Пустой дом (The Road)

Он видел её улыбку. Пугающий оскал, однако… красиво. И мертвенно белые плечи, в темноте похожие на два раскидных холма, качающиеся среди мрака ночей, качающиеся среди темноты морей. И взгляд… полный ненавистной злобы, омрачающий саму тьму — так был по-адовому ужасен. Шаг, еще один шаг… что-то ломается, что-то рушится. Будто бы мало того погарища, по которому эти ноги шли столько… жизней. — Тебя привела… — дождь всё падал, словно чьи-то слёзы, — лягушка? Взгляд прожигал тьму. Тьма прожигала взгляд. — Ты уже был у колодца? — спросили. — Нет, еще не был… ну и зачем тогда бедный зверек вырвался из леса? Лучше бы тебе было замерзнуть среди берез и сосен, верно? Тик-так, тик-так… Капли дождя вокруг падали так, словно… то была музыка. — Ты украла его душу, — сказал. — Верни… Она улыбнулась. — Как можно украсть то, что разбито? — спросила. — Это же ты разбил. — Да, — тихо выдохнул. — А теперь хочешь собрать. — Нет, — глаза Лань Ванцзи… меркли от слез, а не от дождя. — Я хочу вернуть. Верни… украденное. Она промолчала. Её шуба вымокла, а музыку дождя попеременно прерывал звук… словно бы из глубокого ущелья ревел какой-то мегалодон, не то воя о помощи, не то взывая к кому-то. И на это накладывалась… музыка дождя. Капли падали словно жемчуг на колокольчики. Это была музыка, создаваемая… Лань Чжанем. Мокрая шуба осела и, казалось, прилипла к телу, как вторая кожа. Теперь её облик… стал подобен облику зверя, коим, впрочем, она и была. Её длинные волосы падали так низко, но во взгляде притаился вес такой силы, который был способен и раздавить. — Ты влюблен, несчастный принц, — сказал она. — Да, еще один благородный принц… младший. Как и другой -"мой» принц. Лань Ванцзи показалось, что в темноте мелькнула какая-то тень. И вот вдруг она возникла, словно кто-то начертил её в пространстве. Высокий, с механическими движениями и мертвым, невидящим и немигающим взглядом. Принц… имел лицо Вэнь Нина, которое было застывшее, как маска. Но всё же лицо. — Это… — Лань Ванцзи не поверил своим глазам, — невозможно. Его голос дрогнул. — Ты мертв… — он был ошарашен. — Мы все мертвы, Лань Чжань, — послышался голос тени. — А особенно, — тут её губы снова приблизились к нему, словно в поцелуе, — ты. Лань Ванцзи вздрогнул и взгляд его стал больше. Что-то резко полоснуло по горлу… и полотно крови смешалось с влажной грязью мокрой земли. — Не мешай мне, — её, тени, голос стал низким, как у… мужчины. — Не мешай, не преследуй… или я вырву это так заполошно бьющееся сердечко, которое слишком сильно взывает… к любви. Мертвеца. Его лет, Лань Ванцзи… нет. Ты его убил, ты его разрушил. Нечего возвращать. — Вер… ни… — говорить было так тяжело… кровь булькала в горле. Вдруг она улыбнулась. Страшно широко, как если бы роз был разрезан. — Нет. Лань Ванцзи, истекающего кровью, начало трясти. «Принц Нин» и тень, распрямившись, стали подобны двум башням, которые восстали над ним как нечто давно погребенное из пепла. Лань Ванцзи попытался сглотнуть, но это плохо у него получилось. Он моргнул… а когда снова открыл глаза, то понял, что дождя больше нет. Он видел… туман. Запах гари доносился отовсюду. Над ним снова стояли. Вот только… одна из «башен» была другой. Если «принц» остался тем же, только был в другой одежде, то тень… приняла очертания, кажется, мужчины, но лица не было видно. Лань Ванцзи понял, что он лежит на спине… с перерезанным горлом. Лежит, истекая кровью. — За что?.. — шевелились его губы, однако двигал ими не он… и слова были тоже не его. Тень шевельнулась. Лань Ванцзи вздрогнул и повернул голову. И взгляд его стал больше. Там, чуть поодаль, стоял… колодец. Он слышал… шевеление лап лягушки, подплывающей к пальцам сброшенного туда колдуна. А принц и тень, убив его… просто ушли. По дороге. «Я не верю… — билось в голове Лань Ванцзи. Вернее, того тела, в котором он сейчас был. — Ты обманул меня…» Резко распахнув глаза, Лань Ванцзи увидел над собой сизо-голубую темноту предрассветных небес. Он лежал на мокрой земле, почти впечатанный в её влажную от дождя рыхлость… а там, на горизонте, вовсю занимался рассвет. Где-то возле уха послышался уркающий звук, и Лань Ванцзи не поверил, когда едва-едва повернув словно стянутую судорогой шею, увидел… лягушку, только настоящую. Она вышла из недалеко протягивающейся реки и, притаившись у его лица, теперь прыгала к его руке, мазнув своим боком по кончиках его пальцев. «Спаси меня…» Лань Ванцзи не мог пошевелиться. От холода и влаги его почти парализовало. «Молю, спаси меня. Он… его нашел». Лань Ванцзи попытался шевельнуть ногами. «Они всё у меня забрали…» — Кто ты?.. — шевельнулись губы Лань Ванцзи. Молчание. «Я не могу показать…» Лан Ванцзи ощутил, как лягушка рядом с ним запрыгнула ему на лодыжку. «Но я могу рассказать…» Темнота вновь вскружила голову, однако с первыми лучами рассвета, сияние, упавшее на почти что обескровленное лицо с синими от холода губами, подарило то ощущение тепла, которое дарит прикосновение живой ладони…

***

Я был влюблен… в мечту. Я никогда не мечтал… но мечта появилась. И тогда я узнал… что тоже могу мечтать. И о чем же была моя мечта, о чем… там не было невозможного. Возвышенного. Даже любовного. Любил ли я его… и как мне ответить на этот вопрос? Быть может так — желал ли? Нет. Как можно было желать что-то настолько оторванное от грязи мира, чтобы забыть в этом самого себя. Я всегда помнил, кто я, как никогда не забывал о том, кто он. Что я, рожденный в грязи и ею же отравленный, никак не мог быть частью мира того, кто был рожден под небесами и шествовал по белоснежным снегам, словно бог. И именно по этой причине он стал моей мечтой. Кто я? В его мире — никто. Пыль под ногами, грязь под ногтями. И то, даже этим быть не могу, не пробраться под эти ногти, не прибиться к этим ногам. Я был… если начать издалека, то сиротой, брошенным, нелюбимым и мешающим грузом, который скинули дважды: из чрева и из самой жизни. Но я не был совсем уж никем, и хоть родился я у падшей женщины, однако ни она, ни мой отец, не были обычной «грязью под ногтями». Моя мать была ведьмой, а отец был чернокнижником. Откуда я об этом узнал? Так получилось… я их не убивал. Это они, по истечению времени объединившись, нашли меня, думая, что я обычная грязь, пригодная для жертвоприношения. До появления некроманта, известного как Старейшина, в мире существовали люди и силы, которые еще раньше него знали Путь зла. Просто до некроманта никто так масштабно эту силу не использовал… да и не мог. Этот некромант был явлением, которое просто не могло быть повторенным. Можно сказать, именно его существование и сподвигло меня встать на путь тьмы, ведь благодаря некроманту весь мир увидел, как… велика эта сила. И все хотели её повторить. Я был обучен теми, кто меня родил и выбросил. Обучен как… колдун, то есть человек, знающий не силу зла, а методы её привлечения. Уважаемый Старейшина обрел свои навыки, слившись со столь огромной силой. Мне же, как человеку, не желающему распасться на части, желание жить сильно мешало обрести силу так, как это сделал Старейшина. Я хотел жить, сколь жестокой ни была моя жизнь. Я не был любим, долгое время я был беспомощен, а когда меня стали обучать… постепенно терял свою человечность. Мои родители не были ни хорошими, ни плохими. Ведьма, некоторое время вынужденно бывшая проституткой и родившая меня, а также чернокнижник, помешавшийся на общении с потусторонним — как ни посмотри, семьей даже не пахло. Я даже не знаю, зачем они, признав во мне свое дитя, отказались от жертвоприношения, больше того — стали меня учить. Чтобы я выжил? Чтобы продолжил их дело? Возможно, они что-то знали. А возможно и во что-то верили. Из-за того, какой жизнью я жил и каких людей видел, я не мог тешить себя иллюзиями. С того места, куда закинуло мою душу, я видел мир как живое воплощение кошмара, яда, похоти, мерзости и ненависти. И сам я… тоже пропитался этой ненавистью. Потому что я видел, что так называемые силы добра, есть не что иное, как такие же падальщики, только занявшие места повыше. Они не сеяли добро — они пожинали смерть. Так продолжу о моей мечте… я бы сказал больше о своем детстве и юности, однако не вижу для этого никаких причин. Моя старая жизнь закончилась ровно в тот момент, когда я невольно обрел… мечту. Благодаря одному человеку. К моменту нашей второй встречи, я был тем, кем был — обозленным, темным от гнева, неумолимым в своей мести и ненависти. Я всё же испытывал печаль, что в большой игре мира мне досталась роль темной фигуры, которой никогда не будет оправдания, словно бы я изначально родился от черта и вообще не считался человеком. Меня угнетало, что… никто никогда не увидит мою боль, не увидит, с какого момента я был отправлен в ад. Что распаляло ненависть, так это то, что иногда в этот ад врывались «белые», врывались и кричали: «Зло должно быть уничтожено!» Зло? А что вы здесь делаете, если не сеете то самое зло? Вы ничего, ничего не делаете, кроме того, что убиваете. Вас не интересует исток реки, вы сразу бросаетесь к руслу и хороните его так, словно бы под насыпом земли действительно можно похоронить всю эту скверну. Вот только правда в том, что она лишь ускоренно гниет… и всё равно вылезает наружу… моля о помощи. Но приходит лишь смерть. Однажды, оказавшись на таком пороге, почти похороненный старым «другом», я, в попытке выжить, как мог прорывался сквозь этот насып земли, под которым меня настойчиво закапывали. И прорвался к тому, чтобы выйти… на дорогу, где, истощенный, уже было подумал, что отдал богам душу, настолько мала была вероятность, что я выберусь из этих цепких лап гибели. Но… удивлению моему не было предела, когда вместо последнего удара, дорога привела ко мне… человека, которого я очень сильно ненавидел за самую прогнившую в мире мораль — мораль милосердия. Это в их понятии, когда кто-то обладает фантастическим правом решать кому жить, а кому умереть. И этот человек был из их числа. Для меня, притом не разобравшись в ситуации с моей стороны, он сразу выбрал смерть и начал добиваться для меня смертного приговора. Прекрасно зная, что меня освободят, я не преминул сказать ему напоследок: «Еще увидимся». И мы действительно увиделись. Таким людям нужно показывать, как жесток и несправедлив этот мир… и делать это нужно на тех, кто им дорог. Я выследил его спутника, так называемого дорогого друга, вырезал абсолютно бесполезный и бесхребетный храм, который его, тоже никчемного, взрастил, и стал дожидаться этого эгоиста. Дальше дело было несложным, так как человеком он был несдержанным, а от того и неимоверно глупым. Эгоизм и уверенность в своей правоте взрастили в этом мире немало монстров, однако самыми страшными были те, кто верил, что идет с мечом на других, во имя… справедливости. Дав себе волю, я показал этому человеку истинную тьму мира и сделал так, чтобы и видел он только её. Разумеется, я делал это всё для того, кто вынес мне смертный приговор. Это был мягкий по натуре человек, однако со мной он был безжалостен. Я бы проклял его, но не хотелось тратить силы. Проклиная кого-то, мы связываем себя с этим человеком, а именно с ним мне связывать себя не хотелось. Но мог ли я знать, что подлая судьба сделает это за меня? Могущественная и злая судьба, которой и проклинать не надо, которая всегда поступает так, как хочет. И вот так я снова оказался рядом с ним. Он… не узнал меня, а я не увидел веских причин указать ему на ошибку. Причиной, разумеется, было мое ужасное физическое состояние, и, повторюсь: я не спешил умирать, я всегда хотел… жить. Моя жизнь была жестокой и нелегкой, однако… я всё равно хотел жить. Хоть и так, но… жить. Я пробивался через этот колючий терновник, точно не зная, есть ли там, куда я пробиваюсь, солнце. Но я и не верил в то, что пробьюсь к солнцу, я просто… хотел жить. И всегда, всегда мне на пути ставали те, кто жаждал моей смерти. Я не понимал почему. Будто весь мир озверился на меня за то, что я хотел жить. Но ведь именно этот мир меня и породил. Так как же он так остервенело хочет, чтобы я умер? Или же я обманываю себя этим желанием жизни, прекрасно зная, что был рожден, чтобы в конце концов сгинуть? И всё же я не хотел умирать. Вот почему молчал, когда понял, что он не узнал меня. Мы были вдвоем в старом Похоронном доме, где усопших подготавливали к погребальному костру или домовине. Какая ирония… что в таком доме столь близко оказался тот, кто выносит приговор смерти, и тот, кто жадно хочет жить. Кажется, именно эту жадность мир мне и не простил. Я, к своему желанию жить, еще и хотел иметь детей, хотя бы одного ребенка. Зачем? Я сам не знал. Просто хотел… желательно мальчика. Потому что с девочкой я бы не знал, что делать. Я бывал с женщинами, но ни одна не осчастливила меня. Возможно потому, что всегда предохранялись отравой… У меня был тяжелый нрав, и я хорошо об этом знал. Непростой характер делал меня нелюдимым и жестоким, однако эти черты я зачастую скрывал, поскольку в жизни, до этой встречи, я был на виду и, даже можно сказать, блистал среди роскоши, с опаской стать такой же роскошью. Многие мужчины предлагали мне такую роль… но я не согласился ни на один вариант. Не из-за брезгливости, разделить ложе никогда не было вопросом морали, а считалось делом, обыденным и не стоящим волнений сердца. Мужчины, которые меня желали, были мне противны другим — пустотой своих душ. С такой жаждой жизнью, как у меня, мне и рядом хотелось иметь такого же живого человека. К тому моменту, как я попал во дворец именитого клана, Старейшина уже отправился на тот свет, а я начал становиться претендентом на роль следующего некроманта. Я сильно преуспевал в этом, хотя моей областью была скорее механика процесса, нежели его энергетическая составляющая. Говорю же, я слишком хотел жить, чтобы делать из своего тела сосуд для темной силы. Вместо этого я начал реанимировать предмет, который таким сосудом мог бы стать. И вот тогда-то, пребывая во дворце, облачаясь в желтые одежды, я и стал получать предложения подобного рода. Иметь покровителя было выгодно, но в моем случае ситуация была немножко другой: я имел «тайного» покровителя, с которым мне не нужно было спать, а глава ордена не проявлял таких увлечений, и я был ценен ему своей головой, а не конкретной её частью — ртом, что он очень любил в своих подружках. Но мужчины меня желали. И я понимал, почему. Мне досталась красота матери и хищные глаза отца — было на что залюбоваться. Моя кожа была бледной сама по себе, а губы всегда были красными. Я был высок, черноволос, ладен по стану и обаятелен в поведении и манерах. Кажется, я мог стать чьей-то мечтой… но в этой мечте не было бы меня настоящего, только притворство, так что я отмахнулся от этой затеи. Но иногда другие чувства одолевали меня. Мне было… одиноко. Иногда я чувствовал сильное одиночество. Иногда мне казалось, что то, чем я занимаюсь, крадет время моей жизни. Но я не знал на что мне направить свой взор и чего хотеть, чтобы не испытывать сожалений. Я был темной фигурой на доске мировой игры, и, любая попытка это изменить, оканчивалась тем, что судьба присылала мне человека, который выносил мне смертный приговор. Кто же мог знать, что с одним из таких, я, в конце концов, начну жить. Он был очень высок, худой, даже сказать костлявый, а говорил он так, что едва открывал рот. Скромный, стеснительный, беспокойно-медлительный, неуверенный в себе и лишенный всякой моторики мысли — вот каким я узнал его, живя у него под боком. Почему продолжал? Мне хотелось знать, какой он человек. То, каким он показал себя, когда охотился на меня… было другим. Потому что тогда он вообразил себе, что я — зло которое нужно уничтожить. И милосердия не проявил. А тут я уже был другим человеком, которого он совсем не знал, которого он спас и который, что я заметил, начал скрашивать его одиночество. Мы стали вместе жить, и не обсуждали это. Он был… скучным, медлительным и, кажется, полностью зависящим от присутствия в своей жизни кого-то еще. Как мне показалось, он себя даже не любил… и имел склонность к самоунижению. Я быстро поправился, хотя хромота и осталась, однако ходить мен это не мешало. Мы жили просто как два человека, не друзья и не любовники. Я думал, что в моей душе так ничего и не проснется… Но у судьбы были свои планы. Стремясь отнять у меня всё, она сперва должна была убедиться, что у меня что-то есть. Человек, с которым я жил, просто не мог стать тем, к кому бы у меня проснулся любовный или даже дружеский интерес. Я был отстранён от эмоций, а он попросту не умел с ними быть. Я удивлялся себе, ну как с таким человеком мне может быть настолько… комфортно. Но это закончилось на том, когда он меня… соблазнил. После этого ничего уже не могло быть, как прежде. Зачем он это сделал… я не могу сказать до сих пор. И почему я… согласился — тоже. И как-то так всё стало… что я и сам не мог понять ни что мы делаем, ни для чего мы это делаем. Но мы вдруг стали жить как любовники, чего я тоже не мог понять. Пожалел его? Или он меня? Кто в чьих объятиях дрожал? Я задавал себе эти вопросы, пока постепенно перебирал на себя все заботы в быту. Вырыл и механизировал колодец во дворе, чтобы у нас был доступ к воде, понемногу чинил дом… проводил с ним ночи. Я даже не знаю, любил ли я его… так и не смог себе на это ответить. Он был… я никак не мог понять ни его, ни своих чувств к нему, ни тем более его чувств ко мне. Между нами не было ни искры, ни огня, ни волнения. Как мы, будучи столь изможденными жизнью и разбитые надеждами, вообще могли спать… я не понимал. Но он неожиданно стал очень дорог мне, настолько, что присмотревшись к нему я вдруг понял… что он бесконечно одинокий, но донельзя добрый человек. Зачем, зачем он был убийцей и ловцом, я понять не смог. С его-то нравом и темпераментом ему быть кем угодно, но только не ловцом разбитых душ. И он убивал людей… называя их преступниками. Его дружок тоже убивал. Зачем, зачем ты это делал? Жил так, словно от чего-то убегал, самого себя отрицал… и вот так получилось, что мне одному он себя настоящего и показал: хрупкого, доброго, изможденного, потерянного. Я чувствовал, что держу в руках что-то, похожее на мечту… И так сталось, что этой мечтой он для меня и стал. Я был единственным светом в его темноте, а он был полностью окружен моей. Ах да, я ведь не сказал: он был слеп. Этот недальновидный глупец отдал свои глаза тому, кто его отверг, повесив вину за свою травму на него. И какое-то время меня это мучило, ведь я не так хотел свершить свою месть. С другой стороны… я понимал, что он отдал свои глаза, чтобы… сбежать от этого чувства вины. Да, мой возлюбленный… был тем еще трусом. Он попросту не умел… принимать боль, и не был способен её переживать. Гиблый… как растение, которое не прижилось. Мне пришлось стать тем, кто не дал бы этому странному цветку сгореть под пылающим солнцем реальной жизни, той, которая пощады не знает. Я спал с ним, я любил его… И вот тогда судьба и пришла ко мне… чтобы забрать его у меня. И забрала. Слабый, мой такой слабый возлюбленный… не смог выбрать меня, не смог перебороть порог своей боли. И, в конце концов, сбежал от меня так же, как сбежал и от своего друга. Вот только в случае со мной… в вечность. И тем самым я понял, до какой степени… он меня любил. Потому что… не сумев принять то, что его любовником оказался тот, кого же он сам приговорил… Нет, я не хочу об этом говорить. Моя любовь, мой любимый… не выдержала испытания миром, оставив меня и отправившись на небеса. И тогда… я сошел с ума. Это не было чем-то неожиданным для меня, ведь до сих пор я хранил равновесие точно так же — сбегая от того, что могло меня сломать. Но сбегал я… в ненависть. И когда мой возлюбленный оставил меня, в моей темноте… я сошел с ума. Мои крики разливались набатами боли, я разрушил наш дом, убил всё поселение, в котором мы жили… и остался привязан к холодному телу, которое не согреть ни жаром костра, ни теплом моей кожи. Я остался… один, каким всегда и был. Но в этот раз боль была острее, ведь я всё же познал, что значит, когда рядом кто-то… кто-то. Шрамы на моем сердце были выжжены огнем, будто я был металлом, куском железа, из которого ковали очередную деталь в огромную машину мирового зла. И мое сумасшествие неизбежно привело меня к одержимой идее о том, чтобы вернуть мою любовь. Я кричал каждый раз, когда попытки заканчивались провалом. Казалось, в этих криках прорывается вся боль моей жизни, от детства и к этому моменту, всё то, что я сдерживал в себе и что сдерживало меня самого. Я лил тяжелые болезненные слезы, оплакивая свою мечту, определение которой даже не мог дать. Она просто была… мечта, моя тихая, лишенная ярких красок мечта. Я хотел… просто жить. И мы бы жили… если бы судьбе не было угодно всё забирать у меня, даже… мечты. Моё сумасшествие длилось тринадцать лет. Я спрашивал себя, что же мне мешало отправиться вслед за любимым. Но что-то постоянно не давало мне этого совершить. Я будто… ждал чего-то. Как оказалось — смерти. Потому что… в мою жизнь неожиданно пришел мой последний убийца, и притом самый свирепый, самый… жадный среди тех, кто когда-либо хотел меня уничтожить. Этот оказался не просто жестоким — он был абсолютно безжалостным. Он пришел не просто чтобы убить меня, а забрать даже пепел того, что когда-то было пламенем моей жизни. И за это, за эту бессердечную хладнокровную жадность, понимая, что большей ненависти к тому, что я жив и что мечтал, встречать мне не доводилось. Я, погруженный во мрак слепоты силой вырванных глаз… проклял его. Они забили меня, как собаку, лишив права даже на то, чтобы до конца жизни оплакивать мою любовь, мою… мечту. Они пришли именно чтобы убить меня… и я проклял их, в конце концов не выдержав и разразившись словно небесный гром. Я прожил достаточно жестокую жизнь, чтобы иметь все права на то, чтобы стать безумцем. И я им стал. Одержимый мертвым любимым колдун — так они меня в итоге прозвали. Я сгинул на дне колодца, который сам же и вырыл… сгинул, лишенный права даже на то, чтобы быть погребенным рядом с любимым. Они сожгли его тело… даже без погребальной церемонии. Просто… как мусор, как некромант в свое время сжигал горы тех трупов, которые невозможно было оживить по причине «разбросанности» — это когда вместо тела оставались просто хаотично отрезанные части тел. Этот некромант… пришел, чтобы меня убить. Уничтожить — так будет правильней. Я сражался с ним и его таким же безжалостным любовником. Но их было трое… нет, четверо. Любимый восставший мертвец некроманта — принц Нин. Поговаривали, в Луаньцзан он был его любовником… хотя это были лишь пересказы пересказов. Но этот ходячий труп… был самым верным его союзником. И я никогда еще не встречал столь верного и свирепого в своей силе трупа. Я видел, как некромант смотрел на него. И, чего никто не расскажет, что даже я сам не видел, что мне, умирающему, прошептала лягушка, прильнувшая к моим пальцам, дабы в её присутствии я нашел хоть каплю утешения… она видела, как этот самый принц Нин перерезал Второму Нефриту горло, как только воскресший из мертвых некромант убедился, что я мёртв. Поэтому в городе И сожгли две «светлых» фигуры: моего возлюбленного и того, кто, похоже, возлюбленным никогда и не был… или так им и не стал.