Пустой дом (The Road)

«Этот хотя бы красивый. Пусть останется». Красивый… Это было первое, что я услышал в мире, в котором родился во второй раз… её мире. Она назвала меня красивым… и подобно младенцу, только что выпавшем из утробы, я открыл свои еще слепые глаза, тем не менее ослепнув, кажется, во второй раз. Потому что надо мной склонилась Луноликая, с интересом рассматривая меня. Мне было восемь, ей было двенадцать. Четыре года разделяли нас. Рождена она была четвертого числа четвертого месяца. Четвертый ребенок в семье. Как ни крути, одни четверки — умноженный вдвое символ смерти на Востоке. Смерть… я смотрел на Смерть несущую, на луноликую. Её лицо склонилось надо мной, я лежал на спине, она нависала сверху. Черный халат с золотой вышивкой небрежно затянут шелковым поясом, уже тогда длинные волосы спадают по обе стороны моего лица. Я застыл… потому что увидел луну, которая навсегда запечатлелась в темноте моих глаз… единственная луна, которая отныне будет освещать мой пустой и холодный мир. Луноликая… смерть несущая. Мое происхождение было недостойным, и в этот дом я попал в качестве раба и слуги. Северокореец китайского происхождения, восемь лет проживший под опекой единокровных родителей, почти умерщвленный бедностью и голодом, царившей в Северной Корее. У меня не было родства с этим кланом, не было связей с этим домом, ни у меня, ни у моей семьи. Они продали меня преступному синдикату, чтобы я выжил… и меня купили. Чтобы служить ей. Её голос проник в меня прежде, чем острая и опасная красота её лица. Она назвала меня красивым… меня, болезненного худого мальчика, который лежал на деревянном полу в широком зале, не ведая, жив он или мертв. Меня купили для неё… в качестве слуги, компании, сопроводителя. Она с интересом рассматривала меня, она, еще девочка, дочь главной Госпожи дома, её единственный выживший ребенок. До неё были рождены три её старших брата… она была четвертым выжившим ребенком. И то, что ей настолько сопутствовали четверки, прямо указывало на проклятие… её проклятие Смерть несущей. Но её матушка была в восторге. Потому что, как позже я узнал, именно такого ребенка она и ждала и именно по той причине умерло три её старших брата. Сама судьба вела её в эту семью… эту страшную, но такую могущественную семью. Я стал её мальчиком, слугой луноликой. Эта девушка была… дикой. Свободной. Независимой. Непокорной. Темные дела творились в доме, и её готовили к тому, чтобы она продолжила это дело. Старшая Госпожа дома была довольно старой женщиной с очень некрасивым лицом и невероятно злыми глазами. Луноликая была её самым младшим ребенком, однако рожденным в очень позднем возрасте. А поскольку на тот момент муж её был мертв (убит врагами), то никто не сомневался, что девочка появилась на свет от, несомненно, какого-то молодого любовника. Но это была неправда. Семья, частью которой я стал, была безупречна в том зле и кошмаре, который сеяла в мире. Весь биологический материал был заморожен, девочка родилась от… мертвого на тот момент отца. Смерть, смерть… еще до зачатия её окружала лишь смерть. Однако сама она мало походила на смерть. В ней слишком дико буйствовала жизнь и огонь, она была резкой, вспыльчивой, жаждущей… неукротимой. Страсть окружала её существо с самых малых лет. Удивительно, что при такой строгой старой матери, она, тем не менее, действовала в соответствии со своими личными границами. Впрочем, её никто и не останавливал: она делала что хотела, как хотела и когда хотела. Я стал её слугой, мальчишка восьми лет отроду. Еще невысокий, черноволосый, худой, очень худой, во мне нисколько не было красоты. Но она сказала, что я красивый… и эти слова будто стали её личным ключом к моему сердцу. То, как она тогда смотрела на меня, улыбаясь при этом улыбкой снисходительной, заинтересованной. Я ей был… интересен. До меня приводили и других мальчиков, но ей никто не нравился. А я… заинтересовал её. Мне надлежало верно служить луноликой до конца её или моих дней. Попав в этот дом, я родился заново, в новом мире… мире клана Лань, убийц с богатой историей и шлейфом преступлений, от которых ад бы вздрогнул. Чем дольше я там находился, тем больше узнавал всех этих ужасов. То, что они делали… это очень трудно было принять. И страшно. Однако я не вздрогнул. Разве тот, кто в слишком нежном возрасте познал боль голода, холода, насилия и постоянного бегства, может испугаться убийц? Нет. Но эти всё же были особенными. Они обладали, как я сперва думал, магией, но потом понял, что это была технология… позволяющая взламывать людям головы и переворачивать их личность, создавая безупречных убийц, верных и покорных, неспособных освободиться от этих чар. Она была наследницей этого темного царства. Предполагалось, что и надо мной должны были провести ритуал, однако луноликая уперлась — ей нужна была компания, а не пассивный овощ. Так я остался при своем разуме, правда всё равно связанный по рукам и ногам чувством неоплатимого долга. Этот долг оплачивался только моей жизнью, которую я должен был посвятить этому дому. Так я стал частью её мира, навечно принадлежа лишь ей одной. Её мать была страшной женщиной, однако и луноликая… была опасна. Я редко видел, чем они обе занимались, однако моя луноликая принимала всё беспрекословно и даже как-то играючи. Как женщина и будущая мать клана, она осваивала всю эту темную науку, готовясь принять на себя это страшное наследство. И, что ожидаемо, раз я был с нею так близок, то никак не мог оставаться слабым юнцом, исполняющем роль её тени. Из меня тоже стали делать убийцу. Меня кормили, одевали, учили. Больно учили. Безжалостно. Меня избивали, бросали в бойню, огонь, холодные ямы. Меня закаляли ненавистью и жестокостью. Я сносил всё. Потому что… у меня была она. Покорный и внимательный, я осваивал эту жестокую науку и не было мне еще даже десяти, как я уже убил человека. Не на охоте, разумеется, просто убил, чтобы убить. Это тоже было испытанием, понять, выдержу ли я. И я выдержал. Ей это понравилось, она не сомневалась во мне. Я был нужен ей, она нуждалась во мне. Почему… я и сам не знал. Мы были вместе везде и повсюду, говорили, творили. Она была прекрасной художницей, рисовала пейзажи и даже мои портреты. То, каким я на них был… это был я, только её глазами. Сам же я не признавал себя. Я видел того себя, которого видели её глаза. И тем самым понял, что жизнь вне её мира… уже невозможна для меня. Меня без неё просто не существует… и я сам того желал — не существовать вне её Вселенной. Меня нет… без неё. Потому что она стала для меня всем. Как женщина, она утвердила свой нрав сразу. Горячая, дикая, дерзкая и порывистая — очень опасная и страшно неумолимая. Она была такой же жестокой, как и её мать. Играючи, познавала темную науку власти над людским разумом. С самого начала приняла свою участь и жаждала её. Моя луноликая жаждала власти так же страстно, как и одержимо влюбленный человек жаждет предмет своих страстей. Она рвалась получить всё… терпеливо выдерживая время, которое разлучало её с этим достижением. Помимо её тени, я стал и чем-то большим… когда она накрыла меня собой. Разумеется, ни одну женщину я не знал и не узнаю никогда. Она была моей первой во всём… Мне не было страшно поддаваться её желанию, хотя я понимал, что за такое меня могут запросто убить самым страшным образом. Но когда в тени сумерек она завела меня в дальнюю пристройку и закрыла за нами дверь… я, стоя неподвижно, смотрел на неё, как на своего Бога. Я отдался ей всем, чем мог, она сама взяла меня на грубой циновке, которая стерла кожу на моей спине, оставив свои следы между и без того зарубцованными шрамами. Я был высоким, худым, темноволосым… и обнаженным всем своим телом, которое она накрыла своим. Её тело… горячее, влажное, живое в той же степени, в которой жива и сама природа. Это не просто жизнь… это нечто большее, будто складный механизм самого Творения. Она была женщиной… а значит миром, в котором суждено потеряться любому мужчине. Мужчина — это ничто, он просто способ достижения. А женщина… это даже не стихия, это именно Мир. Она зачинает, она рождает. И… поглощает. И я знал, что моей воли не хватит, чтобы отвергнуть эту жажду быть… поглощенным. Это был рай… и это был ад. Но я жаждал в нем гореть. Она была ненасытной… она брала меня, как подчиненную её воле вещь. Тела наши сплелись, и я умер в ней… задыхаясь её могуществом. Я стал её любовником. Она стала делить со мной свою безграничную страсть. Как женщина, она была очень… не всякий мужчина смог бы выдержать, а стараться нужно было сильно, чтобы оставить её довольной. Для неё это была игра, утверждение власти. Её тело, её запах, даже нежность её волос сжигали меня. Я не смел хвататься, кусаться, целовать без разрешения или хотя бы повторяя за ней. А вот меня она душила, царапала, кусала. И часто это сопровождалось страстным смехом. Власть надо мной так её возбуждала, что она смеялась от удовольствия, страстного и влажного удовольствия наших соединяющихся тел. Я был её всецело и безгранично, я не существовал вне луноликой. И однажды я доказал, что верен ей больше, чем клану, который меня сюда привел. Она должна была выйти замуж и это даже не обсуждалось. Принимала она это спокойно, а меня, разумеется, вообще не спрашивали. Я молчал и не изъявлял интереса. Я не знал, оставит ли она меня своим любовником, когда муж займет свое законное место в её постели. Даже меня там не бывало, мы занимались любовью где только можно, часто в таких же темных и отдаленных местах, как и её мысли. Мужем должен был стать человек из какой-то другой ветви их семьи. Близкородственные связи позволяли сохранить наследственность крови, будто они жаждали воскрешения души какого-то своего предка… но это был не совсем их предок. Воскрешение, которого они жаждали… не относилось конкретно к человеку или душе. Сила, которую они пытались пробудить… и моя луноликая была главным претендентом на это за многие века. Потому что она была смертью… воплощенной и живой. И если я убивал пассивно и покорно, то она устраивала кровавые пытки. Если я делал это лишь потому, что велели, то она — потому что жаждала. Я видел… я видел её при деле. Но мое сердце не дрогнуло даже тогда, когда она уложила меня в той же комнате. Мне не было дела до морали или чести. Моя жизнь, моя душа… не желали быть там, где не будет её. И я купался в крови вместе с ней, удовлетворяя все её самые темные желания. Как убийца и палач, я был весьма искусен. Дисциплинированный, талантливый в этом деле, быстрый и качественный, я заслужил одобрение этой семьи. Если ты им не полезен, то ты им не нужен. Наверное, со стороны казалось, будто я продал душу самому дьяволу… и это было действительно так. Я даже не желал спасать свою душу, сожалеть, рваться на свободу. Я хотел быть в этом аду, я жаждал утратить в нем свою душу… из-за неё. Всегда из-за неё. Я осознанно уничтожил в себе всё человеческое, не оставив даже жалости. Я жаждал принадлежать ей одной, и мне не жаль было отдать за это душу. Я уничтожил в себе всё человеческое, то, что делает нас людьми от Бога. И стал демоном при дьяволе. Я жаждал этого. Я уничтожил себя осознанно. И стал тем, кто смог бы быть с ней. Я уже поставил на кон свою жизнь и душу. И единственное, что я действительно мог потерять… только луноликую. Её мать знала о таких наших отношениях. Знала и не спорила. Хотя, возможно, разговоры были, вот только я о них не знал. Но догадывался, поскольку некоторые обстоятельства дали мне понять, что, кажется, меня хотели аккуратно убрать до этой свадьбы. И когда она произошла, я был там… смотрел на луноликую. Она довольно улыбалась, потому что её не отвращал её будущий супруг, глава-консорт, дополнение к настоящей Госпоже клана — внешний глава, публичный. Он ей понравился. Я смотрел на этого мужчину, который был на год младше неё. Очень… злые глаза, но красив. Подлый, как крыса, мстительный, злой. И слишком чувствительный, как позже оказалось, трагичный, как ребенок. Он носил длинные волосы и сильно отличался от меня: светлые глаза, поджарый, каштановые волосы. Он был бы красивым, если бы не эти злые, опасные в своих намерениях глаза. Смотрел жестоко и выжидающе. Возненавидел меня с той же минуты, как понял, что я при ней… не только как слуга. А понял он это… когда в их брачную ночь луноликая пришла ко мне. Я жил в узкой, больше похожей на гроб комнате с минимумом мебели, узким, зарешетчатым бамбуковыми стержнями окном, через которое иногда просачивался лунный свет. Циновка вместо кровати, небольшой стол, лампадки, горелка для чайника. Я жил в условиях для собаки, потому что и сам был псом. Зимой комната была ледяной, я грел руки у небольшого язычка пламени, а летом было слишком жарко и я спал с открытой дверью. В свою брачную ночь она пришла ко мне. Я не спал, но не потому что её ждал. Я пытался понять… свои собственные чувства от осознания, что она разделит ложе с еще одним мужчиной. Я не нашел ревности. Не нашел обиды. В будущем она испробует немало мужчин, но всегда будет возвращаться ко мне. И к своему мужу, который с того дня жаждал меня убить. Луноликая не была той женщиной, которой можно было управлять, которую можно было контролировать. И если ты был её мужчиной, то тебе приходилось проглотить гордость и чувство собственничества, потому что это была свободная, дикая в своей независимости женщина, которая была себе на уме и следовала зову лишь своей природы. Если ты был мужчиной такой женщины, то приходилось проглатывать то, что в её постели ты был не единственным, без разницы, как сильно ты её удовлетворяешь. Она следует только своим желаниям, и это она выбирает, прийти к тебе или нет, отдаться твоим желаниям или нет. На мой взгляд, она распробовала вкус издевательств над ревнующим мужчиной. Он ревновал её ко мне с опасным безумием, учинял скандалы, кричал. Она была обещана ему с детства, и он об этом знал. Кажется, он был ею сильно одержим. Еще бы: такая женщина сведет с ума любого мужчину именно за счет того, что он мужчина, а мужчину всегда будет неудержимо тянуть именно к дикой женщине в её свободной природе. Из страха к этой природе они будут пытаться её укротить, однако они ничего не могли сделать со своим притяжением к ней. Но луноликую невозможно было укротить. И он это понимал. Страсть и ревность сжигали его и без того злую душу, он задыхался своим отчаянием. Однажды он прицепился ко мне и избил. Я не имел права отвечать на удары, хотя если бы ввязался, то запросто мог бы его убить. Хотя он не был слабым, но был очень подлым и хитрым. Непросто было такого победить. Моя луноликая была там, когда это чудовище швырнуло меня ей под ноги. Я ощутил ностальгию, ведь я снова лежу перед ней, а она смотрит на меня, её лицо перевернуто в моих глазах. Луноликая переступила через меня и медленно подошла к мужу. Они стали друг напротив друга. Он тяжело и порывисто дышал, его глаза горели жаркой ненавистью, он задыхался задушенными злыми воплями. — Такое, — она слегка подняла бровь, — могу делать только я. Его это оскорбляло. Потому что он хотел быть единственным, кого бы она вжимала в пол. — Я твой муж, — сквозь зубы просычал он. — Верно, — её взгляд был спокоен. Ну что за женщина… — Ты — мой. Он застыл. А потом, будто громом пораженный, отшатнулся. Её губы приподнялись в улыбке, и она пошла дальше, оставив нас. Он всё еще не шевелился. Одним своим словом она накинула на него ошейник, который он уже и сам снять не захочет. Потому что сказала, что он её. И ему пришлось проглотить то, что я делил с ней ложе. Потому что мы оба принадлежали ей, оба были её мужчинами. И если мне хватало понимания того, что я принадлежу ей, даже если я не один, то ему потребовалось время, чтобы получать от этого удовольствие. Потому что если такая женщина говорит, что ты принадлежишь ей, это значит, что она признает тебя как своего мужчину. Она признает… ты не пустое место. Его глаза источали яд, когда он посмотрел на меня. Но всего на секунду, на краткий миг они источили жалость… к нам обоим. Потому что, как бы ни болело, а этот ошейник мы не снимем никогда. Потому что тогда уже не будем её. А это была куда большая катастрофа, нежели наличие соперника. Переломным стал момент, когда её мать узнала, что она беременна. Через два месяца после свадьбы луноликая уже носила дитя… Которому было не меньше четырех месяцев. И снова четыре… снова смерть. Не нужно быть гением, чтобы понять, что ребенок этот никак от супруга быть не мог. Луноликая… носила дитя, прижитое со мной. Я даже не смел думать «моего ребенка», потому что ничего моего здесь не было. Даже этот ребенок никогда не будет моим — он, как и все её мужчины, принадлежал только ей. И когда Госпожа дома узнала об этом, она послала за мной убийц. Не знаю, выжил бы я, если бы, словно почувствовал угрозу, не явилась луноликая и не отбила меня от палачей. Она дралась так свирепо, что её крики звенели в воздухе, будто удар меча о щит. В греческих мифах так скрывали плач Зевса от Кроноса, который ел всех своих детей. Пожирающий детей Кронос… Плач Зевса… — Ты избавишься от этого ублюдка, — сказала её мать, когда мы двое очутились у неё в покоях. Это была широкая комната с богато обставленной мебелью в очень древнем стиле. — Сегодня же. Её дочь не сказала ни слова. Только опущенные глаза подняла. Но то был недобрый взгляд… не следовало к такому взгляду поворачиваться спиной. Когда шнурок затянулся на её горле, я подскочил к двери, запирая её на засов. Женщины начали бороться, Госпожа в ужасе хрипела, пока её собственная дочь душила её. Они повалились на пол, и я подбежал к ней, хватая старуху за руки и вытягивая их над её головой. Её дочь тем временем уселась на неё и уже голыми руками начала её душить. Глаза её горели жаждой убийства и темной злобой. Она душила собственную мать, видя, как багровеет её лицо, как лопаются сосуды в глазах. Я держал руки, ни одной кровинки на лице, бледный, как и всегда. Когда дело было сделано, моя луноликая распрямилась и выдохнула, тем самым потревожив прядь своих волос, что та качнулась дугой и упала обратно на её лицо и шею. Она посмотрела на меня, опустила веки и снова подняла их. Я понял, что мне нужно закрыть глаза и тут же закрыл их. Я не видел, что она делала, но, как понял по звуку, она что-то сняла с её шеи. — Моя власть, — с горящими глазами сказала она, рассматривая то, что испускало багровое свечение. — Мое превосходство. После смерти старшей Госпожи и матери клана, луноликая взяла себе новое имя — Илин. На самом деле это имя предназначалось ей изначально, однако получить она его должна была во время ритуала передачи власти, а власть передавалась с помощью одной вещи, которую я никогда не видел. Но теперь понимал, что это была подвеска, которую Лань Илин отныне носила на своей груди, спрятанную за одеждой. Теперь она стала Матерью клана, и с тех пор жизнь моей луноликой наполнилась душащей её темнотой. Её муж знал, что рожденный сын никак не мог быть от него. Это стало ударом, который он так и не смог пережить, и с тех пор его ненависть обрушилась на мальчика, которого он ненавидел с такой лютой силой, что не раз и не два я сторожил у колыбели, чтобы мальчика защитить. Я смотрел на это маленькое тельце, подаренное миру луноликой, понимая, что это дитя, рожденное этой женщиной от союза со мной. Моя плоть и кровь смешалась с её плотью и кровью… и она подарила мне сына, которого сыном мне назвать не положено. Рожденный от слуги, то есть меня, этот мальчик был следующим главой клана, повелителем убийц. Её сын… от меня рожденный. Тем временем супруг её исходил желчью и ненавистью. Ни я, ни она не обращали на это особого внимания, занятые бесконечными делами и всё так же проводившие время друг подле друга. Однако… что-то изменилось с того рокового убийства, и я ощутил эти перемены сразу. Стоило родится сыну, и как с луноликой вдруг что-то произошло. Тревожность и даже будто бы страх омрачили её прежде дерзкое и улыбающееся лицо, она всё больше уходила в себя, и я всё меньше имел возможность присутствовать при этом. Она стала говорить… когда рядом никого не было. И постоянно сжимала пальцы на груди, там, где отныне висел отобранный силой кулон прошлой Матери. Её муж ощутил эти перемены не сразу, занятый своей личной трагедией в отношении того, что старший сын семьи не его. Он мучил мою луноликую день и ночь, требуя смерти этого ребенка. Однако никто из нас двоих не знал, на что пойдет эта будто разом ставшая чужой женщина. Я не понимал, зачем она такое совершает. Не понимал, какой в этом смысл. Но мальчик… был обречен, и даже когда родился второй, и его отцом уже однозначно был не я, решение свое она не переменила. Я даже не слышал о таком, чтобы будущий глава клана подвергался, подвергался… промывке мозгов, однако Илин стала проводить над ним пытки еще когда юнец был слишком мал и беспомощен. Еще до того, как начались бы прорастать зачатки личности, она стала уничтожать психику ребенка с помощью темного ритуала их семьи. А когда мальчик начал подрастать, к пыткам, исходящим из того предмета, присоединились пытки физические, так как мальчика стали учить убивать. Она была жестока. И я не мог ничем объяснить такую жестокость. Когда она проводила с ним манипуляции, я держал мальчика за руки, слыша его оглушающие сумасшедшие крики. Ну никак он не хотел ломаться, никак она не могла сломать его. Ребенок сопротивлялся с упорством присущей темпераменту своей матери. Она била его, вынуждая делать ужасные вещи. Когда парень подрос, его стали отправлять со мной в город, так скажем, на «живую» охоту. Он не знал что я кего отец. И никогда не узнает. Холодный, отчужденный, сломанный — вот каким он постепенно ставал. Его лицо было бесстрастным и не знало эмоций, и чем больше он внешне был «мертвым», тем легче, как мне казалось, становилось луноликой. А вот второго сына, названного ею же бесполезным щенком, не трогали ни мать, ни отец. Потому что отец тоже видел, что со второго будет мало толку, да и к тому же… старший брат к нему единственному проявлял хрупкие узы привязанности. Младшего брата он любил, притом, как оказалось позже, до такой степени, что даже помог ему сбежать и этого ада. Да, ад. Это место, эту жизнь и эти кошмары никак иначе нельзя было назвать. Мы двое, тайный отец и тайный сын, охотились в глубинах города, одетые в черное, как истинные приспешники зла. Как назло, фигурой тела он был похож на меня, такой же высокий и худой, вот только не настолько долговязый. Черные штаны и чёрный свитер болтались на мне создавая вид дистрофика, а он, часто одетый более современно, выглядел… красивым. Я смотрел на него и пытался понять, чувствую ли отчаяние или ревность, как смотря на луноликую пытался понять те же вещи, когда она вышла замуж. Я был готов ползти за ней даже будучи лишь тенью её тени, никем не замеченный и никому не нужный. Я уже шел за ней, я уже делил её с другими. Но… я не имел на неё никаких прав и милостью для меня было её желание в отношении меня. Это она позволила мне, это она приняла меня. Мог ли я требовать большего? Она владела мной, и за это я принес в жертву всю свою человечность. — Я буду бить сильно, — привязывая его к трубам, сказал я, — потому что она всё равно ударит сильнее. Провинился… тем, что где-то внутри него не в тот момент и не перед тем человеком проснулась человечность. Она сходила с ума от ярости, снова пытала его. Мне досталась роль физического палача. Его тело было покрыто страшными шрамами, его молодое, такое юное тело. Я избил его до полусмерти, дабы она не избила до шага от смерти. А после выхаживал, залечивая раны. Во сне он что-то бормотал, и когда я приблизил ухо, то услышал только одно слово. «Вернись». Мы не знали о той катастрофе, которая надвигалась. Катастрофе, которую невозможно будет обратить вспять. Катастрофе, которая отберет мою луноликую. Лань Илин и сама не брезговала охотой. Она была жестокой и властной женщиной, превзошедшей свою мать. Но даже на такую сталь всё равно находилась печь… с яростно бушующем в ней огнем. Лань Илин была ограблена… тайный предмет был украден. Воров нашли быстро. И госпожа сама вышла на охоту. То, как она поступила с юной воровкой… было актом неописуемого насилия. Словно утратившая разум, Лань Илин опрокинула на неё переполненную чашу того безграничного зла и темноты, которые уже давненько имели над ней власть. Что касалось меня, то в конце мне велели выяснить, дышит ли. Я низко склонился над изуродованным телом. — Дышит, — мрачно ответил я. — Добить? Моя луноликая задумалась. — Пусть останется остывать, — было начала она, — хотя… Подойдя, она слегка нахмурилась, будто что-то не давало ей покоя, и вдруг, напоследок, с большого размахну сильно вдавила ногу ей в живот. — Не могу избавиться от ощущения, будто не добила дважды, — нахмурилась она, — странное ощущение. А интуиция меня не подводит. Дважды… если бы мы только знали, что это было за «дважды». Тайный предмет был утерян, но оставалось кое-что другое — полностью измененная личность сына, который был результатом силы этого предмета. И никто не мог подумать, что древние злые чары способна развеять… любовь. Лань Цинхэн влюбился, сумел влюбиться… в девушку, которая была близнецом воровки. Неизвестно, с помощью ли Цинхэна, но она нашла мою госпожу… и пришла мстить. Мы были не готовы. Слишком резко, слишком неожиданно — в самом доме! Девушка была настоящим воином, глаза моей луноликой расширились от удивления, когда всё вскрылось. В тот день эта проклятая богами и людьми девка ранила меня, сумела ранить, притом очень критично. Я упал, понимая, что слишком быстро истекаю кровью — мне не успеть помочь. Постепенно теряя сознание, я будто сквозь туман видел, как со страшным, почти нечеловеческим рыком Лань Илин отбросила её от меня в секунде от того, как она бы покончила со мной. То, с какой яростью она на неё нападала… и мое остывающее тело дрожало от странного трепета. Я… будто бы был бесконечно счастлив. — Ты сильная, — долетели до меня обрывки разговора… и смеха. — Ты очень сильная! Вы украли предмет, но вы не властны над ним! А я научу. Научу, как с ним совладать! Войди в мою семью как ученица клана и займи мое место — стань женой Цинхэну и обрети эту власть! Она смеялась как сумасшедшая, притом ни на секунду не останавливаясь в своих атаках. А та девушка… она и правда была сильной, очень сильной. Ей удавалось то, что не могли сделать до неё. Но она пришла сюда убить… её не интересовала власть. — Возьми мою ношу! — снова обрывки голоса моей луноликой. — Я больше не могу… Снова туман, оглушивший меня. Бойня была дикой… они резали друг друга, но никто так и не смог нанести решающий удар. Тогда девушка бросилась ко мне, и даже в своем состоянии я понимал, что этот выпад на удачу — был ли я её слабым местом. Я знал, что она не попадется… И ошибся. Глаза единственной женщины в молей жизни будто остекленели, отбить не успеет… только накрыть своим телом, как когда-то, когда впервые взяла меня. Я замер… горячий запах её тела опалил мне кожу. Что-то влажное коснулось шеи, и я увидел… торчащее из её груди лезвие, из которого на меня капала её горячая кровь. Лань Илин выдохнула, посмотрев на меня. В глазах её была скорбь. — Не… навижу. Девушка, хрипло дыша, выдернула острие короткого меча, Лань Илин дернулась и упала на бок. Я не шевелился, слыша лишь хрип отползающей убийцы моей луноликой. Повернув голову, я стал всматриваться в её расплывающееся в моих глазах лицо. Такое спокойное… я уже видел такое, когда она засыпала после утех. Или просто приходила ко мне и ложилась, чтобы поспать в том склепе, в котором я жил. Я лежал и смотрел на неё, зная, что скоро последую за ней… И снова ошибался. Я выжил. Она — нет. Моя жизнь была закончена в ту же минуту, когда я открыл глаза в мире, в котором больше не было её. Её муж будто бы утратил разум от этой страшной потери. Он плакал и ревел так страшно, что к нему боялись подойти. Я сидел на коленях возле её гроба, и с моих немигающих глаз текли тонкие полоски слез… безостановочно. Я не мог ни говорить, ни кричать… только смотреть. Она лежала, белая и неподвижная, бесстрастная, без кровинки. Её сын искал её убийцу, тогда еще не зная «кто» был убийцей. Нас теперь осталось двое… двое мальчиков, одному из которых она была обещана, а второго… второго выбрала сама. Я и он, муж и любовник, спутник и слуга… и её мертвое тело. Её больше не было с нами… Наш мир рухнул. Бальзамировка тела отпугнула законность разложения, и тело её не тронул тлен увядающей плоти. Её мертвенно-белое лицо было бесстрастным и таким… прекрасным, спокойным. Она… сияла, как ангел, неподвижная и мертвая, так непохожая на саму себя. Годы близкого общения с тем предметом сделали её слишком жестокой, оно вытягивало её силы… и её рассудок. Она учинила экзекуцию над собственным сыном, и я был тем, кто, не сказав ни слова, помогал ей в этом. Я уничтожал мальчика по её воле, не зная смысла этой воли. Ведь нужно было искать оправдание, верно? Зачем ты так издеваешься над им, ведь он и мой сын тоже. Но я не был бы нужен луноликой, если бы вторгался в деяния её воли, ища в ней свои, а не её смыслы. Однажды ночью я очнулся от истошных рыданий. Уже двенадцатую ночь я спал в комнате с её гробом, бесполезный для себя и этого мира, в котором больше не было её. Открыв глаза и привстав, я увидел то, что нормального человека привело бы в ужас. Меня же… увиденное не испугало, а лишь, казалось, утяжелило мою скорбь. Её муж, этот несчастный ребенок… он лежал на ней и тихо выл, орошая слезами искусную работу бальзамировщика-танатопрактика, сохранивший красоту моей луноликой. Но, очевидно, отчаяние повредило ему рассудок, ведь даже я не позволил себе того, что сейчас делал он. — Даже трупом… — сквозь зубы простонал он, — даже трупом она не впускает меня, даже будучи трупом! Я с жалостью на него посмотрел, не чувствуя… ничего. Встал, подошел к гробу и спустя добрые несколько минут его безутешных рыданий стал отдирать его от того, что осталось от нашей Вселенной — мёртвой женщины. Да, это всё, что от неё осталось — мертвая женщина. — Хватит, — я отдирал его, дрожащего и рыдающего, как мальчишку, в любви которому отказала первая женщина в жизни каждого мальчишки — мама. Этот вздорный, редкой истерики ребенок был убит даже больше, чем я, ведь хотя мы оба принадлежали ей, но именно я был тем, кого она выбрала сердцем, в то время как с ним её связывал лишь долг. — Ты же знаешь! — закричал он. — Знаешь, знаешь! Ты знаешь! Да. Я… знал. И от того становился мертвым еще больше. — Она была беременна! — закричал он. — Патологоанатом не мог солгать, но ты… — он с яростным отчаянием посмотрел на меня. — Ты знал это до её смерти! Это было правдой. Где-то за месяц до её кончины она сама сказала мне. Я привычно стоял в её комнате, худой, в черной мешковатой одежде с привычно опущенными черными глазами. Она была бесстрастна, произнося эти слова. Она сказал мне… что не знает, кто из нас отец её ребенка и что из-за этого не хочет его рождать. Второго сына, рожденного от законного супруга, она не любила. Но это, наверное, и спасло мальчика, ведь участь старшего сына, ради рождения которого она убила свою мать… была в разы хуже, чем просто быть нелюбимым собственным родителем. — Это был наш с тобой ребенок, — тихо сказал я, пока он прожигал мое лицо своим красным, мокрым от слез взглядом. — Она не знала, с кем из нас… прижила его. Он молчал, дыша открытым ртом. А потом снова разразился криками и рыданиями, но в этот раз уже на моей груди. Я сжал его объятиями, и он кричал рядом с её гробом. Безутешный, преданный мальчишка… так и не выпросивший её любви. А я… я кем был? Моя жизнь должна была закончиться, а не её. — Я любил её, слышишь?! — схватив его за волосы, я поднял его заплаканное лицо на себя. Казалось, мои глаза готовы были вылезти из глазниц. — Я её любил! От собственной человечности я ради неё отрекся, моя жизнь была её вдохами и выдохами, мое сердце билось в её груди! Я любил её, слышишь?! И не прихотью, как ты, не обидой не сдержанного обещания! Я! Её! Любил! Он смотрел во все глаза, я же сам себе удивился… удивился собственным словам. Я не думал… что потемки моей души вылезут наружу. У её гроба, рядом с её давно остывшим телом я вывернул наизнанку дыру в своей груди, разразившись яростью той скорби, которая пожирала меня живьем. Её больше нет… её больше нет! — Если любил… — словно змея зашипел он, пока я всё еще удерживал его за волосы, из-за чего подбородок высоко задрался. Мы дышали в лица друг друга, загнано, как дикие собаки, коими, собственно, и были. — То должен был умереть! Не она а ты, ты! — Знаю! — яд плескался в моем горле. — И я бы умер… Ненавижу… Почему ты это сказала? Почему столько несчастья было на твоем лице, и такого отчаянного, словно что-то ранило тебе гораздо больше, чем нож, всаженный в твою спину. Ты смотрела на меня так, словно по последнего так и не смогла от меня отказаться. Хотя я был лишь твоей тенью… любимая, моя единственная, единственная. Мы стали охотиться на убившую её дрянь. Муж моей луноликой преследовал цель найти тот проклятый предмет в равной степени с жаждой мести, однако я искал лишь мести. И мы настигли тварь. Она отчаянно отбивалась, она никак не хотела умирать! Мы вдвоем и то не могли её прикончить. Бились холодным оружием, в котором она была невероятно хороша. Она, зажатая нами в круг, умудрялась отбиваться сразу от обоих в нашей, как ни странно, слаженной работе. Потому что мы оба любили одну женщину, мы оба принадлежали одной женщине… и подобно мальчикам, оставшихся без матери, столкнулись с беспомощным горем от потери той единственной, которая была всем миром. Я смотрел в её полные гневного сопротивления глаза. Я уже знал… что Цинхэн любил её. Не мог я не знать об их связи, хотя вечным камнем на сердце будет то, что я не сумел раскрыть истинную сущность этой девки. И я помнил, я знал… что её силу, силу её горячей, словно огонь, души признала моя луноликая. В ней она признала свою настоящую преемницу… и она хотела сделать её таковой, пусть та и пришла её убить. А может и из-за этого, ведь чтобы получить и свою власть, она точно так же убила собственную мать. Эта Вэй Ин… была живым пламенем. Если моя луноликая была яростным огнем, то эта… была пламенным солнцем. Моя луна светила только для меня, а это солнце… озаряло все миры. И мой сын… полюбил это божественное пламя. Я не был удивлен, что этой женщине удалось обойти чары той реликвии и оживить душу моего сына. В той схватке… моя луноликая осознала это с каким-то… восторгом, полным незримой надежды. Почему? Что такого сделала эта Вэй Ин, кем она была? Она разрушила чары, насланные самой смертью… моей Смерть несущей. И в глазах моей луноликой стала надеждой, чего я не мог в должной мере осознать, будто то было такой же тайной, как и то, что моя любимая уничтожила душу собственного дитя, притом с хладнокровием, которому позавидовал бы сам Бог, который и своего сына приговорил к страшным мукам и отвергнувший его мольбы о спасении в последнюю ночь. Она не хотела умирать. Небо и земля были свидетелем того, насколько сильно она не хотела умирать. И её жажда жизни в какой-то момент стала перешивать мою жажду мести, черпающую свои силы из этой полной отчаянной боли любви. Она ранила меня в то же место… и я упал, повергнутый силой её жизни. — Вставай! — закричал мой союзник. — Тварь поганая, вставай! Чего ты стоишь, если сдохнешь сейчас! Тогда, надо было подыхать, тогда! Он тоже был на грани. Как же она была сильна… а мой разум туманился от потери крови и слишком близкого присутствия смерти. Я начал терять сознание, обрывками видя, как мой собрат сражается во имя той же мести, которая вела и меня. Боль любви… и я будто бы снова лежу на деревянном полу в большой зале, и будто бы снова надо мной склонилась… моя Вселенная. Её глаза, полные свободы и дикости, божественная сила непобедимой природы… женщина, принадлежать которой стоит всего, и нет такой жертвы, которой ради этого не принесешь. Я начал вставать. В моих глазах горела ярость и упрямство, которые, я видел, на мгновение испугали эту девушку. Я не мог отказаться от своей любви… я никогда не отрекусь от её боли, никогда! Боль любви — это вся моя душа! Я жил этой болью, дышал этой болью, я существовал этой болью! Я принадлежал моей единственной, я был растворен этим чувством и слился с ним как в экстазе, так и в отчаянии. Шумовая завеса дождя делала тьму ночи еще более зловещей. Сливаясь с ней, так как и сам был тьмой, я пошел на неё, отступившую от меня, будто я был злым духом, вернувшимся с того света. Мой союзник тоже пришел в себя и, ползя, тоже стал подниматься. Кровавая пена сочилась с его рта, он был до такой степени безумен, что мое мертвенно-холодное спокойствие слишком резко контрастировало с яростным жаром его одержимой ненависти. Будто два злых духа из мира смерти, мы накинулись на эту жизнь, которая до последнего сопротивлялась нашим атакам. Мы оба атаковали её одновременно, чередуя удары, идущие по кругу. Она отбивала все, она была настолько сильна, что это не укладывалось в голове. И в какой-то момент я понял, что если сейчас не убью её, то мне в самом деле… незачем жить. Я отпихнул своего союзника, когда она была близка к тому, чтобы полоснуть его по горлу, и в итоге остался с ней один на один. Мы сцепились в, наверное, последних минутах нашей жизненной силы, которая вот-вот покинула бы наши тела. Наши оружия схлестнулись, руки коснулись друг друга. Я почти не видел её из-за прилипшим к векам волосам, тяжёлым и мокрым от дождя. Но, должно быть, она всё же видела мои глаза, которые светились зловещим черным ничто. Потому что я не был живым человеком. Я принадлежал мертвой… я не мог считаться живым. И я нес эту смерть, равно как ею всю жизнь и был. Стоя на пороге смерти, память поднимала воспоминания, из которых была сплетена моя душа и мое существование. Моя любовь… моя единственная в этом мире любовь, которой я принес себя в жертву и за что никогда бы не просил расплаты по счетам. Я принадлежал ей, я сам был… живым воплощением боли — боли любви. Награда или поражение не были важны в этой игре. Эта игра… была ради самой игры. Оружие было выбито и упало на землю. Под жуткий раскат в небе мы сцепились голыми руками, и очевидно было — не на жизнь, а на смерть. Жизнь, смотрящая на меня, отражалась в живом воплощении смерти. И я знал… что её жизнь не победит мою смерть. Потому что… Боль любви. Мои руки нашли её горло. Удары моих ног искалечили её ноги. Она упала, и я настиг её, упав, словно небо на голову… черное, полное смерти небо. Как и в тот роковой день, когда моя луноликая, дабы защитить наше с ней дитя, душила собственную мать, так и я сейчас, ища одной лишь мести, душил это истинное воплощение жизни, возлюбленную собственного сына. Я ломал её горло, будучи самому при смерти, истекая своей мертвой кровью на её живую кожу. — Боль любви… — во вспышках молний мои глаза сверкали, ведь я видел отражение своего лица в её глазах. Так вот… вот каким видела меня моя луноликая. Она… любила меня. Я был единственным, кто принадлежал ей безраздельно и… навечно, во всех мирах… искать её буду, чтобы снова ей принадлежать. — Боль… любви. Она отчаянно вцепилась в мои руки, пытаясь мне помешать. Её лицо багровело в моих руках. Она была убийцей моей луноликой… она забрала её у меня! — Нет! — кто-то вцепился в меня сзади и с чудовищной сил оттащил. — Нет, нет! — Отпусти! — страшным голосом прорычал я. — Нет, я сказал! — он был непреклонен. — Ты не убил её тогда, не тебе убивать её сейчас! Этот одержимый… так и не сумевший простить мою луноликую за то, что в свое время она выбрала меня, а не его. Этот одержимый… захотел мести куда более острой, нежели просто смерть. И он притащил эту девку обратно в клан, чтобы… Лань Цинхэн убил её. Зря он это затеял. Этот истеричный мальчишка в теле взрослого мужчины всякий раз забывал, что прежде всего Цинхэн… её сын, а уже после — мой, хоть и тайно. И потому, равно как она когда-то не позволила убить его еще в её утробе, так и он, защищая то, что только сильное по причине любви сердце может защитить, не дал убить Вэй Ин. Бесполезно было пытаться взять над ним власть — душа Лань Цинхэна была освобождена и сосудом для этой души стала Вэй Ин. Его собственное тело и разум были перепрограммированы, и он спрятал свою душу в ней. Конечно, он бы не дал её убить, ни за что. Таким образом Вэй Ин стала его женой настолько законно в границах клана, что оспорить это было невозможно. В итоге мне было велено собственноручно задушить прошлую ученицу, его настоящую законную супругу в будущем. Нелегкое решение, учитывая к какому клану она принадлежала. Вот только… спохватились мы поздновато, хотя это было последним, что меня волновало. Вэй Ин осталась жива. Более того, вошла в семью клана и в первый же месяц жизни с Лань Цинхэном понесла от него дитя. Я хорошо помнил, что моя луноликая была беременна, когда Вэй Ин пришла её убить. И убила. Убила сразу двоих. Не имело значения, мой там был ребенок или нет. Он был ЕЁ ребенком — вот что имело вес. Её не рожденным дитем, так и не рожденным. Колыбель жизни стала могилой для этого ребенка. Мы похоронили сразу двоих. Первым родился мальчик, которого нарекли Сичэнем. Но я уже знал, что будет и второй ребенок. Вэй Ин, запертая во внутренних комнатах, отрезанная от всего света… и Лань Цинхэн, бдевший, словно пёс, неусыпно и настороженно. Он и приходил к ней как собака, ложась в её ногах. Их близость была наполнена молчанием и вздохами — две разрушенные жизни в плотном сплетении живых тел. И как результат… на свет появился еще один мальчик. Я молча принимал действительность, в то время как мой бывший союзник исходил ядом, не желая признавать реальность. Он ненавидел обоих детей, прекрасно зная, что с ним его не связывает ничего, ни капля крови, лишь только то, что это была её кровь… и моя. Его удручало, что он не мог сломать этих детей, ведь не владел знаниями. Безуспешными оказались и попытки найти ритуальный предмет. Как жестоко он расправился с тем мужчиной, который приходился сестре Вэй Ин мужем. О, на нем он согнал всё свое зло и пытал его настолько жестоко, что даже мне стало противно. Три долгих года он отрезал от него по крохотному кусочку, пока в итоге не осталось обескоженное тело, изуродованное и презренное. Этот человек был невообразимо жестоким… как и всякий, кто был отвергнут предметом своей одержимости. Он принадлежал луноликой… но не был её единственным. Единственным… был я. Когда Вэй Ин забеременела третьим ребенком, я сделал неожиданную находку в своем склепе. Я не знал, что моя луноликая вела дневники. Я… не знал. Как не знал и то, что прятала она их в моей могиле. То, что я в них нашел… привело меня в состояние безграничного ужаса… и безграничной скорби. Моя луноликая… боль моей любви, моя Вселенная… И я бросился искать Лань Цинхэна. Я хотел, чтобы он знал. Но, чёрт возьми… тьма, пришедшая с Востока, определила меня. Этот отравленный безумием человек… ни на минуту, ни на мгновение не забывал о своей одержимой мести. Он… пришёл за Вэй Ин, он все-таки выждал тот самый момент, когда сможет это сделать. Лань Цинхэн опоздал. А я вот был там, когда на неё, дико сопротивляющуюся, накидывали петлю… после чего подвесили на балке. Пальцы она продавила под веревку, пытаясь ослабить путы. Она не хотела умирать. Я смотрел на эту сцену и не понимал, знал ли этот безумец о том, что мы с Илин сделали тогда… ведь выбор способа с удушением ясно указывал об этом. Он… знал? Только если она сказала ему. И если знал… то чем руководствовался? Для него это была месть, а не спасение чужой жизни. Он, похоже… отдавал дань уважения Лань Илин, выбрав тот же метод, который когда-то выбрала она. — Кровь за кровь… — шипели его тонкие губы, и какой же ненавистью горели его злые глаза. Он хотел, чтобы она удавилась медленно, чтобы чувствовала, как надувается и лопается каждый сосуд в её теле. Эта пытка могла бы продолжаться часами… так и сталось бы, если бы я не пришел туда. В её глазах я снова увидел ту же жажду жизни, что и много лет назад, когда она была так близка к тому, чтобы вырваться из смерти от моих рук. Безумец был прав — кровь за кровь. И всё же… Я обхватил её ноги и, упав на колени, потянул её тело вниз с помощью своего веса. Это позволило ей удавиться быстрее и не испытывать всего кошмара тех мук, которые он для неё готовил. Сам он подумал, что я присоединился к его мести… но на самом деле я стал частью её спасения от этих страданий. Потому что… всё уже давно было кончено, и не имело значения, останутся ли Лань Цинхэн и Вэй Ин в живых. Для них всё уже было кончено. Но не для их детей, вернее сказать… не для одного из этих детей. Лань Ванцзи. Мой сын не успел узнать правды — со смертью Вэй Ин для него всё потерпело окончательных крах. Он спрятался в глубинах своего сознания и стал живым мертвецом, бесполезным и окончательно одиноким. Бразды правления взял его названный отец. Я же… так и оставался слугой дома, укрывшийся в его тени. Я жил, продолжал жить, и единственной тому причиной было будущее, которое я хотел увидеть. Этот клан… был проклят, моя луноликая тоже понесла рок этого проклятия. Даже если Вэй Ин не убила бы её… я бы всё равно её потерял. Её записи открыли тайны, которые никто не должен был узнать. И я стал ждать будущего, которое доказало мне, что Лань Илин была права. Как мог я защищал этих мальчиков от безумства главы, но однажды жизнь повернулась слишком круто, и кажущийся пройденным круг снова повторил себя. Кто бы мог знать… что в этой семье один и тот же сценарий повторяется столетиями. И нет от этого спасения, даже моя луноликая в итоге так и не смогла этому помешать… хотя жизнь свою отдала далеко не за это. Она отдала свою жизнь… за меня. За боль любви… оставшись верной своему сердцу, а не куску металла, проклявший весь этот род. Когда я остался единственным, кто был свидетелем прошлому и знал самые опасные тайны, я наблюдал многие вещи, которые в этой семье происходили. Как Лань Чжань, не ведая того, приговорил Вэй Ина на кошмарные страдания, как братья убили собственного деда в мстительной решимости занять бразды правления. Я всему был свидетелем, всему… я наблюдал за этим ради своей любимой, оставшись её тенью на этой земле. Чтобы скрыть её тайны я проник в тайную библиотеку, вшив страницы из её дневников в древние манускрипты, выбрав те, которые относились к началу истории их проклятия. Я спрятал откровения моей луноликой… и, постарев, лишившись жизненных сил тихо ждал того часа, когда смерть снова нас воссоединит. Сорвавшись, Лань Сичэнь, хрипя от страха и ошеломления, выбежал из тайного хранилища, оставив лежащий в луже крови труп хранителя, который застрелил себя из его оружия. Страницы были вырваны, и в глазах человека, который прожил жизнь, которую невозможно было уразуметь обычным людям, это стало приговором, который он исполнил сам. Он лежал, и его выцветшие со временем глаза неподвижно уставились вверх, и в какой-то момент… в этих черных глазах вдруг отразилось лицо, озарённое улыбкой человека, который был свободен жить и любить так, как сам того хотел. — А ты красивый, — сказали насмешливые губы. — Будешь моим. Не вопрос, а утверждение. Маленький мальчик, лежащий на полу, смотрел в глубину Вселенной, которая одним своим словом дала ему не только смысл жизни, но и… дом, открыв для него свое сердце. Но в этот раз улыбка растянула его тонкие губы, из-за чего лицо озарилось тихой радостью хоть и долгого, но верного ожидания. — Я… вижу тебя, — сказал он, смотря на любовь всей своей жизни. — Я снова пришел. Лань Илин улыбнулась. — Моя любовь, — прошептали её губы у его лба, мягко, но горячо коснувшись. — Моя любовь… Её голова оказалась рядом, их глаза смотрели на одном уровне. Они лежали, смотря друг на друга, и за окнами их тайного мира вовсю цвела весна, озаряя всё вокруг тихим, но ясным светом. Проникнувший внутрь ветер пошевелил розовые лепестки цветущей вишни, и двое молодых людей, чьи сердца полны друг другом, снова были вместе. Ни смерть одного из них, ни разлука после, ни злая сила того страшного предмета так и не смогла сломить боль их любви. Они выбрали друг друга давно, и эта давность стала их тайной клятвой. История двух пешек в игре злой силы… была закончена. Боль любви… победила.