Пустой дом (The Road)

Когда он его «убил», то принес обратно в дом. Он нес его на спине, и ноша эта была тяжелой не столько из-за веса самого тела, сколько… из-за веса той трагедии, которая вместе с этим телом легла ему на плечи. Хрипя, он нес его на своей спине… раз через раз сильнее сжимая руки. Лань Сичэнь нес Вэй Усяня, нес с невидящим, опустошенным взглядом. Ноша эта казалась ему ношей самой смерти, вот только смерть приводит в исполнение волю небес, а он… чью волю исполнял? Его брат находился во тьме… и эта тьма погрузила город во мрак. Он зажег на столе свечи, бросился сооружать ритуал. Хотел воскресить то, что невозможно было вернуть к жизни, но перед тем… обтер его лицо мокрой тканью, чтобы смыть грязь. Лань Сичэнь смотрел на обескровленное, белое как у трупа лицо бессознательного Вэй Усяня, и сердце наполнялось скорбью. Лань Чжань не приходил в себя и не придет еще много дней. И Лань Сичэнь не знал, насколько сильно дедушка его «травмировал», хватило ли этого, чтобы Лань Чжань потерял свою личность, или же… последствия будут еще хуже? Такие как, скажем, у их отца. Но видят боги, Лань Хуань считал, что так было бы даже лучше, потому что… надежды на успех не было никакой. Когда ритуал не удался, он, сопротивляющийся этому осознанию с безумной силой, наконец-то не смог сдержать своих чувств. Он закричал и стал разрушать всё вокруг себя. Он крушил и ломал всё, что попадало ему под руку, он кричал и метался, как зверь в яме. Слезы стекали и… капали Вэй Усяню на губы. Лань Сичэнь надеялся, что это масло заживит ему раны… и приведет в чувство. Вэй Усянь так искусал свои губы, что странно, что с такой силой сжатия зубов и вовсе их не откусил. «Господин Вэй, — Лань Сичэнь даже перед бессознательным Вэй Усянем не решался говорить вслух, — мы так жаль…» Боясь, что он придет в чувство… он торопился его очищать. Раздев донага, скользил влажной надушенной тряпицей по его телу, делал это в полнейшей разрухе вокруг. Целыми остались лишь стены, да и то не все. Бережно протирая даже между пальцами, он, казалось, погрузился в какой-то транс. Его глаза совсем не мигали… потому что он сошел с ума. Да… Вэй Ин сошел с ума. Он очнулся на утро следующего дня и пробуждение это… огласилось криками. Его не могли успокоить, он… хватался за свою голову и кричал, при том что его даже никто не слышал. Эти состояния нападали на него даже рядом с ним. Вот он обтает его, а вот уже кричит. Покидая дом или будучи внутри него, эти крики не давали ему покоя. Он… кричал так, словно его убивают, убивают его душу, которую… разломали на куски. Вэй Усянь не давался ни уговорам, ни просьбам, ни даже слабейшему повышению голоса. Он… только кричал и забивался в угол. И мямлил что-то несвязное. Лань Сичэнь видел это и от зрелища хотелось разорвать себе грудь. Лань Чжань не приходил в себя, и каким он очнется Лань Сичэнь не знал. Дедушка был мертв, руководство кланом теперь перешло старшему сыну семьи. А младший… стенал от горя и утраты. Обхватив руками голову, низко её опустив, он, сидя на полу, раскачивался. Рядом был гроб, в котором лежал труп в белом ханьфу и с метёлкой в руке. Труп был в отличном состоянии, ухоженный и чистый, застывший, точно воск. Весь гроб был исписан письменами, даже крышка. Он же сидел рядом и либо вот так раскачивался, либо выл, либо, не мигая, смотрел. Мог сидеть так часами, мог бы даже и днями, если бы не естественные нужды, которые он, быть может, даже игнорировал бы… но он не мог позволить себе запятнать как-то место, где находился этот гроб. Но позднее он всё же… смог приблизиться к Вэй Усяню, который плакал и тихо выл о помощи. Лань Сичэнь не знал, что сказать, он лишь хотел, чтобы Вэй Усянь хоть немного пришел в чувство. И он не мог выпустить его, пока не очнется Лань Ванцзи. Он не мог… сделать что-то для этого человека, пока свое слово не скажет его брат, ведь если он отпустит его сейчас… то велика была вероятность воскрешения. Он думал об этом. Спустя тринадцать лет, узнав, что великий некромант прошлого жив, он, могущественный колдун в этом времени, решился поставить на кон всё, включая риск лишиться собственной жизни, лишь бы… оживить тело, над которым страдал и мучился тринадцать лет. Он был готов рискнуть всем… но только не им. И поэтому Вэй Усяня не отпускали, он был заперт в комнате. На четвертый день он наконец-то соблазнился едой и стал жевать паровые булочки. Это обрадовало Лань Сичэня, потому что до этого Вэй Усянь ничего не ел, даже почти не пил. Его обслуживали только женщины, но и при виде женщин он кричал. Друг Лань Сичэня, тот самый снайпер, который и спас их от неминуемой гибели, решился завести разговор в отношении… пленника. — Что же с ним теперь будет? — тихо спросил Мэн Яо. — С кем именно? — мрачно протянул Лань Сичэнь. На этом Яо и закончил. Трагедия… просто ужасная трагедия, поражавшая воображение. Лань Ванцзи не приходил в себя, а Вэй Усянь… сошел с ума. И насколько с ума мог сойти Лань Ванцзи… внушало страх. И вообще… «он» ли проснется, или то, что поднимается из пепла того, что сжег старик? Лань Сичэнь готов был рвать себе кожу до крови, так ему было больно. Он оплакивал брата, оплакивал его ментальную и физическую травму. Его рука… о боже, как же была искалечена его рука. Врачи оценили останки и пришли к выводу, что пришивать… попросту нечего. Они собрали и попытались сжить сами пальцы, но там были в кашу растрощены кости. Рука с такими пальцами… просто не будет функционировать, и велика вероятность, что тело отторгнет их, начав процесс абсцесса. Тогда Лань Сичэнь послал письма в ведущие институты мира, дабы началась работа по сооружению высокотехнологичного протеза. Он хотел, чтобы сделали такой, при котором Лань Чжаню не нужно было бы отсекать то, что осталось от его руки. Что же касалось других, более «земных» вопросов со стороны Вэй Усяня… то всё было очень сложно. Как оказалось, одна из ветвей, а именно клан Цзян, когда-то тайно послали шпионов, думая, что они им верные люди… но те преследовали свои цели. Клан Цзян потерял и друзей, и «это». Даже сам Лань Хуань не знал, о чем речь и что же за предмет такой, который даже дедушка называл «это». Знал лишь, что оно как-то помогает делать из людей послушных, бесприкословных, идеальных убийц, по сути живых мертвецов, исполняющих волю своего господина. «Это»… Таинственный предмет, который украли Цаньсэ Саньжэнь и Вэй Чанцзэ. И Цзяны, которые разыскали их сына и все эти годы держали при себе. Лань Сичэнь прекрасно понимал, что с исчезновением Вэй Усяня Цзяны начнут копать… и лишь вопрос времени, когда они докопаются до того, кто клан Лань каким-то образом с этим связан. Разумеется, это не могло не погружать в отчаяние. Дедушки больше нет, и скоро в их клане начнется раскол, потому что передача власти не была осуществлена законно, это была традиция даже кровным отпрыскам устраивать церемонию по передачи власти. Без неё даже законный сын считался узурпатором. Лань Хуань понимал, что в одиночку не выстоит, ведь сохранять авторитет и силу можно лишь при помощи… авторитета и силы, а обычно для такого главы использовали власть семьи, когда матери и отцы, братья и сестры составляли сильную поддержку и защиту. Но Лань Чжань не приходил в себя, опасность в виде Вэй Усяня находилась в клане. И тем более… скоро остальные кланы будут знать, что старик мертв. Сколько пройдет дней, прежде чем они рискнут сожрать останки того, что осталось от клана Лань? Ветки враждовали между собой за первенство в гонке лидерства, и теперь, когда нет такой сильной опоры, как дедушка… К тому же… произошло еще одно несчастье. Как оказалось, у Вэй Ина были не только Цзяны — у него еще и были друзья. И один из таких друзей… юношу звали Вэнь Нин, и каким образом ему удалось проникнуть на территорию клана, как ему удалось даже узнать, где прячут Вэй Усяня… но он узнал. И проник. И попытался его спасти. Он даже вывел его из комнаты… когда прямо им навстречу вышел Лань Сичэнь. Он и сам не понял, что увидели его глаза, а когда понял… рука сама потянулось в кобуру. Увидев это, Вэнь Нин по-своему понял его намерения, обернулся и кинулся к Вэй Усяню, чтобы закрыть его… когда прозвучавший выстрел снес ему верхнюю часть левого полушария. И прямо перед глазами Вэй Усяня. Тот видел, как разлетелись осколки костей и ошметки мозгов. Кровь попала ему на лицо, а Вэнь Нин упал… еще живой, но критично истекающий кровью. Огонь… обрушился снова. Но теперь это был приближающийся огонь «осени», который должен был выжечь то, что оставило после себя лето. И выжечь не здесь, не рядом с этими людьми. Сжигать… он будет в другом месте и с другими людьми. Вэй Усянь не помнил, как снова оказался в комнате. Не помнил, как его оглушили собственные крики. Не помнил… кто он такой. Лань Сичэнь был в ужасе. Его не столько интересовала травма Вэй Усяня, которую он ему ненамеренно усилил, сколько то, как тот человек проник на территорию их семьи и при этом остался незамеченным, так близко подошедший к тому, чтобы высвободить Вэй Усяня! Уже гораздо позже он узнает, кто был шпионом: это был его лучший друг — Мэн Яо. Это расследует не кто иной, как… Лань Ванцзи. И он заставит своего родного брата убить этого человека собственными руками… и Лань Сичэнь сделает это, после чего проклянет всё: небеса, богов и людей, из-за которых они с братом оказались в этом… аду. Вэнь Нин был застрелен, Вэй Усянь сидел взаперти, а Лань Ванцзи так и не приходил в себя. Лань Сичэнь боялся. Боялся, вопреки тому, что точно был уверен, что дедушка не успел подключить Ванцзи программу наёмника, что была создана лишь травма, как старт, но не было остальных действий, которые создали бы вторую личность. Но… травма всё же была, и немалая: надругательство над Вэй Усянем, хотя Лань Ванцзи его и любил; правда о том, что они братья, еще одно надругательство, физическая травма, ток, еще травма… было от чего сжать голову руками и умолять богов никогда не рождаться в этом мире. Лань Сичэнь боялся. Вэй Ин оказался им братом, что хуже — максимально родным братом, ведь их матери были близнецами. Можно сказать, их всех действительно породила одна утроба, а это… было просто кошмарно, учитывая факт того насилия. И ладно бы любовь — но ведь Лань Ванцзи взял его силой. Это и так нелегко было пережить, ведь Вэй Усянь тоже его любил… но как пережить тот факт, что они, оказывается, родные братья? Старший Лань понимал — Вэй Ину не справиться. Он тайно наблюдал за ним и по его поведению понимал, что юноше не справиться. Да и… что теперь с ним делать? Отпускать его Лань Сичэнь остерегался, и не только из-за брата. «Это» — вот что теперь занимало его мысли, ведь он понимал очевидные вещи, а именно то, что раз уж в клане есть крыса, то другие семьи теперь будут знать, что Вэй Ин — ключ, выживший наследник четы, которая присвоила себе этот, по всей видимости, ритуально-технологический предмет. И только Вэй Ин может пролить свет на местонахождение предмета, называемым «это». Хотя каким образом и знал ли вообще юноша о таком предмете… Лань Сичэнь не знал и ввиду нестабильного психического состояния Вэй Усяня выведать не мог. Но дело яснее ясного: если узнают, на него пойдет охота, а клан Лань ныне ослаблен из-за смерти старого главы. Новый же глава… был в отчаянии. Однако не таком, чтобы сдавать свои позиции. Но уж чего Лань Сичэнь точно никак не мог предвидеть, так это того, что в одну из ночей двери спальни его матери откроются, а поскольку не было охраны, то некому будет об этом и доложить. Ночь была лунной, и Вэй Усянь, зажавшись в углу, тихо постанывал. Он всё держал руками свою голову, выпучивал глаза и никак не мог выйти из того самого дня. Он качался вперед-назад, сжимал ногти на коже. Он боялся… и уже плохо понимал, кто же он такой. Лань Ванцзи… уничтожил его. Он убил любовь Вэй Усяня, нанеся его чувствам непоправимый урон, а последующие события разрушили всё, чем Вэй Усянь жил, его собственный мир, не говоря уже о надеждах и мечтах, эмоциях и желаниях. Узнав, что Лань Ванцзи его родной брат… Вэй Усянь утратил связь с тем собой, которого знал — так сильно был травмирован. И стал уходить в… другую реальность самого себя, ту, которая смогла бы это пережить, но еще не знал, не знал, о бедный человек, что уходя в реальность/личность, которая может пережить такой удар, необходимо будет… снова и снова эти удары причинять. Чтобы эта личность не уходила из сознания, чтобы через неё переживать всю боль реальности, а себе оставляя лишь забвение сладких снов. Можно сказать, в ту ночь нанесенные травмы привели к слому сразу двух людей. Лань Сичэнь пережил удар целостней, потому что сохранил ясность ума, хоть и впал в эмоции. И вот Лань Ванцзи и Вэй Усянь… сломались, поскольку было уничтожено то, через что они раньше смотрели на мир, а именно через добро, мечты… любовь. И сейчас, пока сидел в комнате, Вэй Усянь сходил с ума. Когда те охранники его насиловали, раскол сознания уже был произведен, и самого Вэй Усяня в тот момент не было… а был другой Вэй Усянь, тот, который принял на себя этот ад. А вот оказавшись в комнате, да еще и в одиночестве, прежний Вэй Усянь снова вернулся и… все воспоминания вернулись тоже. На тот момент он еще не знал… не знал, что убежать от этого кошмара в другого себя можно только… через повторение травмы. Она должна постоянно повторять себя, чтобы другой Вэй Усянь взял на себя не только все эти удары, но и память прошлого, все эмоции. А для этого… насиловать нужно было снова и снова. И физически травмироваться. Но Вэй Усянь еще об этом не знал, хотя уже мысленно искал способы побега в себя. Вернее, от этого кошмара, но так как физически не было бежать, то… И, конечно, он никак не мог знать, что слишком глубокое погружение в другую реальность (и другого себя) влечет за собой последствия… полнейшей потери изначальной личности. Чем глубже погружение, тем уже мост возвращения назад, тем мрачнее дорога, ведущая к началу. Он попросту не знал, как работает «переход». Его разум был надломлен, мысли потрескались, чувства извратились. Безумные нападения памяти выжигали его живого, рвали и кусали — он не мог этого остановить. Снова и снова… боль, боль, боль! Лань Ванцзи, которого он любил; Лань Ванцзи, принудивший его, взявший вопреки всем просьбам, мольбам, слезам; Лань Ванцзи, оказавшийся его братом… и тот старик, поведавший такое, что разбило весь Вэй Ина мир. Жить прежним собой было попросту невозможно… потому что не на чем было — они уничтожили его мир, а вместе с ним и его самого. Некуда было вернуться — нечем было вернуться! Вся прежняя жизнь обратилась руинами, вся вера, вся любовь… была раздавлена. И, разумеется, жить прежним сознанием Вэй Усянь уже не мог. Ему оставалось только… «Иди к нам…» Он замер. Глаза его остекленели, губы дрогнули. Он поднял голову, видя в углу полумрака… тень. Она не двигалась. Но затем, кажется, открыла свои глаза, потому что… сверкнули два отсвета чего-то стального, почти белого… как звезды в хлади ночного неба. «Иди к нам…» Багровый пик. Холмы, с насыпями могил. Ущелье, источающее мрак… и еще живой в них человек, которого задушила сама Тьма. «Иди к нам…» Сердце Вэй Усяня заполошно билось. Но он не двигался. Тень тоже. Она высилась, была непривычно широкой в плечах и туловище, будто там была какая-то одежда… топорщаяся, как мех. От головы, качаясь, изгибалось что-то, похожее на волосы. «Иди ко мне…» Вэй Усянь моргнул и вместе с движением его ресниц на щеки упали слёзы. Ему показалось, что он услышал голос… но такой добрый, почти просящий… во всём своем тембре сочувствующий ему. «Иди ко мне…» Ему показалось, что это зовёт его мама. Тень шевельнулась, а за ней… Вэй Усянь увидел человека, которого не мог знать, но совершенно точно знал. Лиловый лицом, с посиневшими губами, с окоченевшей кожей… за спиной тени стоял Вэнь Нин, но не такой Вэнь Нин, которым Вэй Усянь его помнил: подпоясанный широким старинным поясом, в таком же старинном одеянии, с длинными, собранными в хвост волосами… и глазами, смотрящими в никуда. Он стоял за спиной тени, покорный и послушный, так же покорно и послушно следующий за ней. — Иди ко мне, — что-то потянуло к нему руки, красивые светлые руки, прямо как… у мамы. И стало на него смотреть глазами полными жалости, боли… любви. — Иди к нам… Человек в ущелье задергался, когда сотни рук через спину проткнули ему грудь. Кровавая река под ним всколыхнулась, ударились друг на друга пошедшие волны… кровавый выплеск накрыл несчастного, вливаясь в его вены, выдавливая его живую кровь. И тот, кого позднее назовут самым могущественным некромантом своего времени не смог такую боль стерпеть: он закрыл глаза, и разум его помутился. Всё, что он знал, всё, чем он жил… больше не могло существовать. Он закрыл глаза, позволяя тьме унести его сознание, а когда глубина стала такой, что никакой воле из неё не выбраться… глаза распахнулись, зияя безднами из крови и мрака. Губы Вэй Усяня задрожали. Он плакал. Тень приблизилась и обняла его. — Я тебя не брошу, — сказала она, — не покину, не оставлю. Мы с Вэнь Нином всегда будем рядом, всегда защитим. — Вэнь Нин мёртв, — прошептал Вэй Усянь. — Он жив, — ответ был однозначен в своем произношении. — И всегда будет рядом… тебе лишь позвать стоит. — Спаси меня, — тонким, полным слёз голосом зашептал Вэй Усянь. Его голос стал ломаться, его плечи мелко задрожали. — Умоляю… спаси меня. Так больно… мучительно. Ему не ответили. Вместо этого тень отстранилась, всё еще держа ладони на его плечах и Вэй Усянь увидел… лицо, которого прежде не знал. Но… что за диво было это лицо! Большие черные глаза, густые брови, губы оттенка пламенного угля… и улыбка, в которой хищно острились продолговатые клычки. — Ну конечно, — лицо улыбалось. Теперь ладони уже были на щеках Вэй Усяня. — Я заберу от тебя эту боль. Не бойся… больно больше не будет. Вэй Усянь не моргал, лишь слезы немо стекали по его белым щекам. И ласковые пальцы касались этих слез, слегка размазывая их по светлой коже. Потом лицо приблизилось и Вэй Усянь больше ничего не помнил. Только то, как его губ касались другие, слишком мягкие и теплые, чтобы быть сном… И вот тут… дверь его клетки неожиданно открылась. — Вэй Ин? — голос был незнакомым, но Вэй Усянь, до этого сидевший неподвижно, оторвал руки от головы и поднял взгляд. Там, в дверях, опоясанный лунным светом стоял какой-то мужчина с длинными волосами и в светлом халате. — Это ты, Вэй Ин? Вэй Усянь замер. Его глаза наполнились слезами, а сердце подскочило в груди. В один момент человек в белом, окутанный лунным светом, носящий длинные волосы, возник перед ним как… явление, и прошлое, забытое и утерянное прошлое вырастило на его спине крылья. Вэй Усянь… полетел к этому человеку, что был окутан лунным светом, был в белой одежде и с длинными волосами. Так знакомо… и сандалом пахнет. Он кинулся к нему в объятия, и тот подхватил его, заключив в своих. В один момент время замерло, боль умерла, а сердце… обратилось в маленький юньменский колокольчик, тихо звеневший в пограничье между миром прошлого и миром настоящего. — Вэй Ин… — его тонкие пальцы, шершавые, но нежные, касались его заплаканного лица, и Вэй Усянь смотрел в глаза цвета горечи и тоски, этих туманов на фоне бронзовых гор. — Тебе нужно бежать. Он взял его за руку и начал идти, ведя их через сад. Вэй Усянь потерял себя настолько, что едва шел, и всё, чего хотел, это никогда не отпускать эту руку. Он видел лишь длинные волосы, видел светлый халат… и лунный свет, падающий на высокие каменные стены особняка. — Вот, — тайная калитка, находящаяся в саду, была открыта этим человеком. — А теперь иди. Вэй Усянь смотрел на незнакомца. — Я не хочу, — дрожащим голосом сказал он. Глаза его сверкали от влаги. — Я хочу остаться с тобой. Незнакомец улыбнулся. — Но ведь такое… — его улыбка таила в себе боль, — уже было. И всё закончилось плохо. — Нет! — Вэй Усянь вцепился в него дрожащими руками. Его чувственные губы, искусанные от нервов губы, призывно краснели, а в глазах была влажная дрожь. Он смотрел так любовно, как только и может смотреть боль, рожденная в долгой разлуке. — Не гони меня, умоляю. Спрячь меня. Убей и спрячь воспоминанием в твоем сердце — я буду там жить, хотя бы там буду! Лишь бы подле тебя, лишь бы рядом с тобой… всегда. Ночь, лунный свет… и совсем другое время. Юноши стоят на высокой стене и перебрасываются ударами мечей. Ночь, кровавая луна и снова стены. Но теперь уже между юношами, и стены эти — рок войны, рок еще юной, тайной любви. Ночь… и луна в саду из роз. Двое смотрят друг на друга и не могут поверить, что всегда, всю жизнь так сильно друг друга… любили. И сколько боли и страданий, сколько времени, но… снова вместе. Всегда… вместе. Никогда вместе. Сердце Вэй Усяня было разбито. Незнакомец мягко убрал его руки, но обнял пальцами его щеки. — Я тебя люблю, — сказал он, смотря в его влажные глаза, но видя в них не ту серую синеву, которой был цвет глаз Вэй Усяня, а стальную серость, близкую к темному серебру. Такой цвет глаз… был у другого человека. — Я ведь… теперь я правильно поступаю, Вэй Ин? Теперь… я поступаю правильно? Ответа не было. И Вэй Усяня тоже. Он никогда не спрашивал отца, не успел просто, почему его домашнее имя столь… женское. — Так ты теперь мой брат, — яркий женский голос звучал со смешинкой и светом. — А ты теперь моя сестра, — сказал Вэй Чанцзэ. — Верно я говорю, Цансэ? О, или лучше сказать… — он и сам улыбнулся, — моя тайная жена? Девушка расхохоталась, да так заразно, что подхватили и все остальные. — Не преувеличивай свое значение, — в шуточной манере повела её сестра. — И не подумала бы, — сказала она. — Я ведь прекрасно понимаю, что так безопасней, и если я возьму фамилию твоего мужа, то в случае на нас охоты в первую очередь нацепляться они на меня. Это правильно, тем более, что ты беременна, а я не прочь побегать. А тебе нельзя, тебе ребеночка надо беречь. Так теперь я… — она соблазнительно улыбнулась. — Вэй Ин! — Цансэ несильно дёрнула её за косы. — Хватит так смотреть, это мой муж. — Но как же?! — аж приложила руку к сердцу. — Это же я Вэй! — Вэй Ин! Да, всё было именно так. Вэй Ин… так звали маму Лань Сичэня и Лань Ванцзи. И именно так назвали и самого Вэй Усяня — такова была воля его матери, сказанная Вэй Чанцзэ в тот же день, когда был совершен успешный набег на место, где хранилось «это». Сама бы она не пошла… но так совпало, так сложились обстоятельства. Реагировать нужно было немедленно, ведь «это» постоянно перемещали. А тут такой шанс! — Если у нас будет девочка, — говорила Цансэ, — мы назовем её в честь моей сестры. — А если мальчик? — спрашивал Вэй Чанцзэ. — Но мне так хочется девочку… Лань Цинхэн смотрел на открытую калитку, за которой исчез(ла)… Вэй Ин. Смотрел и… невиданной силы покой наполнял его измученное сердце. Да, это он «восстав из мёртвых», очнувшись ото сна побега в глубинные дали собственного сознания открыл дверь, за которой держали Вэй Усяня. Притом, когда Вэй Усяня выводил, он не видел, как на траве лежали трупы тех, кто его охранял, ибо в чьих силах остановить его, Лань Цинхэна, лучшего убийцу клана, его старшего сына и до сих пор законного главу, ведь дедушка был лишь регентом, замещающим настоящего главу во время «отсутствия». Идя по лунной дороге, он пришел к своей Вэй Ин, открыл дверь и вывел её из того заточения, в котором, как он когда-то думал, сможет её спасти. — Теперь… — он всё так же шел по лунной дороге в пахнущем цветами саду, — я поступил правильно? Вэй Ин… я сделал всё правильно? Он тоже это чувствовал… ту силу, которая подвела отца и сына к тому, чтобы никогда не поступить правильно. И вот, идя по лунной дороге, отпустив «Вэй Ин», дав ей сбежать, он наконец-то был в радости, тихой и смиренной, считая, что наконец-то поступил правильно. Однако это была не его Вэй Ин… и то что он сделал, в дальнейшем приведет лишь к большим бедам. Но сейчас он шел — его время подходило к концу. Вэй Ин, так долго сидевшая в заточении его сердца… наконец-то свободна. Годы и годы он, обесточенный её потерей ломал голову, как же повернуть время вспять, как «поступить в тот день иначе»! Чтобы всё исправить, чтобы всё… вернуть. И её… в тот мир, в тот час, момент, секунду, когда они увидели друг друга и всё в сердце Лань Цинхэна… запело. Она любила петь и пронесла это через всю жизнь… и никто не знал, что и он пел, вот только… пение умерло вместе с ним. Но сейчас… его время наконец-то подходило к концу. Солнце заменило луну, деревья стали выше… и вот на одном из них, растущем на университетской аллее, он увидел её… воплощающую собой саму его жизнь, его душу, сердце… любовь. Она сидела на раскидной ветви, улыбалась ему… и протягивала руку. Лань Цинхэн, улыбаясь, направился к ней. Она так улыбалась к нему, ждала его… а он шел, почти плыл, готовый идти за ней куда угодно… Нога Лань Цинхэна сорвалась, и он упал в неглубокий водоем. Но он не видел этого, не понимал. Вместо воды, он, молодой и красивый, упал на руки Вэй Ин, которая подхватила его, обняла… и улыбалась. — Мне так нравится, — тихо прошептал он, — так нравится твоя улыбка. И я всегда хотел это сказать, всегда эти билось у меня вот тут, — он приложил ладонь к своему сердцу. Его глаза, полные невинной и чистой любви, сияли как северные звезды. — Вэй Ин… Её губы мягко и медленно разошлись в солнечной улыбке. Свет… свет заливал всё вокруг, а он держал её руки, чувствовал её тепло… на своих губах, которых она касалась своими. Больше не было боли, больше не было разлуки. Лишь свет, солнце, ветер… и любовь. Тело Лань Цинхэна обнаружили утром, в искусственном пруду. Он был неглубоким, но мужчина лежал в нем лицом вниз. Слезы стекали по лицу Лань Сичэня, когда, стоя в том же пруду, он, мокрый по пояс, прижимал к себе тело родного отца. Он… плакал, потому что на губах Лань Цинхэна была улыбка. — Отец… — шептал он, — при жизни вы совсем не улыбались, никогда. В каком же лике явилась к вам смерть, что вы так… счастливы. Лань Цинхэн умер красивым. Это был немыслимо, но его лицо словно бы помолодело, хотя в своём коматозе он выглядел куда старше. И Лань Сичэнь знал, что это именно отец открыл дверь Вэй Усяня, понял, кто выпустил юношу. И не знал, как сказать об этом Лань Чжаню… который открыл глаза в утро обнаружения тела их отца. Две вещи не знал, как сказать: что умер их отец и что… сбежал Вэй Усянь. И… он совсем не знал «каким» проснулся его брат. А проснулся он… мёртвым.