Пустой дом (The Road)

Всё казалось сном… из какой-то неизбежной реальности. Подобно вторгшейся в Млечный Путь чужеродной галактике, она расширялась и давила, давила и расширялась. Точно младенец, упирающийся головой в небо утробы. Сюэ Ян бежал. Что-то словно толкало его в спину, и он бежал. Он… ничего не помнил. И ничего не видел. Небо серело над головой, воздух был пропитан заводской отравой. Блоки старых заводов поднимались над землей подобно сросшимся с нею опухолей, сосущих соки из тела когда-то плодородной почвы. Везде и всё было пропитано отравой… Он бежал, и что-то неизбежно и как-то даже бессердечно следовало за ним… догоняло. Словно тень, не могшая быть без тела, её несущего. И это что-то… попросту гналось. Не хотело перегнать… но и дать уйти не позволяло. Куда-то туда, где в тени вообще не будет никакого смысла… и надобности. А что же такое тень? Её отбрасывает лишь свет, но… во мраке всё будет тенью. Просто… катастрофический огромной. А свет, похоже, отбрасывает не только тень, но и очерчивает формы того, кто её несёт. Так что же ты такое… тень. Бежать с тортом было страшно неудобно, но он справлялся. Зажал его между рукой и своим телом, задыхался, паниковал… но рук не разжимал. Он бежал и бежал, под угнетающе серым небом его мира, родного, увы, мира, который хорошо знал и который знал его. Бежал на фоне старых заводов, черной земли и серого, отравленного ядами неба. Небо, небо… какое-то ты не такое, небо. Во всех детских книжках — голубая синева, а облака всегда пушистые, белые. Так отчего же здесь небо такое страшное, отчего даже облака такие мрачные, почти угрожающие. Небо, небо… не «то» ты небо. Он знал эти катакомбы как свои пять пальцев. Знал эти подземные лабиринты, знал все входы и выходы. Знал, где ширяются наркоманы, знал, куда заманивают детей педофилы. Знал, где бросают трупы похищенных или прооперированных ради органов людей. Знал… всю эту зловонную клоаку. Знал, знал, знал… Войти внутрь было несложно. Сюэ Яна буквально тянуло, манило в это средоточие какой-то мертвенности, упадка… ямы. Всё глубже и глубже… туда, в звенящую пустоту, в пыльную тишину, в отсыревшую слепоту. Ржавые трубы и крошащиеся стены, сползшая краска и треск битого стекла под ногами… всё свидетельствовало об упадке и запущенности. Но лучшего места, чтобы забыть себя, было не найти. И Сюэ Ян нашел его… нет — Сюэ Ян всегда знал о нем. Эти старые заводы, эти тоннели… они были убежищем больше, чем просто лабиринтом с гонками на выживание. И, что печально… самым страшным в таких лабиринтах был не призрак, а сам человек. Лучше уж повстречать в таких местах какой-то фантом, да хоть самого дьявола! Потому что куда страшнее было встретить в этих тоннелях человека. Иногда такие места занимали люди более высшего сорта, которые оборудовали в лабиринтах под землей комнаты и залы для своих оргий. Без разницы, в чем именно они заключались, но неизменным было одно — множество в численности. Они занимали старые дома, искали в трущобах подземные убежища, вырытые еще во времена власти проклятого Мао. А потом… Но Сюэ Яну не думалось об этом. Подобно слепому, он шел на зов поглотившей его темноты, и скорее она вела его, чем он сам вел себя. Ноги покорно вели вперед, позвоночник упрямо выдерживал эту давящую нагрузку на тело, а онемевшим рукам, казалось, уже и не разомкнуться — не выпустят. И вот, после получаса ходьбы в практически тьме, Сюэ Ян дошел туда, куда и нужно было. Это было место с низко висящим потолком, ржавыми трубами и не одним крысиным гнездом. Но в таких местах достать еды было невозможно, и крысы приходили сюда разве что плодиться и пережидать наружные бури, однако весь свой досуг проводили на поверхности. В канализациях пропитания и то было больше, чем здесь, однако сюда не пихались коллекторы и не спускалась вода, так что… гнезда существовали. Достигнув «дна», Сюэ Ян, казалось, лишь тогда и успокоился. Он почти упал на ослабевшие колени, едва расцепив пальцы с легким шумом поставил подставку с тортом, а сам… поднялся и, сделав пару шагов, сел напротив, на расстоянии нескольких вытянутых рук. Сел… и стал смотреть. Всё… изменилось. И одновременно не менялось ничего. Возраст, пол… мир — всё, как и было. И в то же время нет. Будто живая кровь влилась во что-то мёртвое, давно позабытое… и хлынула через вены к сердцу. Через дороги из вен… прямиком к застывшему сердцу. Это… было больно. Невыносимо больно. И потому, смотря на этот торт, глаза Сюэ Яна постепенно наливались слезами. Он плохо осознавал себя, действительность, не слышал звуков, не ощущал запахов. Лишь смотрел… на торт. Простой шоколадный торт, больше напоминающий пирог. Его запах стал смешиваться с пылью и плесенью, сыростью и убогостью. И поскольку перевес был очевиден, то сладость и уют, что источал запах шоколада и бисквита, стали погребаться под тяжелой вонью бедности и разрухи, нищеты… и упадка, которыми был пропитан каждый уголок этой ямы. Глаза Сюэ Яна не мигали. Но вскоре его начало трясти. Какой-то вал поднимался из глубин груди и вторгался в нервы его тела. Он всё еще не прикоснулся к помадке, всё еще не попробовал даже крошки… и не шевелился, чтобы сделать это. Смотрел… глазами, полными горючих слез. А потом… его накрыла «тьма». Она обрушилась подобно павшим стенам, подобно дождю, разорвавшим облака, их накопивших. Сюэ Ян повалился на бок и начал выть, хватаясь руками за голову, закрываясь, будто его были. Потом стал скулить, но вскоре писк перешел на крик, а крик — на вой. Он выл как раненый зверь, как тот, кто, чувствуя неизбежность смерти, всё равно не хочет умирать. Многие, многие чувства вскрылись подобно гноящемуся нарыву, и это было… больно. Оно разорвало ему грудь, сдавило сердце, стянуло петлю на горле. Несколько раз он переворачивался, снова смотрел немигающими глазами на торт и снова мучился в припадке боли. Отползал к стене, вжимался в неё руками, тяжело и спешно дышал. Так… проявлять себя могла только живая боль. Живая… потому что Сюэ Ян не был мертвецом, и его эмоции не были плодом воображения. Они были… плодами страха, разрухи, уничтоженных надежд, разбитых иллюзий. Но вот перед ним возник шоколадный торт, и тот ребенок, всё еще живший в его душе, увидев не поверил… а поверив, зашелся криком уже взрослый Сюэ Ян ведь… он так об этом мечтал. Но эту свою мечту давно отбросил, давно признался себе, что такого не может быть. И не будет. Однако случилось. О нем… кто-то думал. Ему… это подарили. Быть может, даже сами испекли, а не купили, но это не имело значения. И маленький мальчик, родивший когда-то эту мечту, вдруг ожил, поднял голову, осмотрелся… и зашелся плачем от той разрухи, которая ему открылась. Разруха… жизни самого Сюэ Яна. Ведь когда его внутренний ребенок закрыл глаза и «уснул», он помнил мир таким, каким видели его глаза и душа — через надежды и слабые мечты. А теперь… теперь даже этого не было. Только… боль. Боль, боль, боль… одна сплошная боль. Когда у раненных людей исполняются мечты… они плачут и страдают от неимоверной боли. Потому что нарыв… вскрывается. И грудь, надрывно дыша… ломает тебе кости. Опустошает, словно ветреную воронку запустили в глубины того, куда слишком давно и слишком долго не проникал свет. Глубины… одного сплошного «ничто», которое въедливо засасывало долгие годы, расширяясь, подобно заразе, отравляя собой всё, куда только и падал этот кромешный мрак. Вот почему Сюэ Ян задыхался в слезах. Когда столь долго и так тяжко просторы души были залиты подобным мраком… то луч света, отброшенный солнцем восходящей в этом мраке мечты, способен… нанести рану, болючую кровоточащую рану. «Нет, нет, кто может тебя любить, это невозможно». «Никто ничего не сделает для тебя, ты никому не нужен». «Назад, назад во мрак… в безрадостную определенность отчаяния…» Он метался, словно был в горячке. Лежал на спине и задыхался собственной болью. Слезы стекали в виски, намокали волосы. Губы горячо алели на бледном лице. Порой взгляд обращался к торту, но тут же Сюэ Ян возвращал его назад. Он чувствовал… запах шоколада, и это… сводило его с ума. Не от голода, потому что этот торт… был не для утоления голода. Он был… для радости, для праздника… для счастья. И любви. Последняя вспышка воя пронеслась по тоннелям. А потом затихла. Вместо неё, слабо отбиваясь от стен, слышалось лишь эхо влажных всхлипов, и тот, кто прятал свое лицо в изгибах локтей, не слышал эхо другое — шагов, что медленной, прячущейся луной разносились по коридорам. Когда он вошел, то увидел прижавшегося к стене Сюэ Яна, а чуть поодаль — что-то напоминающее выпечку. Остановился на пороге, взгляд тревожный не тая, затем, отойдя, начал входить внутрь. Проходя мимо торта, слегка задержался, бросив на него довольно тяжелый, с нотками опаляющей ненависти взгляд. И вот достиг он Сюэ Яна, который, казалось, ничего не воспринимал… но, когда рука коснулась его, не вздрогнул, однако и взгляд не сразу поднял. А когда всё же открыл лицо… то тот, другой, увидел полные слез глаза, алые губы, подобные тлеющим углям, и… такой отчаянный взгляд, что сжималось сердце. — Я не хочу… — слабо прошептал Сюэ Ян. — Я не хочу… этот торт, я не хочу принимать это. Парень вытянул другую руку. И коснулся бледного лица. — И правильно, — тихо сказал он. — И правильно. Он не такой… как мы. Он… не из нашего мира, ему не понять… лишь ранить может. — Это не так! — вдруг рёвом взревел Сюэ Ян и сжал зубы, при этом в глазах всё то же выражение глубокого отчаяния. — Я не хочу прикасаться к нему, не хочу брать этот торт! Не хочу… поверить в это. Задрожал, снова глаза налились слезами. Парень ничего не сказал. Лишь прощупывающим движением притянул его к себе. Сюэ Ян не сопротивлялся. Его обняли и прижали к себе. — Несколько дней я ждал тебя под окнами того дома, — прошептал он ему в волосы. — Всё ждал и ждал… днем и ночью там сидел. И смотрел на окна, за которыми был ты. Всё ждал… а потом ты вдруг появился. Я так обрадовался, но ты выглядел… таким напуганным. — Ты последовал за мной аж досюда? — Да, — тихий ответ. — Эти тоннели… но ты оставил нить, и я шел по ней. — Какую нить? Кажется, губы, спрятавшиеся в его волосах, разошлись в слабой улыбке. — Слезы, — ответил он, — запах твоих слёз. И эхо боли, что билось об стены так же, как и ты. Некоторое время они молчали. — Я не хочу… — вдруг снова прошептал Сюэ Ян, — не хочу больше знать его, не хочу видеть. Не хочу… — он снова измученно скривился, — ничего общего с ним иметь. Никогда не хочу видеть, никогда. — Это правильно, — казалось с облегчением выдохнул парень и стал целовать ему волосы. — Это так правильно, Сюэ Ян. Не стоит даже мечтать… он всё равно из другого мира. — Как и ты, — ответ Сюэ Яна заставил парня замереть. — Ты тоже… из другого мира. Парень с минуту помолчал. — Веришь или нет, — казалось, голос его надломился и упал, — но я уже ничего о том мире не помню. Всё, что бьется внутри меня — это боль. Боль, боль, боль… каждый день, каждый час… в каждом мгновении тишины, когда нет забвения. Я… Он замолчал, а Сюэ Ян не стал что-то говорить. Он просто сидел в его объятиях, совершенно не чувствуя, что должен из них высвободиться. Запах шоколада всё больше выветривался, и порой бросая взгляды на торт, Сюэ Ян ощущал невыразимую скорбь от того, что не смеет прикоснуться к нему даже губами, не говоря уже о том, чтобы укусить или лизнуть. Но дело было в том, что принять этот торт означало вновь… впустить в сердце надежду. Принять этот торт… означало исполнить мечту и верить в… «этого» человека. — Я не хочу, — снова прошептал Сюэ Ян. — Я так боюсь. Чем больше смотрю на торт, тем сильнее понимаю, что не хочу. Я не должен желать этого, я не хочу… его видеть. Никогда. — Никогда, — снова соглашаясь с ним повторил парень, крепче его обняв. — Так и будет, Сюэ Ян. Он нас никогда не найдет. Мечту, которая с таким опозданием всё же настигла... больше не ждут.