Пустой дом (The Road)

Крики… их было так много. И шёпот… шёпот тоже был. Лился и лился… казалось, возле самых ушей. Но пронзал далеко не уши. Потоки воды лились и лились, словно растаявший лёд, словно жидкое пламя. Топит… топит. И там, лежа на дне вырытой для него могилы, человек, которого туда столкнули, едва приоткрыл глаза. И увидел над собой не небо… а бездну. Она склонилась, окутанная мраком и тьмой… и длинными, спадающими вниз волосами, по которым стекал этот жидкий огонь. Темноте вместо лица — не различить черт. И глаза… как два огонька в адской ночи, холодным отсветом пытают. По отсвету этому можно было различить — они жаждут убивать. И убьют. Скрипнула крышка гроба. Дождь продолжал идти. И когда человек в могиле стал чуть больше приходить в себя, тот, другой, который смотрел, согнулся в спине, и, убедившись, что пришли в сознание, с силой захлопнул крышку, погружая еще живого человека во мрак сколоченной из дерева труны… Сюэ Ян подорвался так, словно бы его за саму душу ухватили длинные когтистые руки, в намерении вырвать эту самую душу. Закричав, он не сразу понял, где находится, слыша лишь как собственное сердце бьется где-то в голове. Страх, ужас… неугомонная паника. Во сне он обнаружил себя лежащим в той могиле, а над собой человека, который жаждал его закопать. Те отсветы в его глазах, холодные и стальные… и подумалось только одно: что-то живое в чем-то давно умершем. Ненависть… неописуемая. И настолько живая, что живет даже в мертвом сосуде… тела? Души? Времени? Кто-то, кто ненавидит настолько, что, будучи мертвым, всё равно продолжает жить. Вот это-то и привело душу Сюэ Яна в такой ужас, что даже осознание того, что тебя закапывают живьем, всё равно шло вторым. Этот человек… тащил его через лес, тащил, казалось, мертвого… но Сюэ Ян был жив! И тот человек это тоже понимал! Он словно ждал, без звуков и движений ждал, когда он появится на той дороге… один. И он появился. А потом забрал его, начал тащить туда, где уже была вырыта могила. И сбросил… чтобы закопать. А дорога… почему пустовала дорога? Так ведь… не должно было быть. Словно тенью чёрной там притаилась страшная ненависть, стальная и холодная, леденящая душу и разум страхом, болью и ужасом. Кто-то с настолько сильным чувством ненависти, которое его самого подняло из могилы, в которую его загнали… Сюэ Ян снова закричал. Он схватился за голову, а потом в панике начал стряхивать землю с рук и груди. Но земли не было. Он понял, что находится где-то в полумраке, но… теплом. И сухом. Не было дождя, не было отсветов этих мертвых глаз, сияющих из удушающего мрака. И… под телом была мягкая кровать. — Где я?.. — первый вопрос, слетевший с его сухих губ. — Что это за место? Начал осматриваться, вертя головой, и вдруг замер. Он был… голым. Мгновенно сердце Сюэ Яна подскочило к горлу, а от чувства ужаса даже свело почки. Он до побеления сжал своими пальцами одеяло и так же мгновенно покрылся холодным потом. Жар слёз уже поступил к глазам. Он подумал… что его похитили. И сделали «это» с ним… всё же сделали. Столько лет он от такой участи бежал. Неужели… не смог? Тяжело дыша, Сюэ Ян отбросил одеяло и начал рассматривать свое тело. Синяков, царапин, ушибов… не было. Никаких следов. Поясница, анус, член — ничего не болело. На руках и ногах ни следа от пут или наручников. Лицо вроде тоже без ушибов, во всяком случае лапая его Сюэ Ян не ощущал никакой дискомфорт. Но он не узнавал спальню, не узнавал запахи. Он… здесь никогда не был. Так кто же его сюда привел? И зачем? У него не было друзей или компании… да даже не с намерениями помочь, а с такими хоромами! Осматриваясь, Сюэ Ян понимал, что находится в чистом ухоженном доме если не высотки, то семейного блока. Но даже с учетом того, что тело было нетронуто, а вокруг не было опасности, Сюэ Ян всё равно стал вырываться из этого приютившего его мира. Из-за страха. Потому что… всегда жил только страхом. Тот его оберегал, уводил от беды… защищал. Если не бояться в мире, в котором жил он… то долго не проживешь. И в тот момент, когда он попытался встать с кровати, ноги… отказались ему служить. И только тогда Сюэ Ян понял настолько… слаб. Он был в ужасе, он снова осмотрел себя. И вдруг обнаружил крохотный, успевший затянуться след от иглы на изгибе локтя. Холод снова поднялся по телу и ударил прямиком в голову. Так его… обкололи? Поэтому боли нет? Но эта слабость… Жутко хотелось есть. Сюэ Ян стал бить себя по ногам. «Давайте, давайте!» — мысленно ревел он, страшась подать голос. Он всё еще не знал, что это за дом (если вообще дом, а не комната в подвале), и кто здесь может быть. Кишки и желудок вдруг свело такой болью, что он аж взвыл, хватаясь за живот. И тут же вздернул голову, обнаружив запах, который ранее проигнорировал. На тумбочке возле кровати стояла большая кружка и две тарелки, одна глубокая, а вторая плоская. Голод — самая губительная и зловещая сила в мире, против голода слабы люди любой касты… да и вообще люди. Никому не остаться стоять перед ним на ногах. Голод… сломает любого, сломает каждого… неизбежно поставит на колени и лишит человечности. Вот почему обезумевший от истощения Сюэ Ян если и спрашивал себя, нет ли в еде наркотиков, всё равно не смог себя от неё оторвать. В глубокой тарелке была каша… рисовая молочная каша. Сюэ Ян немного замер, когда понял это. Что-то… словно очень знакомое, словно уже когда-то было. Но сейчас… всё как-то было по-другому. В другой тарелке лежали бутерброды, причем добротные, многослойные, высокие. И очень мягкие. Там было мягкое мясо, помидоры, зелень, сыр, какой-то томатный соус… Сюэ Ян набросился на всё. Кашу, хоть она и не была жидкой, он почти выпил, а бутерброды чавкал так, что проглатывал целые куски. Сжавшись у тумбочки, он поедал всё дрожащими руками и со слезящимися глазами, кусал и глотал, глотал и кусал. Тело трясло от голода — он еще никогда не ощущал такого дикого голода! Казалось, что его тело измождали много дней, что он так обезумел. Запив всю эту историю давно остывшим чаем, в котором не хватало сахара, Сюэ Ян вдруг ощутил, как в противовес желанию бежать ему стало желание сжаться под этим теплым одеялом и поспать, ибо он поел и очень перенервничал. Спать — было самым близким и мудрым решением, которое диктовало ему тело. — Где я?.. — дрожа, он слизал последние мазки каши с тарелки и продолжил осматриваться. — Кто меня похитил? Почему я вообще… почему я не дома? Память возвращалась медленно, и он еще не вспомнил, как был избит человеком в белом, как в ночь выхватился из дому из-за своего сна. И сон тоже не помнил. Вот почему, полагая, что его похитили и напичкали наркотой, Сюэ Ян переборол желание вернуться в постель, и, похлопав себя по щекам, к слову, довольно сильно, стал собирать свой разбросанный по закромам страха дух, волевым усилием не давая себе ни малейшего зазора для побега в страх и оцепенение. Так он и встал, ноги наконец-то зашевелились. Они не то чтобы онемели, они просто не смогли удержать вес его тела из-за этого… голода. И Сюэ Ян уже мысленно проклинал того человека, который его до такого состояния довел. Как бы ни страдал, как бы ни плакал о своей горькой судьбе, а неизменно Сюэ Ян всегда делал одно — ел. Ел, когда прятался, когда убегал, когда кричал от боли. Покупал, отнимал, находил — и ел. Сырое, обработанное, заплесневелое — всё ел. И продолжал есть. Жил, цепляясь за свою жестокую жизнь, смотря на неё озлобленным волком. Никогда не хотел умирать, ни за что не хотел отправляться в могилу. Вот почему тот сон его так испугал. Потому что, казалось, жестокая судьба наконец-то нашла его… наконец-то закопала живьем. Как и всех тех, кого Сюэ Ян видел завязанными в мусорный мешок или раздавленными под тушами педофилов. Детство… это источник всего. И если детство наполнено «таким»… то мало что в жизни изменит подобные корни. Человек всегда и на всё будет смотреть через подобную призму восприятия… и будет прав. Потому что даже если вырвешься из такой среды, это вовсе не значит, что она перестала существовать. И ты будешь жить даже среди материального благополучия, однако всё равно зная, что бедность, извращения и нищета всё еще существует. Это ты выбрался из них… но не они из тебя. Вот почему Сюэ Ян ел и продолжал ползти дальше. Пусть его душа стала телом, попавшись в такой ад, но он всё равно будет ползти… и есть. Еда была очень больной темой, ведь голод… вещь страшнее любой войны. Когда нечего есть… когда не ешь очень долго… когда высыхаешь и теряешь связь с действительностью, когда эта связь искажается… что может быть страшнее? Ввергать человека, детей в особенности, в голод — это величайшее зло, отвратительнейшая мерзость, высший грех среди грехов. Голод… был адом, ломающего любого, кто в него попадет. И Сюэ Ян помнил, как рылся в мусорках трущоб, как рылся в помойках верхнего города. Помнил… вкус плесени в булочке, протухшую кислоту в мясе, гнилую горечь в прогнивших фруктах и овощах. Помнил, как всё равно проглатывал всё это, помнил, как рвало, как поносило, как выворачивало кишки и желудок, будто в узел скручивало… Всё, всё помнил… но всё равно ел. Скоро… очень скоро привыкаешь. Если выжил… то и привыкнешь. Главное — выжить. И никакая мораль не имела значения, она вообще ничего не весила. Отдайте голоду любого мудреца, любого учителя, просветленного… и можно будет увидеть, как тот, кто внушал мысли о высоком, будет ползать по земле и выворачиваться подобно наркоману от голодных судорог в теле. Поэтому в мире Сюэ Яна мораль и любовь не ставилась ни во что. Есть — вот, что важно. Всегда, всегда нужно было есть. Нужны были деньги — он воровал. Отнимал у других, справедливо считая, что сытость одного — это голод для другого. Поэтому я приду и заберу у тебя, когда ты сыт. Потому что я голоден. Ты доживешь до нового дня, ведь ты уже сытый. А я голоден сейчас и мне тоже нужно дожить до нового дня. По справедливости, можешь прийти ко мне, когда я буду сыт, и отнять. А сейчас… отнимать буду я. Желудок благодарно заурчал, и чувство сонливости стало накатывать сильнее. Встав, Сюэ Ян зыркнул в угол комнаты и увидел высокий стул, на котором… была сложена его одежда. Она была… выстиранной и чистой, даже поглаженной. Сюэ Ян замер в удивлении. Даже нижнее белье постирано, а носки за… зашиты? Повертев носок в руках, Сюэ Ян изумился, потому что… чёрный носок был зашит белыми нитками, и зашит хоть и плотным, но каким-то «блуждающим» стежком. Сюэ Ян не стал поднимать вопросы и просто молча со скоростью одевался. Он полностью оделся, вплоть до куртки, которая тоже здесь была. Очень непривычно было ощущать на себе запах лаванды, хоть и свежий, но очень разительный. Кинувшись к двери, Сюэ Ян обнаружил, что она не заперта, однако зайдя внутрь понял, что там лишь мрак. Он машинально потянулся рукой к выключателю, а когда он щелкнул… замер, широко распахнув глаза. Это была ванная комната… да, ванная. Но… Сюэ Ян зажал рукой рот. Первым, что бросилось в глаза — это разбитое вщент зеркало. Но ладно бы просто разбитое, однако на полу… были осколки. Окровавленные. Рядом с ними лежал молоток для отбойки мяса. Сюэ Ян медленно сполз на колени, перед тем поймав свое «разбитое» лицо в оставшихся кусочках зеркала над рукомойником. Первая мысль… что это сделал он. Что убил кого-то… не думал, но могла быть борьба. И он верил, что это сделал он, и вера эта почему-то цеплялась за то, что интуитивно — интуитивно, а не сознательно — он уже знал в «чьем» доме находится. Вот почему горло так здушило страхом. — Что произошло? — шептал он. — Что же… произошло. Не помнил, как покинул ванную, не помнил, как покинул комнату. Вышел в коридор — тьма кругом. И ноги сами провели его налево, те самые ноги, которые уже знали, что в дверных проемах нет… порожков. И когда Сюэ Ян вышел в гостиную, смещенную с кухней… то не поверил своим глазам. Сердце уже знало, а вот глаза отказывались верить. Балконная дверь, а слева диван. Справа же… Он снова замер. Но в этот раз… сердце будто остановили. Потому что… Там был он. Сюэ Ян не моргая смотрел на то, что только грезилось ему в наивных детских снах. Смотрел… на темноту, которая звала его. Чувствовал… запах, от которого слюна прибывала во рту. Видел… «его», стоявшего на стойке. Шоколадный торт. Он не верил тому, что видит. Не верит, что это действительно происходит. Кто… кто мог знать? Да никто. Что здесь делает… его детская мечта, боль его сердца, грезы его давно минувших детских лет. Но пусть лета и минули, однако тот мальчик… никуда не исчезал. Его внутренний ребёнок… тот самый мальчик, который мечтал о том, чтобы на день рождения ему подарили шоколадный торт со свечами. Да хотя бы просто шоколадку. Нет! Нет, нет, нет… нет! Он мечтал именно о торте, всегда мечтал! Рыдал и плакал, рвя на себе волосы, что нет на свете человека, который любил бы его настолько, чтобы подарить на день рождения шоколадный торт. Кто так сильно может любить, чтобы сделать такой подарок… знать, что ты любишь, и подарить тебе шоколадный торт на день твоего рождения, счастливый от того, что ты родился, что существуешь в этом мире. Слезы подступили к глазам Сюэ Яна. Он смотрел на этот черный от глазури торт и, казалось, проваливается куда-то… в совершенную глухую пустоту. Он стал медленно подходить. Это был совсем не праздничный торт, совсем невысокий, больше похожий на пирог. Шоколадный бисквит всего с одной кремовой прослойкой не то трюфельной, не то кофейной. И залит сверху блестящим ганашом. Ноздри Сюэ Яна расширялись от запаха шоколада, и вдыхая его, он уже… плакал. Его глаза намертво прицепились к этому торту, такому… близкому, реальному. Сколько лет для него это было недостижимыми грезами, сколько? Да всю жизнь. Он мог только украсть такой торт, но никто… ему бы его не подарил. Потому что никто не любил его, потому что никого не делало счастливым то, что он в этом мире был и что мир запомнил, когда он в нем появился — осенью. Дымчатой, шероховатой, плодоносной осенью. Слезы стекали с глаз Сюэ Яна, пока он смотрел на этот торт. Ни одной мысли, что это не для него. Да еще и поставлен так призывно, и… он был свежим. Сюэ Ян, вытянув дрожащую ладонь, едва-едва коснулся тёмного бисквита кончиком пальца. И тут же одернул его. Да, реальный… настоящий. Перед ним. В день его рождения. Он был близок к тому, чтобы потерять сознание. Хотелось упасть и выть. И он бы сделал это… ведь так хотелось. Очень… но другой инстинкт гнал его прочь. Прочь, прочь… а от чего и сам не мог сказать. Просто понимал — прочь. Нужно идти… прочь. И никогда не возвращаться. Потому что… в этом месте был кто-то, кто его очень сильно любил. «Что? — Сюэ Ян моргнул. — Что я сейчас… сказал? Л… любит? Меня? Кто…» Оцепенел, даже сказать окаменел. В груди неистово заныло. Его ведь никто… никто никогда не любил. А тем более человек, которого он, получается, изнасиловал. Сделал то, от чего сам убегал всю жизнь. «Но я его не насиловал, я…» Любил? Эта мысль вырвала из него кусок души. Вырвала и… швырнула куда-то в пламя. Голова тут же наполнилась огнем, силы снова начали уходить. Неизвестно почему, но схватив подставку с тортом, Сюэ Ян было метнулся прочь, однако притормозил, быстро опустил подставку на пол, а сам кинулся в кухню. Искать долго не пришлось: открыв микроволновку, он нашел там пластиковый колпак, после чего развернулся, снова схватил торт и помчался к выходу.