Пустой дом (The Road)

Мы будто… из другого времени

Когда ключи всадились в замочную скважину, это потревожило разве что саму скважину. У Сун Ланя всегда была своя связка ключей, и вовсе не потому, что Сяо Синчэня могло не быть дома. Он был там почти всегда… и именно потому, что был, часто не реагировал на трель дверного замка. Закроется в комнате, сядет на кровати, подтянув к подбородку колени, и… не двигается. Смотрит своими белыми слепыми глазами куда-то в пространство — в глазах других — а вот для себя… смотрел он во тьму. Молчаливый и печальный, он всю жизнь прожил наедине со своим калецтвом, никому-то по-настоящему не нужен. Родители сделали всё, что могли — обеспечили. Но… на этом всё. И вот эти два «всё» как 1+1, где на выходе… ноль. Потому что они дали ему всё… для одинокого, печального, лишенного любви и сострадания существования. Конечно, кому нужен слепой сын? Вот и Синчэнь оказался не нужен, а обеспечение это так — откупное. Его родители не дали ему ничего из того, что должны дать родители. Сяо Синчэнь был ненужным и нелюбимым ребенком. И Сун Лань об этом знал. Знал, что в жизни его друга нет ни крупицы света, будто вся его жизнь — это его слепые глаза, царство вечной тьмы и темноты, беспросветной, глубокой… одинокой. Это очень тяжело: осознать, что никому-то ты и не нужен, ни одной живой душе. И особенно тяжело, если причина этому — калецтво. Кому нужен слепец, кому? С ним не исполнишь мечты, не постигнешь радости, не подвижешься. Слепец требует поводыря и руку, которая никогда его не отпустит. А для алчной человеческой души, ищущей лишь радости и удовольствий, это был… груз, который никто не хотел брать. Но Сяо Синчэнь и не хотел навязываться. Он знал, что может просто тихонечко идти рядом… если бы позволили. Да, пришлось бы держать его за руку… но это ведь такая мелочь, верно? Просто держать за руку, ничего более. Не нужно доставать звезду с неба, переплывать океаны, разрушать горы. Просто… не отпускать руку. Для слепца это было мечтой всей его жизни, держаться за руку, которая никогда не отпустит, ведь отпустить руку слепого, означало… бросить его во мраке, из которого он без поводыря не выберется. Это было… жестоко, отпускать такую руку. Но всегда ли это была именно несправедливость? Может быть, это наши собственные поступки возвращаются к нам, заставляя нас переживать то, на что мы когда-то обрели других? Сун Лань вошел в дом и разулся. В руках он держал пакет, доверху наполненной всякой едой. Странные, однако, в последнее время у его друга пошли заказы: он просил сладостей. Хотя сам их не ел. Просил хлеба, варенья, шоколада, арахисового масла, сгущенки, блинчиков, пирожков. Сун Лань, конечно, всё это приносил, а потом же сам и выбрасывал, ведь Сяо Синчэнь не любил сладкого. Так для кого же были эти сладости? — Синчэнь? — тихо позвал Сун Лань, думая, что, может, его друг спит. Не очень хотелось, в таком случае, его будить, ведь Сяо Синчэнь страдал хронической бессонницей и часто был активен именно по ночам. Странно, но лучше всего ему спалось под прямыми солнечными лучами, а потому любимой порой года было жаркое лето, яркие и долгие дни которого он проводил на балконе и… спал. И спал он так крепко не только из-за солнца, но еще и из-за шума улиц. Это был… звук жизни, который убаюкивал его и как-будто бы шептал сказки. А вот ночью, когда становилось тихо… Сяо Синчэнь не мог спать. И очень от этого страдал. Сун Лань, подумав, что Синчэнь спит, решил отнести покупки на кухню и разложить, а заодно и оставить голосовое другу о том, что больше не будет покупать сладости, раз уж потом они всё равно пойдут на вынос. С такими мыслями он вошел в гостиную и… застыл. На ворсистом ковре прямо перед закрытой балконной дверью, он увидел… два обнажённых тела, сплетшихся подобно двум змеям. Сяо Синчэня он сразу узнал, тот лежал боком и прижимал к себе какого-то парня, плотно уткнувшегося лицом ему в грудь, да так, что лица не разглядеть. Что это был парень, Сун Лань понял по… промежности, ведь парень закинул ногу на Синчэня, и всё… в общем, всё было видно. Синчэнь же совсем не выглядел как возможная жертва, он очень крепко обнимал незнакомца, да так, что казалось, почти душил его. А парень и не сопротивлялся, он лежал и очень глубоко дышал, даже сказать шумно. Его шумные вдохи и выдохи убаюкивали Синчэня, вот почему он совершенно ничего другого так и не услышал. Сун Лань замер, шокированный увиденным. Сомнений не оставалось: этот душный запах, который стоял в комнате, говорил лучше любых слов о том, что здесь происходило, ведь только близость двух обнажённых тел в замкнутом помещении в итоге могла спровоцировать такой душный запах. Эти двое… вне всяких сомнений занимались любовью, и занимались совсем недавно. Опустив взгляд, Сун Лань метнул его то влево, то вправо, чем выдавал активную работу своих мыслей. Он… был шокирован и совсем не знал, что же… что же ему делать, как на это реагировать. В итоге он молча и медленно поставил пакет на пол и сделал шаг назад, после чего, так же молчаливо развернувшись, пошел в коридор, обулся и вышел, тихо закрыв за собой дверь. Спускаясь по лестнице, он всё еще молчал, его губы сошлись в плотную тугую линию. Он… совсем не знал, что ему об этом думать. И хотелось что-то сделать, кричать, причитать, осуждать, но… не получалось. Для первого раза — во всех смыслах — это было то еще зрелище, то еще осознание! Впервые он увидел Сяо Синчэня с другим человеком, но как! Как же это он проморгал, что у Сяо Синчэня появился кто-то, с кем он вступил в такие отношения! И кто вообще этот парень, как он попал в квартиру без ключей? «Болван, — подумал Сун Лань, — Сяо Синчэнь ведь сам открыл ему дверь…» Чем дальше думал, тем теснее становилось в голове, а грозовое небо над головой лишь способствовало дикой мигрени, которая даже с опущенными веками никак не могла стереть ту картину, которую увидел Сун Лань. Выйдя из двора и закрыв калитку, Сун Лань было хотел перейти через дорогу, но вдруг замер. Он увидел, как возле тротуара стоял какой-то парень и трагически убийственным взглядом смотрел на тот дом, в котором живет Сяо Синчэнь. — Эй, — с детства лишенный тактичности, этот адепт наглости совсем не ведал манер. — Это приватная территория. И сам не понял, зачем это сказал. Однажды он уже повстречал козла, который точно так же ошивался возле дома его друга. Парень ничего не ответил и взгляда не отнял. — Эй, ты слышишь? — Сун Лань начал сердиться. — А ну иди отсюда, а то полицию позову. Может Сун Лань и прошел бы мимо, но этот полон трагедии взгляд, с такой шокирующей печалью уставившийся на дом… — Они вместе, да? — тихо спросил он, но взгляда так и не отнял. — Кто? — было удивился Сун Лань, а потом резко напрягся. — Слышь, я сказал вали отсюда! Неизвестно почему, но какой-то странной природы страх закрался в самое горло и сдавил гортань. Парень моргнул, держа всё тот же отчаянный взгляд, который, казалось, вот-вот выдавит слезы, как вдруг голова его словно у сломанной куклы упала вправо и уже совсем другим взглядом он посмотрел на Сун Ланя. Этот широко распахнувшийся взгляд… глубокий, будто бездна, но… чудовищно пустой и полный чего-то инородного, злого… опасного. Безумного. Это был такой пугающий взгляд, что Сун Лань невольно сделал шаг назад. Ему вдруг показалось, что это чудовище сейчас кинется на него… — Ублюдок, — в сравнении с прошлым тоном, этот звучал низко и с отвращением. — Иди и сдохни, конченая тварь. Развернувшись, парень тяжелым широким шагом начал удаляться прочь, держа руки в карманах. Сун Лань же, до сих пор шокированный и будто пригвозденный к земле, продолжал стоять, чувствуя колючее онемение, ползущее, словно змея, вдоль позвоночника…

***

Когда Сюэ Ян пошевелился, он не сразу обнаружил, что находится в чьих-то… объятиях. Он чувствовал лишь… тепло, которое буквально грело сердце, потому что полностью прижималось к груди, в то время как спина была обнажена прохладе. Но холод был привычен, а вот тепло… было странным. Жаркое, но не обжигало, приятное… живое. Сюэ Яну безумно не хотелось открывать глаза, будто интуитивно он чувствовал… вернее, не хотел, чтобы это странное чувство рассеивалось. Он знал, что если откроет глаза, то всё это может… раствориться. «Молю, если это сон… не будите меня». — Всё хорошо, — голос прозвучавший так тихо и так близко… проник нежно, и так… ласково. — Всё хорошо. Сюэ Ян не открывал глаза. Его сознание плавало между сном и явью, однако явь… побеждала. — Здесь… тепло, тихо и безопасно, — продолжал голос. — Здесь много еды, и много стен… которые не пропустят ничего, даже звуков. Останься… останься… Здесь. Со мной. Сюэ Ян перестал шевелиться. Этот голос… говорил Сяо Синчэнь. Сквозь свой сон он почувствовал это слабое шевеление в его руках. Почувствовал и… страх закрался в душу. Он стал… умолять. Тихо и ненавязчиво, скорее не предлагая все перечисленные блага, а утверждая их. Дом, в котором тепло, тихо и полно еды. Дом, в котором стены отрежут от всего остального мира. Дом… в котором тебя любят, ждут… обнимают. И он обнимал. Любовью всего мира прижимал к сердцу, которому мало было целой вселенной, но достаточно… лишь одного конкретного человека. Всем собой он был способен уместиться в этом сердце — до того необъятным был. И вся любовь, на которую было способно это сердце… целиком и полностью досталась лишь ему одному. Сюэ Ян затих. Он тоже… обнимал. Лежал рядышком, так близко… дышал кожей, которая источала нежное тепло. И впервые в жизни чувствовал… тот необъяснимый покой, в котором растворяются все муки, все страдания. Дышать… так легко, будто дышишь не воздухом, а… самим собой, собственной душой. Душой… которая так сильно взлетела в высоту, но так странно: полет не вверх, а вниз, столкновение не с небом, а с глубиной. Но это было не падение, потому что он не столкнулся с дном. Он именно полетел… в высоту глубины. Верх и низ крутились, словно в колесе, а он оставался неподвижен, чувствуя, как верх и низ постоянно меняются местами. Свет и тень блуждали по его лицу, а он чувствовал волны гравитации, слабым движением проходящие по его коже. Он летел… не двигаясь — потому что двигались миры, между которыми он был. Рай и ад, верх и низ, небо и земля, глубина и высота. И впервые в жизни… покой, абсолютное… спокойствие. Будто и нет ошейника из жизни, которая украла всё, что могла, в которой ты расплачивался собственной душой. Покой… будто ты впервые там, где и должен быть — дома. Они лежали без одежды, в объятиях друг друга. Лежали в обнимку, обнимаясь так нежно и сладко, как только и могут травмированные жизнью люди, которых никто никогда не любил… и которые, встретившись, обнажили друг другу боль, при этом не нападая ею друг на друга, а… сострадая другому через собственный опыт. Ведь так и можно по-настоящему понять… прожив не ту же ситуацию, а теми же чувствами. Сюэ Яна никто не любил, и Синчэнь был никому не нужен. Обнажи мне свою красоту… Кожа дышала другой кожей. Грудная клетка поднималась тихо и равномерно, тем самым выдавая расслабленное и мягкое дыхание. Он лежал в его объятиях, чувствуя мягкий ворс ковра. Лежал обнаженным в объятиях другого обнаженного человека. Они прижимались друг к другу… чувствуя друг друга. И было так… сладко, так бесконечно сладко. Ночью было не так. Когда они занимались любовью, когда… любили друг друга. Тогда они словно бились, будто волны об скалы, стремясь навстречу друг другу. Тогда тело было барьером, который они пытались сломить поступательными движениями своих тел. Больно… сладко… мягко… жарко. Жарко, жарко… так жарко, что дыхание обжигало и чужие губы, и собственное горло. Словно отчаявшись ты кидаешься пить чужое дыхание… лишь увеличивая жажду. Но Сюэ Ян пил… и жадничал так откровенно, что эта откровенность сводила Синчэня с ума. Он… плакал от эйфории тех ощущений, которые испытывал, потому что… любил в этом человеке всё. Понимал, что… любит всё. И эту жадность, и эту борьбу, эту слабость, эту… отчаянность. Знал его тысячу лет… и столько же лет не помнил. «Почему я знаю тебя? — думал он. — Ведь не знаю же, не могу знать. Но всё в тебе… так знакомо мне, что душа кричит и плачет, порываясь к тебе. Не могу… удержать её в себе — так она стремится к тебе. Всем собой стремлюсь… потому что знаю и не знаю тебя. Кто ты?..» И кинулся вперед, обнимая его, схватив в объятия, пока Сюэ Ян двигался на нем. Прижался так тесно и отчаянно… плача, двигаясь с ним в такт. Обнимал так обреченно, будто то и жизнь и смерть была… его мучительные страдания, мучительно отчаянные… в огне, где он горел, в воде, где он тонул. И в небесах, из которых падал. Забыл себя, не помнил, бившись в его тело и обнимая с таким страданием, будто в том и правда была его смерть… и он знал это, он плакал… но всё равно обнимал. — Боже… — шептал он, задыхаясь в слезах, — ты вся жизнь моя, ты всё для меня! Слишком сотрясли эти слова другую душу. Сюэ Ян откинул голову и выгнулся, его глаза резко распахнулись, ловя белый свет высоко поднявшейся луны. И этот свет… будто снял покров затмения с его глаз, которым был зрачок, будто луна была в затмении… и вдруг тьма ушла. Свет… всё озарил лунный свет, такой чистый, холодный… сияющий драгоценностью в самой глубине его сердца. — Я люблю тебя! — хрипло и как-то отчаянно, но с какой-то борьбой закричал Сюэ Ян. — Я люблю тебя, я люблю тебя! В его зрачке белела луна… и вместе с ней он тоже становился светом. Его тело обратилось в струну, которая натянулась… и кто-то провел по ней рукой, извлекая вибрацию… и звук. Струна запела… всколыхнув воздух. Так и будучи выгнутым назад, Сюэ Ян с хриплым натиском дышал горлом, и хрип его дыхания был… счастливый, победоносный. Он кричал слова любви, добывая их не из горла — а из сердца. Он… улыбался дико и счастливо. И эта дикость… вторглась в Синчэня так, как в жизнь человека вторгается сама судьба. И он увидел… бегущего среди цветочного поля человека, в котором сразу признал женщину. Высокая, платье до самых косточек, распущенные волосы длинные, волнистые. Она была босая, вольная… дикая. Бежала с улыбкой, источая силу… и страсть. Она была так красива… и красота эта была в глазах смотрящего. Какой её любил, такой и видел: её внешность была заслугой его любви, её красота — это красота его к ней любви. Но вдруг видение изменилось, и Сяо Синчэнь увидел, что бежит уже не она, а… он. Кто-то в таком же длинном темном одеянии, с черными распущенными волосами. Бежит… тоже счастливый, и тоже дикий. И… красивый. На руке нет мизинца, это было видно. Этот человек источал… тот же огонь — невозможно было не признать из-за того же огня того же человека. Это была «она», только… в «нем». Губы коснулись губ. Сяо Синчэнь очнулся от одного наваждения, только чтобы упасть в другое. Целуясь в свете луны, две одинокие души жались друг к другу так отчаянно, как только и может истерзанная скитанием разлука в живом теле. Этим поцелуем… жажду утоляли, пили друг друга, будто были источником с исцеляющей влагой. Пили и не… напивались… утопая. Пили… и утопали. Еще… Еще… Еще… Тонули… продолжая пить. Тонули… потому что пили, втягивая в себя всю любовь этого бесконечного океана, становясь самим океаном. Пальцы переплелись друг с другом, две пары руки резко распрямились, став линией горизонта… но поцелуй не прерывался. Что это за горизонт… быть может тот, из которого наконец-то должно подняться солнце? Столько лет ждать… и в итоге самим его создать. А солнце… поднимается сердцем. Сердцем… взойдёт. Сердце… взойдет. Они любили друг друга всю ночь. Не имея сил разлучиться, перекатывались по ковре, вжимаясь друг в друга так отчаянно… забыв всё на свете, даже самих себя. Исчезла жизнь, полная одиночества, исчезла боль, не дающая дышать. Было только… погружение… и океан любви, которым оба стали. Потому что пили этот океан… потому-то океаном и стали. Так жарко… и так отчаянно. Всего себя отдать… и потерять. А потерять… чтобы обрести. Каждый потерял себя и тут же нашел друг в друге, в и через. Сердце вздрогнуло, принимая в себя океан… и волны вышли из берегов, вспенились и опрокинулись с краев чаши. Стекли… движением языка по коже, поцелуем губ, дыханием, что жаром обжигало… и обещало. Вся томящаяся в разлуке любовь… в которой задыхаешься. Чтобы наконец-то дышать.