Пустой дом (The Road)

Посмотри на меня. Слышишь? Посмотри… на меня. Этот грохот всё ближе. Давние сказания, ставшие сказками, всего лишь руины давно забытых печалей. Но вот что странно: ты можешь забыть печаль… а она тебя забудет? Лань Чжань открыл глаза. Он был на берегу реки, по другую сторону которой светился яркими огнями ночной город. Он снова уснул на ходу, можно сказать. Привычка спать сидя или даже отключиться в процессе ходьбы, при этом продолжая эту самую ходьбу, давно стала нормой. Как в «Долгой прогулке», где подписавшие страшный контракт «ходаки» поставили на кон не только свою жизнь, но и жизни других. Они вписались в игру, не понимая, что реальное условие победы — это чтобы остальные умерли. А ты согласишься на такую игру, зная об этом условии? Ночь окутывала Лань Ванцзи. Ночью он чувствовал себя… иначе. Он… сливался с тьмой и это приносило ему совершенно другие ощущения. Он словно бы находился в своем пространстве, том, которое однажды должно было вывести его… к «нему». Ночь… будто черная повязка на глазах, и зрение открывается другое: через слух, тактильность, запахи… вкус. Вкус «его» языка во рту, тепло «его» кожи… и ненависть его слов. Лань Чжань моргнул. Он видел сны без снов. Просто… черное ничто, в котором не было ни звуков, ни запахов. Такой же черный, как и окружающая его ночь, Лань Ванцзи поднялся со своего места и выпрямился. Суставы на его пальцах хрустнули, постаревшие от холода и многочисленных манипуляций над людьми руки ощущались тяжелее, пальцы распрямлялись плохо. Это были замершие, сухие, огрубевшие руки. А ведь когда-то они музицировали. Да… когда-то. Лань Ванцзи направился в старый город. Это было бессмысленно, он не знал, где Вэй Ина искать. Прошлые облавы результата не дали. Кроме того… что он увидел «её», ту, которая украла у него Вэй Усяня. И держала под замком, не давая к нему добраться. Лань Сичэнь считал, что его брат сошел с ума. Проснувшись в резиденции, он обнаружил возле себя молоденькую девушку, которая приняла его этой ночью. Взгляд Лань Сичэня стал отчаянней, слезы подкатили к глазам. Как и всякий раз, когда подобные вещи пробуждали в нем человечность, напоминали, что он человек и мужчина, в груди которого бьется мягкое и эмпатичное сердце. Он так хотел любить, так хотел семью, детей… но не смел. Не тогда, когда его родной брат был живым воплощением страшной трагедии. Лань Сичэнь… просто не смел позволить себе и крупицы людского счастья. Он встал и вышел из зала, тихо закрыв за собой дверь. Он был полуобнажен, выходя надел только штаны. И холод ночи коснулся своим ледяным жаром обнаженной груди мужчины. Вдохнув поглубже, Лань Сичэнь поднял глаза к мрачному небу. В саду вокруг дома было тихо, перекличка между охранниками случилась лишь час назад. Этот сад… тот самый, где в одну лунную ночь отец двух братьев упал в искусственный пруд, тем самым наконец-то освободившись из своего телесного заточения. Он ушел к зовущей его любимой, и потому улыбался — таким его и нашли. — Вэй Усянь… — низким шепотом изрекли губы Лань Сичэня, и имя это обволоклось густым паром, в которое превращается горячее дыхание холодной ночью. — Если ты жив… прошу, умри у него на глазах, чтобы он наконец-то смог отпустить тебя. Твой призрак терзает моего брата, годами не давая обрести покой. Мы, вся наша семья виновата перед тобой страшно. Ты… не сделал ничего плохого — ты просто выбрал не того человека. Вэй Усянь был мертв. Лань Сичэнь сам видел его тело. Но Лань Чжань по какой-то причине верил, что это не так, и как сумасшедший искал того, кто давно зарыт в земле. Как же сильно Лань Сичэнь хотел помочь брату, доходило даже до мысли, чтобы силой приволочь его в специальное учреждение, где ему помогут медикаментозно. Но сотворить такое с родным братом… Лань Сичэнь так и не посмел. Зато призрак Вэй Усяня играл с ним так жестоко и так безжалостно. Но… это не отменяло факт, что именно Лань Ванцзи не отпускал, а не наоборот. Он искал Вэй Усяня, он верил, что тот жив. — Но, брат, — тихо молвил Лань Сичэнь. — Даже найдя его, если бы нашел, то как… как бы ты поступил, что бы ты сделал? Ты понимаешь, до какой степени мы все перед ним виноваты? Я не посмею покласть этот тяжкий груз вины только на твои плечи, мы все стали для него страшным проклятием, уничтожившим его жизнь просто за то, что он… полюбил тебя. Но если бы ты нашел… то как бы ты поступил? Неужели тоже забрал и спрятал, как нашу мать наш отец? Что… что ты предпримешь, если всё же найдешь его? Глаза Лань Ванцзи снова открылись. Он снова заснул на ходу, но в этот раз обнаружил себя в разрушенном здании, которое раньше было чем-то наподобие супермаркета. Внутри кочевала публика с, так скажем, пониженной социальной ответственностью. Барыги из наркопритонов, проститутки, бездомные, сироты… это был мир отчаяния и пустоты, который пожирает человека изнутри. В своей черной одежде, Лань Ванцзи не смотрелся среди этого сброда чем-то противоестественным. К нему подходили проститутки, предлагая свои услуги, но ответил Лань Ванцзи только барыгам, которые, пусть его внешний вид их и пугал (у них было обострённое чутье на опасных личностей, а ведь Лань Чжань был убийцей), но всё же подошли к нему. Лань Ванцзи употреблял. И его брат об этом знал. Вот и сейчас, купив пакетик, ампулу и шприц, Лань Ванцзи ушел подальше в старое здание, нашел черный угол и уселся туда, закатав рукав. Содержимое ампулы было прозрачным — морфий из больницы. Натянув жидкость в шприц, Лань Ванцзи распрямил свою белую, почти светящуюся в темноте руку и вставил иглу в выпуклость синей вены. Прозрачный морфий смешался с кровью. Зрачки Лань Ванцзи медленно расширились. Он упал в пограничное состояние до того, как успел выдавить всё из ампулы, и другие наркоманы, которые бдели за ним издалека, с большой опаской начали подползать. Аура Лань Ванцзи… пугала даже их, до страшного отчаянных. Его боялись трогать, его боялись ограбить и убить. Он внушал… страх и ужас, который внушает только долгая мучительная смерть. Голова Лань Ванцзи медленно упала на грудь — только тогда они и подползли еще ближе. Их руки потянулись у упавшей ампуле, пальцы аккуратно изъяли из ладони Лань Ванцзи неполный шприц. Взяв преследуемое, наркоманы тут же бросились бежать, боясь, что этот человек очнется. Лань Ванцзи не шевелился. По ту сторону сознания он видел вершины мглистых гор и странную деревню в тумане. Он слышал… крики, но крики были жуткие. Он пошел на них. Он уже много раз видел подобные видения, но всякий раз никак не мог четко в них разобраться. Он снова увидел труп мужчины с перерезанным горлом, увидел знакомую пару — живого и мертвого, которые убили его. И странный предмет, мерцающий алым. «Спаси меня… — шепотом лилось из глубокого колодца. — Умоляю… спаси меня. Он убил меня…» Лань Ванцзи почувствовал боль. «Это ты? — прозвучал другой голос, совершенно неясный, но глубокий. — Это ты?» Реальность начала разрушаться, экран пространства окрасился цветными помехами. «Этого просто не может быть!» Воздух затрясся. «Я не верю!» Чудовищных размеров гора, окутанная жаром и пламенем. И страна мертвых, раскинувшаяся у её подножья. «Ты хоть понимаешь, что мы натворили, понимаешь?!» Лань Чжань подошел ближе. «Нас родила одна мать!» Лань Ванцзи замер. Он увидел две фигуры, чёрную и белую. Но кричала именно черная фигура. Её черное, абсолютно лишенное черт и линий лицо окрашивалось бегущими дорожками слез. «Мы прокляты, неужели ты этого не понимаешь? Мы с самого начали были прокляты! Как мы только могли вступить в такую связь?!» Белая фигура отчаянно опустила голову. От неё исходили эманации глубокого бессилия. «Я хочу умереть. О боги, я не хочу жить, убейте меня, убейте!» Фигура в черном схватилась за голову, взвыв глубоким воем. Ничего не случается дважды… только давно позабытое. По спине Лань Чжаня вдруг побежал холодок. Он резко обернулся и его тут же парализовало. Всё это вемя… кто-то стоял за его спиной… и наблюдал. А когда он обернулся… стремглав кинулся к нему… к его губам. И слился с ними своими, холодными и неживыми. — Как плохо подсматривать, — будто черные дыры, а не глаза, смотрели ему прямо в душу. — Ты решился преследовать меня даже здесь, в глубоком мраке? Я убью тебя. Холодные пальцы, холодные губы… и горячие слезы. Это была «она». Черный мех её шубы будто иглы входил в черное пространство, сливаясь с ним черным на черном. Длинные волосы медленно змеились, будто у Горгоны. — Лань Чжань, — улыбнулись губы, — вырви мне сердце. Освободи меня. И Лань Ванцзи вырвал. Зашел рукой в грудь и… вытащил оттуда округлый металлический предмет. «Она» расхохоталась. — Ты не сможешь меня убить, — смеялась она. — Поэтому, окажи милость: убей себя. И, согнув руку, полоснула распрямленными пальцами по его горлу. Лань Ванцзи ощутил, как горячая кровь потекла вниз. Ему снова… перерезали горло. — Запомни, — оборачиваясь, сказала «она», — дорога не будет уничтожена. Никогда. Сражайся сколько хочешь, но вам не выбраться. Это началось так давно, но не закончится никогда. Ваши души… в моих руках. Так что не упрямься и просто… умри. Умри уже! Последнее было гневным криком, подобным раскату грома. Лань Ванцзи упал. Ему показалось, что он закрыл глаза всего лишь на минуточку, но когда снова их открыл, увидел перед собой побеги травы и лицом ощутил влажную, немного мягкую землю. Рядом с ним кто-то был… их было двое. Болотная местность и высокие деревья, не дающие свету пробраться глубоко. Рядом было двое. — Проснись, — сказал женский голос. — Проснись, — вторил ему мужской. Лань Ванцзи почувствовал, будто бы уже знал, кто это. — Мы тоже не можем выбраться, — продолжал слышать он. — Эта паутина… оказалась настоящим адом. Лань Ванцзи зашевелился. Он был очень слаб. — Я пыталась, — сказал женский голос, — унять эту ненависть. Но она просто чудовищно древняя. Ты должен найти дорогу, Лань Ванцзи. Она снова попытается собрать её пепелище и построить заново. Но для этого ей придётся убить всех вас, чтобы начать этот порочный круг заново. — Кого она хочет убить? — едва слышно произнес Лань Ванцзи. Ему показалось, что он знает, кто с ним говорит. Он узнал… мужчину, хотя и не по внешности, потому что помнил его стариком, который был хранителем тайн в старом поместье клана… и приходился его отцу настоящим кровным отцом. А эта женщина… приходилась ему первой и единственной любимой. Лань И. Лань И… Лань Илин — смерть несущая. Рожденная во всех «мертвых» числах, зачатая от мёртвого отца. Лань И, Лань Илин… Как же холод этой зимы пробирает до костей. Лань Илин, Лань И… и безымянный страж этой жестокой, горячей, бесспорно роковой женщины в жизни каждого мужчины. Лань И, Лань Илин… единственная женщина во всём роду Лань, которой удалось максимально долго сопротивляться действию зловещего предмета, а в критический момент своей жизни даже победить его… пусть и цена была непомерна высока. Но, о любимый, разве же заплатить кровью было бы много? Это несоизмеримо мало, если говорить о… чувствах, глубоких и отчаянных, живучих, как сама весна. Ведь если есть женщина, значит должен быть и мужчина. Возлюбленный, любимый… идущий за тобой куда угодно. Вот и он пошел. В глубокой тьме, среди звезд, отгороженный от черноты земли однажды он увидел, как там, внизу, раскинулась гиблая топь. И души, попавшие в неё, безжалостно опутаны скверной — они не могут выбраться. Однажды, однажды… он увидел обнаженное тело среди черной топи. Еще на поверхности, но уже неподвижное. Топь затягивала его. Это была одна из душ, попавшая в сеть, словно бабочка в силок. Он посмотрел… Как отчаянно бледна была эта кожа, каким мертвенным спокойствием было очерчено это лицо. И он спустился вниз, схватив душу за руки. Уже виден был образ — женщина. Белая, нагая… умерщвленная. Незнамо откуда прилетела эта душа… но застряла в топи. И он попытался вытащить её. Топь тут же схватила его. Он уперся ногами. Топь стала поглощать его глубже. И тогда он понял, что не вытащит её. Но еще может спасти себя, если отпустит. Он… не отпустил. Отчаянное чувство забилось в глубине нутра. Если не спасти… то хотя бы быть там, где будет она. Пойти туда, куда направят её. И он обнял тело — на поверхности воды было лишь лицо, а волосы, змеясь, извивались под водой. Эти души не были кармически связаны с этой топью. Топь была ловушкой, паутиной… капканом. Она ловила не только кармически связанные с ней души, но и, бывало, в капкан попадали совершенно с этим всем не связанные. Их мертвые остатки от многовекового переваривания торчали из болота, но еще больше было на дне. Её судьба была такой же… как и у всех, кто попал в эту топь. Но он её не отпустил. И они оба оказались и в воде, и над водой. Так… они родились на одной земле. А потом… он сам пришел к ней. Он не мог знать её, как она не могла знать его. И всё же… притянуло их друг к другу сразу. А как же иначе, если всё еще находясь в той топи, они продолжали держать друг друга. Их связь никогда не объяснялась, даже ими самими. Не знать друг друга и знать одновременно… немыслимо. Он любил её и шел за ней. Она, держащая свои истинные чувства при себе, позволяла следом за ней идти. Она зачала с ним ребенка, которого, возможно, хотела любить, не причиняя боли. Но не сталось. Он принял всё. Не было такого, чтобы они мучили друг друга. Они были… в одном положении, и речь не о чем-то общественном или людском. Они будто… два атлета на одном канате — ни один не двигался, чтобы не спровоцировать падение для другого. Их души замерли на этом канате и просто… смотрели друг на друга. Канат висел над пропастью. И все тайны были там же. И вот однажды наступил момент, когда пришлось решать. Ему грозила гибель. Она уже была одержима. Она хотела передать эту власть, она отчаянно хотела сбросить с себя эту ношу. Зловещий предмет сводил её с ума — она так и не смогла унять его ярость. Говорили, что она принесла в жертву этому предмету единственного сына… но так ли это было? Движение случилось быстро. И лезвие пронзило плоть. Он смотрел на неё, дрожащую, задыхающуюся… всегда самую любимую, при любом раскладе. Из её горла, срываясь, просочилось лишь одно слово. «Не… навижу». Одно слово… и две души, замершие на канате. Тайна зловещего предмета… и сердце Лань Илин, пронзенное чужим мечом. Она не дала убить его. Она… любила его. Он был её единственным другом, её единственным человеком, её… единственным. Ведь там, в топи, она, неподвижная, казалось, даже мертвая, всё равно ощутила… что кто-то спустился к ней, что кто-то… хотел её спасти. А понимая, что не сможет, остался рядом. Она лишь чувствовала… но это и было глазами. Поэтому, когда маленькая девочка склонилась над бессознательным мальчиком, брошенным на пол, она… улыбнулась. «Красивый». В этом худом, изможденном, блеклом лице маленькая девочка увидела самого красивого мальчика на свете. Её глаза… нет — её сердце таким его увидело. И девочка всё поняла. Этот мальчик… единственный в мире человек — её человек. И он пришел к ней. Годами их связь была приватной и неприкосновенной. Она отдала ему себя, спала с ним на полу в его каморке, шептала ему прелести и секреты… и любила его. Да и можно ли было не любить? Как тень он следовал любой её воле… беспрекословно, преданно. Ничего его не пугало — он ведь захотел пойти за ней. И в этом не было уплаченной цены, а потому и не было потерь. Его жизнь изначально была связана с ней — он ничего не принес в жертву, ибо сам выбрал быть с ней… при любом раскладе. И потому-то, по судьбе, ничего и не имел: ни дома, ин семьи, ни защиты, ни даже особой красоты. В топи она была для него всем — в земном мире случилось так же. Лицо Лань Илин сломала маска глубокого отчаяния. Она смотрела на самого красивого в мире мальчика, и боль, что сильнее удара меча, клокотала в её груди. Не закрыть его собой в момент столь устрашающий… было гораздо страшнее, чем умереть за него. И она умерла. А ненависть… обратила к черной сущности, стоявшей за её спиной. И это была не Вэй Ин. Не… Вэй Ин… которую она умоляла сдаться и похоронить в этом клане свою жизнь. Не Вэй Ин, которая тоже в итоге отчаянно полюбила Лань Цинхэна и попыталась спасти ему жизнь. Как Лань Илин это понимала… ведь что может быть сильнее сочувствия женского сердца? Только преданность мужчины. Но как же Лань Илин хотелось… спасти их обоих, себя и его. Спасти и… вырваться из этой топи. Где-то там, среди звезд, свободная душа, парящая над неизвестными землями, увидела другую душу… и спустилась к ней. Не устрашилась она того кошмара, который несла в себе эта топь. Не страшно было… потому что крепко обнял… так крепко, что и рождены были вместе. Никак на земле они не могли надолго разлучиться — он всё равно придет к ней, вся его жизнь — это магнит, события которой притянут его к ней. Его сердце не болело от утрат и страданий. Он выбрал её. Лань Ванцзи… увидел это. Увидел топь, увидел звёздное небо, белеющее в болоте тело… и ангела, спустившегося к поверхности темных вод. И он понял «кем» были эти люди, он понял в «какую» судьбу они попали, хотя и не должны были. Лань Илин пыталась не просто спасти клан — она также пыталась спасти душу Лань Цинхэна. Потому что… — Этого не может быть… — Лань Ванцзи был поражен. — Я… я не верю. Но это была правда. Когда Лань Цинхэн родился, зловещий предмет на шее Лань Илин сразу понял: это — душа Ханьгуан-цзюня. Он… снова вернулся. Зловещий предмет озарила страшная, просто убийственная ненависть. Лань Илин сразу почувствовала — эта вещь хочет изжить со свету её единственного сына! Будущего Лань Цижэня она не воспринимала за своего ребенка, поскольку рожден он был от её законного мужа. Лань Илин объял страх. Мальчик умрет… если она ничего не сделает. А предмет… скажем так, его сущность ориентировалась на душу, которая была в мальчике. И Лань Илин приняла решение. Она… попыталась вытравить эту проклятую дышу из тела её сына. И подменить её на другую, хотя бы в глазах зловещего предмета. И именно тогда контроль начал ускользать от неё — предмет принялся пожирать её волю и её разум. Чем сильнее Лань Илин сопротивлялась, тем глубже эта топь утаскивала её. Она стала рвать на куски сознание собственного сына, чтобы вытравить оттуда эту проклятую душу — лишь бы только убрать её из глаз долой этого предмета, чтобы через эту душу предмет… не убил её сына. Жестокими манипуляциями разума и тиранией тела, Лань Илин достигла своей цели — внутри Лань Цинхэна произошел раскол и душа Второго Нефрита… была сброшена в пропасть беспамятства. Говоря простыми словами, эта душа не могла пробиться к сознанию своего на тот момент тела. Вместо души Ханьгуан-цзюня, Лань Цинхэн стал существовать через подставное «окно» сознания, то есть как убийца и палач. Только так и было возможно сохранить ему жизнь, за которую уже на тот момент Лань Илин отдала свою собственную душу, которую рвала Печать. Единственный в её сердце мужчина видел это. Но всё, что мог — это крепко держать, дабы дно топи не поглотило окончательно белеющее в его руках тело. Но так было… до той судьбоносной встречи. Поскольку душа Ханьгуан-цзюня оказалась заперта, другая душа, которая тоже родилась, тоже не смогла пробудиться. Однако… её носитель был живой и очень даже здравствовал. Годами этот носитель видел странные сны, объяснения которым дать не мог. Он… вернее она постоянно видела себя мужчиной, видела белые шапки снегов, которыми были укрыты горы… и мужчину в белом, играющего для неё на гуцине. А потом они встретились. Случайно-не случайно. И увидели друг друга. Лань Цинхэн и Саньжэнь Ин, еще на тот момент не Вэй — близняшку Цансэ Саньжэнь. Говорят, глаза — зеркало души… вот и их глаза, встретившись, будто два зеркала, создали тоннель, где одна пропасть встретила другую… Души внутри них зашевелились. И сны стали реальностью. Несмотря на то, что Лань Цинхэн изначально был её целью, сердце Саньжэнь Ин… пробудилось. Сам Лань Цинхэн влюбился в неё сразу, с той же секунды, как только их глаза встретились. Саньжэнь Ин времени потребовалось больше, но не для любви — а чтобы признать эту очевидную симпатию, которая никак не могла быть простым увлечением. И душа Ханьгуан-цзюня начала пробиваться в сознание Лань Цинхэна. И вот так зловещий предмет снова обнаружил её. Но в этот раз кризис был больше: вместе с душой Ханьгуан-цзюня предмет обнаружил и другую душу… еще более желанную… еще более роковую. Но тут вмешалась судьба — Цансэ Саньжэнь понесла дитя. Это был мальчик. И генетические спирали, по которым, точно по лестнице, двигались души поколений, сошлись так, что притаившаяся в Ин душа ушла в другое, еще только зарождающееся тело. Но любовь к Лань Цинхэну уже была. Как Саньжэнь Ин, она полюбила именно Лань Цинхэна. И Лань Цинхэн… тоже полюбил именно Саньжэнь Ин, хотя и позади них стояли тени тех душ, которые должны были встретиться и которые навеивали в их жизни те странные чувства и сны. Лань Цинхэн не мог потерять свою Вэй Ин. Пойдя против всего, впервые после полной перешивки сознания так жестоко воспротивившись, она забрал Вэй Ин и сделал её своей женой. И когда она обнаружила, что ждет второго ребенка… то не знала, что душа, ждущая в Лань Цинхэне, ушла в тело её ребенка. Зато знал предмет. Но уже не было Лань Илин, чтобы снова вмешаться и предупредить это зловещее желание уничтожить носителя этой души. Ханьгуан-цзюнь… родился в теле Лань Ванцзи. Старейшина Илин… родился в теле Вэй Усяня. И так сталось… и не просто так сталось, что рождены они были в близкой родственной связи… даже сказать, сумасшедше близкой. Потому что… «Ничего не случается дважды». Лань Илин отчаянно хотела спасти сына от мстительных намерений зловещего предмета. Она хотела вытравить из сознания сына ту проклятую душу, которую так ненавидел предмет. Но ей удалось лишь посадить в клетку — не изжить, не изгнать. Как отчаянно она пыталась эту душу изгнать, ведь понимала, что держа за руку её сына, второй рукой она держит для него смерть. Но пути тьмы неисповедимы… и Лань Цинхэн встретил Саньжэнь Ин, будущую Вэй Ин, будущую мадам Лань. А две души — Ханьгуан-цзюня и Старейшины Илина — в итоге всё равно родились, что самое страшное — встретились. Вот что увидел Лань Ванцзи. Вот что показала ему Лань И. — Тот предмет… — прошептал Лань Ванцзи. — Что… что внутри него такое, что там сидит?! — он отчаянно задохнулся. — Кого я должен найти? Кого она ищет, кого? Лань И так не смогла ему показать сущность, запертую в предмете. Потому что… эта тень принимала лик того, с кем была связана. Когда Лань Илин пыталась с ней сражаться, тень… обретала её черты. Годами она жила, поглощая её силу… и даже её лицо. Лицо любого, с кем была связана. Ибо своего не имела — давно утрачено было. Тень не может иметь ни собственного лица, ни собственной тени. Тень… это то, что уже отброшено кем-то, и Лань И положила жизнь на то, чтобы обнаружить этого носителя. Но потерпела неудачу. Эту сущность даже не была прямым носителем — она была лишь его тенью. Сложно было поверить, что тень, просто тень могла иметь такую чудовищную силу… и такую же чудовищную ненависть. Это было… немыслимо, это нарушало законы их мира! И тем, возможно, нарушало, что эта сущность была не порождением деяния кого бы то ни было на земле. Всё началось с разлома… в недрах горы, ставшей живым могильником, взрастившим в себе армию мертвых душ в давно усопших телах. Раскол разума, которому Лань И подвергла Лань Цинхэна, отражал раскол внутри роковой горы (ничего не случается дважды), с которой и началось настоящее проклятие не только рода Лань. Тень ненавидела этот род… но эта же тень крепко держала его в своей паутине. Клан Лань был лишь инструментом достижения цели… и жертвой для чудовищной мести за… за что? В своих видениях Лань И видела облик мужчины в черном, который играл на флейте. Она думала, что это и есть носитель, и видит бог, он был первым! Но… что-то было не так. Будто он… но и не он. А всё потому, что природа тени была настолько противоестественной тем теням, которые были понятны в земном мире и имели естественную для него природу, что дивом дивуешься, как такое зло вообще могло попасть сюда, как оно могло выжить? Но всё началось с той горы. И с человека, которого туда сбросили. Потому что этот человек вопреки всему вернулся… и вернулся он оттуда не один. Или… не тем, кем был? Лань Ванцзи не знал, но ища Вэй Усяня он тем самым искал и то, что держало его в своих руках, то, что извратило их судьбы, что прокляло их души… и обратило их жизнь в трагедию. И многие другие жизни тоже. — Ты уже встречался с ним, — сказала Лань И, отвечая на его вопрос. — Он здесь, в городе. Рядом со слепым мужчиной, которого хотят убить, притом его руками. — Где мне искать Вэй Ина? — спросил Лань Ванцзи. Другие люди его не интересовали. — Там же и найдешь, — сказал молодой хранитель. — Где будут они, там будет и она. Она уже там, она… начала охоту. Скоро этим двоим придет конец. — Это всё скоро закончится, — сказал Лань И, — неизбежный конец. Но если вы все падете по известному давным-давно сценарию, дорога снова будет построена. И вас снова загонят на неё. И нас тоже… — голос её помрачнел. — Я пыталась помочь… меня затянуло в эту сеть и я не могу из неё выбраться. Моя душа — заложник, её тянет в вашу ужасную карму. И многих втянуло. Это всё повторяется уже не один раз, и так долго, что от этого можно сойти с ума. Но память стирается, и никто ничего не помнит. Лань Ванцзи молчал. Он понимал, к чему ведёт этот разговор. — Я не смогу… — слабо прошептал он. — Не смогу… убить его. Он знал, что выход именно в этом. Но как… как он это сделает? — Ты уже делал это, — был ему мрачный ответ. — Но это не помогло. Глаза Лань Ванцзи покраснели от слез. Его рукам и сердцу стало больно, будто эти руки наконец-то вспомнили ту страшную тяжесть этого убийства… произошедшего не один раз. — Способ… — тяжело прошептал он. — Он должен умереть раньше заложника на дне колодца, — сказала Лань И. — Тогда ваши дороги впервые пересеклись. Тот человек тоже нежилец, но он должен умереть последним. Потому что всё равно умрет… но он должен уйти последним. — Почему? — тяжко выдохнул Лань Ванцзи. Лань И мгновение помолчала. — Потому что это не ваша война, — мрачно ответила Лань И. — Корень этой трагедии… в очень старом предательстве. Его жертва не знает покоя. Ты этого не помнишь… но уже очень давно твоя душа ввязалась в эту паутину из-за… любви. Ты пытался спасти… но в итоге тоже застрял. Потому что одной лишь любви не победить. Твой возлюбленный… обречен умирать. Лань Ванцзи утратил ясность сознания. Когда его глаза снова открылись, он обнаружил себя в темном углу старого здания. На его руке были следы тонких ручейков крови. А над ним, возвышаясь, стоял мертвец, смотря на него своими безжизненными глазами, в разрезе на груди которого бился алым проклятый предмет, не дающий ему умирать. Лань Ванцзи привстал, смотря на него мутным неясным взглядом. Он моргнул, и мертвец исчез. Трагедия близилась к завершению. Их всех… ждала неизбежная смерть.