащить. Он увидел это перепуганное лицо и в который раз для себя понял, что когда ломают изначально слабых, это выливается лишь в один аспект жизни — катастрофу. И она красной нитью прошивает собой любую отрсль жизни, в которой человек будет жить, будь то работа, отношения… и даже интимная жизнь. Эта катастрофа отравит всё, как яма она затащит в себя и задушит на корню любой порыв что-то изменить. Так и этот несчастный парень, которого сломали, больше никогда не сможет адекватно или хотя бы мирно жить. Везде его будет преследовать эта катастрофа, будет как магнитом притягивать в его жизнь беду. Для него… это сильнее всего соотносилось именно с интимом, потому что он получил травму именно на этой почве. И, скорее всего, так и будет постоянно этот травмирующий опыт проигрывать, потому что с чего тот начался, то и будет притягивать. Этот Лань Ванцзи… сломал ему и жизнь и его самого. И с какой целью он ищет его… Сюэ Ян не мог однозначно сказать. Но вот, что мог… так это не выдать парня. И спрашивал себя, изменит ли своему решению, если этот последователь культа смерти приставит нож к его горлу…