Пустой дом (The Road)

Здесь, в этой тишине…

в этой звенящей пустоте

…где живое переплетается мёртвым и

гибель спешит с Востока....

Здесь, где земля сливается с небом…

а ветер шепчет.

— И сколько бы их ни было, этих надежд, я знаю, что боль всё равно вернет обратно, туда, с чего всё началось… и с чего начались мы, те мы, которых… больше нет. Но были… а стали тенью. Самих себя. Лес дышит. Глубокий, всеобъемлющий, трагичный. Он похож на трагедию Шекспира, которую воплотила природа, спеша воссоздать столь приглянувшуюся великому поэту боль человеческого сердца, причина которой чаще всего… он сам. Ведь мы, люди, страдаем не по причине желания… а потому что жаждем страдать. Словно в глубине нас живет что-то уже разрушенное, что-то, что напоминает башню, в которую попала молния. Прежней её нет, остались лишь руины… но как же так может быть, что эти руины способны жить в душе, а душа — в человеке. И человек рождается разрушенной башней, при этом сам того не ведая. И тянет, тянет в свою жизнь страдания, жаждая испить их, отравиться ими… утопиться в них. Но всё же вопрошает «за что?». А и правда… за что? «Уж ты-то знаешь…» Мужской голос эхом отбивался в глубине мира, который еще более всеобъемлющий, чем лес. Мир… её мир. Крохотную частицу которого она ведет за руку, слыша дрожащие, едва стонущие всхлипы. Лес дышит, но в нем… задыхаешься. Потому что он сам себе воздух, сам себе легкие. А когда что-то чуждое туда проникает… оно обречено. Маленькая мошка, попавшая в легкие, неизбежно погибнет, задавленная их мощью, их силой… их жизнью, настолько отличимой от этого незваного гостя. И лес тоже был такими же легкими… дышащими в груди великого поэта, находящиеся в его теле. А они… были мошками. Еще живыми. На ней было черное платье, похожее на ночь. Черные волосы, целующие ей плечи и спину. И белая кожа, которая в такой ночи была подобна лунному свету. Она шла, держа за руку маленького ребенка, ведя его за собой. При ходьбе её распущенные волосы уходили вперед и прикрывали ей лицо — с профиля не увидеть ни её глаз, ни как-то разобрать её черты. Лишь только губы… были видны. И аккуратный, даже как для женщины, нос. Его словно изваял древний скульптор, дабы пристыдить всё остальное человечество, которое не было способно что-то подобное родить. А он смог. Но она не была изваянием, она была… живой. Однако… разве в этом лесу кого-то можно было назвать живым? Она шла, и ребенок шел за ней. Это был мальчик. Очень маленький, худенький… тоже черноволосый. Густые черные брови. Красные губы бантиком. Большие темно-карие глаза. Он был… красивым. Но лишь цветом волос он был похож на неё. Его лицо… ей не принадлежало. Он взял черты… другого. И ей это было в радость. Любить кого-то и смотреть на плод своей любви, который так на него похож. Счастье… горе. Словно твой любимый расслоился… и ты поймал отошедшую тень, спрятав в свой живот. Она переняла твоей жизни, и сама стала жизнью. Отражением. Но всё равно тенью… его тенью. Он тень не отбрасывал. Где-то над вершинами легких (леса) высилось солнце… наверное. Потому что лес не был погружен во мрак. Доставало и того мрака, который несли в себе… мошки. Она остановилась, когда глаза встретили его спину. Казалось, он шел, но вдруг застыл, чтобы… их встретить? Нет. Его плечи подергивала мелкая дрожь. Влажный туман вился вверх от его дыхания, просачивающегося через приоткрытые губы. Высокий… но словно придавлен тяжестью бремени, как, бывало, придавлен тот, кто по несчастью упирается в небо. Бывает, что человек слишком велик для столь малого мира, и больно упирается в небо. Боги прокляли такого человека, отправив его туда, где он никак не сможет жить… никак иначе, кроме как на коленях. А скольких людей боги так поставили на колени? И что было небом, которое становилось столь тяжким бременем? — Отпусти его, — голос, принадлежавший мужчине, вышел из него как мор выходит из ада — неизбежно… больно. — Его уже нет. Зачем ты его привела? Женщина не ответила. Её пальцы сжались чуть крепче. — Отпусти его, — снова повторил он. — Как ты можешь так сильно мучать его… и меня. Прочь! Он выкрикнул это, уже обернувшись, и стало видно его лицо с покрасневшими от слез глазами, его обветренные сухие губы, его… отчаяние, которое вилось из глубин его зрачков. — Он же наш сын, — с тихой печалью, но больше с надеждой, сказала она. — «Наш»? — казалось, он задрожал. — Он перестал быть «нашим», когда ты… убила его. Мальчик задрожал сильнее. Только теперь можно было заметить, когда подол его черного одеяния слегка разошелся… что он не шел по земле — а плыл. Ножек… не было. И почти всего туловища. Это был… призрак, которого кто-то тянул за собой, не давая уйти. — Он уже не может быть с нами, дай ему уйти, — тень легла на глаза мужчины, — отпусти его и дай шанс несчастному быть там, где его по-настоящему будут любить! Её пальцы разжались мгновенно. Но от страха ли? Душа несчастного тут же рассеялась, уйдя в безызвестность. Теперь их осталось лишь двое… хотя, кажется, их и изначально было двое. Сын… уже слишком давно «ушел», чтобы «быть». Мужчина слегка шумно вдохнул. Его лицо… было маской страдания. — Не преследуй меня, — почти со страхом выдохнул он, даже как-то шокировано. — Уходи… «нас» уже не стало. Отпусти… Губы её слегка зашевелились. Но в улыбке ли? — Сына я отпустила… — медленно сказала она и подняла взгляд. — А меня… кто отпустит? Ты ведь… всё еще держись. Всё еще… любишь. И тем не отпускаешь. Мужчина задохнулся. Он впил в неё такой взгляд, который сложно было описать: уничтоженный, испуганный… лишенный рассудка. Он подбежал к ней, схватив за плечи, и, сильно встряхнув, впился в неё горящими в безнадежном гневе глазами. — Прежде всего я тебя уничтожу! — в сердцах, от которых, собственно, ничего и не осталось, выкрикнул он. — Ты разбила мою душу… и я проклял себя, чтобы уйти от тебя в мирах, кои тебе недоступны. Ты уничтожила меня, уничтожила. Ты убила нашего сына… ты разбила мою душу. Чего, чего еще тебе надобно, чего еще ты хочешь?! Он тряс её, и её волосы тоже тряслись. В его руках «ночь» походила на куклу с оборванными нитями, которая отдастся любой руке, даже самой жестокой, лишь бы… двигаться. И они оба знали… что это он не отпускает. Не тянет за собой насильно… но и не закрыт путь, чтобы идти. — Я пойду… — взгляд её был опущен, голос… как вода. — Пойду за тобой… куда угодно. У меня совсем ничего нет… только это. Я… — она подняла взгляд. Её черные, такие фантастически черные глаза практически ранили своей этой пагубной чернотой, но… разве он не знал их нежного блеска, разве не знал, как сладок и горяч этот фантастический пламень? Глаза были отражением её сердца, а значит оно… было бездонным, неукротимым… всепоглощающим. Так, как любил её он, тяжело и страшно было даже пытаться любить. А она… она любила его? В её глазах царила лишь сокрушительная боль… Он снова стал тяжело дышать, но пальцы его разжались. С трясущимся взглядом он начал отступать, потом обернулся спиной… и закричал, хватая себя за волосы. Этот крик… ломал. И сам был сломанным. Голос… пошел трещинами. И трещинами пошло небо. Возмутились верхушки деревьев, стих ветер. Такую боль… нисколько не выразить словами. Но она… была жива. «От меня лишь тень осталась… от меня самого. Я уже не я… лишь тень себя самого. Я умер, меня больше нет. Я… уничтожен». Он упал и больше не пошевелился. Какое-то время она стояла, смотря на его бездвижное тело, а потом взгляд её медленно поднялся к небу. Там, где стих даже ветер, солнце вдруг стало разрастаться, точно комета, которая падает. Но это расширялось солнце… воспламеняя сам воздух. И огонь этот близился к земле. Она уже понимала, что дальше будет, и когда расширяющееся солнце до белого пространства выжгло всё, что осязали глаза, и наконец-то добрался до этого места, оно тоже воспламенилось… как и она, закричавшая безумной болью от того, что в секунду сгорела заживо… но чувствуя эту секунду как сотни медленно сожжённых жизней. Белое пространство затопило всё. Словно… освежили холст, на котором что-то было написано. Пепел взметнулся как трава, потревоженная косой… и вдруг начал падать снегом, белым пушистым снегом… на вершине скалистых холмов. Там… кто-то стоял. Черные волосы, кровавые губы… не от цвета — от крови. Черное одеяние с выжженным подолом. Человек смотрел в ущелье, эту пропасть, где лишь камни, холод и смерть. Ветер обдувал ледяным касанием. Кожа щек покраснела от легкого обморожения. Язвы во рту заболели и снова закровоточили. Но сплевывать не хотелось… потому что не хотелось шевелиться. Глоть… Кровавый ком застрял в горле. Но задушиться от него… роскошь ведь? — Пойдем, — кто-то возник за её спиной, похожий на жителя адской тени. — Слышишь? Оглохла? Она медленно обернулась. Взгляд… опустошенный, но живучий. Ей всего двадцать лет… но взгляд этих глаз выдавал в ней куда больший возраст. Так, как «взрослела» она… лучше было бы не взрослеть никому. А этот ублюдок… был одним из её смотрящих. — Когда-нибудь… — её голос звучал стыло, как и эти морозы, — вы все умрете. Впрочем, вы уже мертвы… вас нужно просто похоронить. Удар пришелся мгновенно. По щеке. Голова метнулась в сторону, язвы раскрылись сильнее. Она упала на снег и кровь пошла из её рта. Красный на белом… и только она, словно проклята, источает черный. Одежда, волосы… даже глаза. И ничего больше. Снег падал медленно, как пытка, которая лишь отдаляет смерть. Она села, её спутанные волосы свесились к рукам. Потом она обернулась… и вдруг замерла. Там, на снегу… кто-то стоялэто иллюзия. С омертвевшим невидящим взглядом. Глаза женщины стали больше, клочок пара вырвался из рта. Казалось, туман должен был быть кровавым… но он белел, словно то было чистое белое пламя. Дыхание её участилось, и она стала ползти по снегу, спеша к этому мужчине. Её руки обвили ему ноги, а тело прижалось к ним, как в лихорадке. Он не шевелился. Она вскинула голову, и видно было, как слезы жгут ей глаза… на таком страшном холоде. — Позволь служить тебе, — почти в страстной, но такой отчаянной мольбе позвала она. — Пожалуйста… позволь служить. Позволь… идти за тобой. Пока ты есть… разве где-то мне еще есть место? И с жаром стала целовать его руки, как бесконечно униженная своей же собственной любовью женщина, неспособная отпустить того, кто её не любит. Но разве… этот не любил? Не в нем ли была причина всего? Она страстно целовала ему руки и обнимала его ноги, пока, тихо не припав к его стопам замерла, точно дух её ушел из плоти. В мысли закралось что-то… лес. И ветер стих. Кто-то стоит впереди… и словно бы шел именно к ней. Отзывается… Друг мой… — Я тебе не друг… — шевельнулись её губы, когда, взяв её под руки, её спутник стал тащить её по снегу. Она вдруг потеряла сознание. Пока тащил её видел, как на снегу остается кровавый след. Ребенок умер? Регулы наступили? Или… язвы открылись? Кровавый след был очень страшный. Ей не пережить эту зиму… в любом случае. И даже когда она умерла на теле другого мертвеца, это всё равно было лучше, чем сгнить заживо. Она помнила, как он не захотел принять даже её ласку… и боль, резанувшая по, казалось бы, уже давно мертвому сердцу, внезапно оживила его… В окно падает лунный свет. Или же… льется из него? Он смотрит, смотрит в окошко, как в полумраке сияет её белое тело. Она приняла ванну… и теперь, сбросив с себя халат, причесывала свои длинные шелковые волосы. О ней он знал. Говорили — гулящая. А она говорила… что подбирает несчастья. Он был совсем молод, всего семнадцать лет. Ей, в противоречие, двадцать семь. Десять лет… как пропасть встали между ними. Или так казалось? Когда он поскребся в окно, она сделала вид, что не слышит. Задула свечу, встала… и тень её ног скрылась за дверью маленькой спальни. Он снова поскреб, даже постучал кончиком пальца. А потом, словно завороженный, пошел к двери, ожидая, что та будет запертой. Однако… дверь лишь тихо скрипнула, когда он её толкнул. С того скрипа он стал приходить к ней каждую ночь. Сам он был смуглым и практически чернел на фоне её белого тела. Он прижимался к её бедрам, а она гладила его по волосам. Он признавался ей в любви, а она слушала, держа в выражении глаз какую-то практически материнскую нежность. Мальчишка… что с него взять? Для него она практически что мать, просто… ласкает глубже. Прижать его к своей нагой груди, поцеловать в волосы, погладить по голове… слушать его взволнованный шепот, чувствовать дрожь его молодого, напряженного и испуганного, как юная лань, тела. Такого лишь потревожь — и тут же бросится бежать. Но потом всё равно возвращался, высматривал. Но едва посмотришь на него — снова убегает. Как пташка, которую пугает зрительный контакт. Пока на птиц не смотришь, они рядом. Но стоит глаза к глазам… А потом, спустя долгие ночи, вдруг что-то случилось. Он… стал кричать. В агонии метался. И… выколол себе глаза. Прямо… перед ней. Её собственные стали больше, в голове запульсировала боль. «Так тяжко тебе смотреть на меня, что снова, раз за разом, ты лишаешь себя зрения?» Лес, одинокий мужчина. Пустой дом, «двое»… «Да ты же слепой!» Дорога, кровавый след. Человек в повязке спасает от смерти юношу. И снова слепой… Он ушел. В горе. Его память пробудилась. Вспомнил о дороге. Она тоже вспомнила… и пошла за ним. Продавала себя на базарах, чтобы купить ему хлеба. А он лишь плакал над ним, разбитый и уничтоженный. Что, что же она с ним такого сделала, что он так стенал? Снова продавала себя, снова носила хлеб. И тоже плакала. Беззвучно. Неподвижно. Лишь слезы двигались, тяжело катясь по её щекам. И всё вновь вернулось к дороге. Но едва она очнулась… как кто-то беззвучно оглушил её. Рядом упали четки, скатилась монашеская шляпа. Взяв под руки, её начали тащить, долго тащили… пока, дрожа всем телом, не скинули в какую-то глубокую, свежевырытую яму. В ней был гроб. Она упала туда и так складно приземлилась, словно всегда там лежала. А потом кто-то, кто недолго смотрел, захлопнул крышку. И ушел.