Пустой дом (The Road)

Тьма, пришедшая с Востока… Но мы знаем лишь тьму, которая уже пришла. Мы… узнаём тьму, лишь когда она уже пришла. Но когда она только приближается… её не видит никто. И всё же… как легко упустить ту дрожащую вибрацию в воздухе, точно легкая дрожь по туго натянутым струнам прошла, как легко не заметить легкого помутнения цвета в синеве небес, легчайшее падение температуры… и мрачного молчания птиц, прежде так ярко поющих. Ты не замечаешь этого, хотя волна уже идет. Море свидетельствует об этом отливом, но таким… медленным, словно бы каждый день от берега уходит лишь по сантиметру воды, и было мокрый, спрятанный за полоской воды песок смешивается с сухим на берегу, ложно свидетельствуя, мол, это такой же берег. И ты не замечаешь… что вода уже отступает. Ты ходишь по этому сантиметру ложного «сухого» песка, смотришь на линию горизонта. Солнце всё так же восходит и заходит — где же найтись с мыслью о приближающейся катастрофе? Но… вне зависимости от солнца она идет, она придет, она обрушится. Солнце всё так же поднимется на востоке, когда волна, грохоча, упадет, ведь именно приблизившись так близко, чтобы ты не смог убежать, она только тогда и проявит себя, до этого скрываясь в тени твоего невежества. Хитро… темно. Мстительно. Беспощадно. Что-то, что тысячи лет, приближаясь по сантиметру, выжидало того самого часа, когда сможет свалиться тебе на голову. Тысячи лет оно ждало, приближалось, выжидало. И всё ради тебя одного. А кто же ты такой, что подобной мощи сила так зловеще на тебя охотится? Сюэ Ян открыл глаза. Монолог, созданный его разумом, этот же разум в какой-то момент и напугал. И пробуждение оборвало связь сна с реальностью. Но это… ложное спасение, иллюзорный побег. Ты просто… закрыл глаза ладонями, думая, что так тебя не увидят. И сколько людей, сталкиваясь со страхом, тоже закрывают глаза, полагаясь на этот детский инстинкт. Но… бежать ли? А ноги приросли к земле. Кричать ли? Но горло сдавил страх. Тогда… умолять? Но страх уже убил тебя — нападающему осталось лишь схватить, чем и ознаменуется его победа. Приоткрыв губы, Сюэ Ян неслышно втянул ртом воздух. Одно дело реальные вещи, видимые глазами, услышанные ушами, прикасаемые кончиками пальцев, ощущаемые на вкус мышцей языка. И совсем другое… вот такие, инстинктивные, холодные, невидимые. Ты сотворил мир мысли, но он же тебя и пожрал. Тебя… это кого? Саму суть, которая мысли и создает? Но даже если пожрет — то разве станет придуманное живым человеком? Нет… оно не сможет. А вот ты останешься инвалидом — его заложник. И он будет использовать тебя, чтобы и дальше создавались мысли. Это был… идеальный пожиратель. Не сразу Сюэ Ян ощутил, что он обнажен. Но тем приятней это казалось. Было так… тепло. Казалось, обогрев работал на всю. Так и было. Жарко… душно и жарко, жарко, жарко. И так приятно. Теплый пол, теплый воздух… прошитый, словно нитями, запахом их тел. Запахи смешались в плотное плетение, создавая на тле воздуха единый узор, сотканный из них двоих. Плетение запахов… создавшее что-то единое — не разорвать. «А я и не хочу разрывать, — думал Сюэ Ян. — Я… влюблен в тебя». И такими знакомыми, даже сказать абсолютно естественными казались ему эти мысли, словно он не сейчас к ним пришел, а они всегда были — это им нужно было прийти к нему, чтобы напомнить. Вопрос: так куда же ОН ушел, где ОН потерялся, что эти мысли, то, что всегда существовало, вынуждены были его искать. «Где я пропал? — думал Сюэ Ян. — Где я потерялся? В этой ли только жизни я люблю тебя? Мне кажется — всегда. И я измучился… этой вечной разлукой. Я плачу… и всегда плакал. Я шел… босыми ногами по мерзлой земле, в оборванном платье, с волосами, которые качались на уровне поясницы. Я шел по зимнему лесу, уже тогда мечтая о тебе, но совершенно тебя не зная. Или я знал, но не помнил. Я шел по лесу, уничтоженный, раздавленный, осквернённый. Мое тело превратили в стыд, позором стали события моих дней. Меня раздирали на куски, а я босым вышел в этот лес, чтобы… или прийти к тебе или умереть. Но верю — это одно и то же. Прийти к тебе — значит умереть. Да… сбросить этот стыд, чтобы быть там, где будешь ты…» Он начал бредить. Не потому что был болен… а потому что, окольцевавшись, словно плющ, вокруг другого тела, перебивая на себя его тепло, дыша этим теплом своей кожей, Сюэ Ян… был ДОМА. И он стал видеть, как он пришел домой. Он видел то, что просто изъял откуда-то из осколков, многих осколков его… уже давно разбитого сердца. Каждая такая жизнь есть один из осколков его разбитого сердца. И та девушка, босая, в разорванном платье… увидела охотника. И он увидел её. Поражённая хворью она уставилась на него воспаленными глазами. Её хворь — то смерть для него, если он ею соблазнится. Она вошла в его дом. Она поцеловала его, закрыв рукавом его губы, чтобы он тоже не заболел. Сюэ Ян заплакал. Ему стало… больно. Этот осколок… прокручивали в его сердце, как бабина кинопленки прокручивается в проекторе, давая на экран картинку. Плющ его тела сильнее сжался на теле человека, лежавшего рядом с ним. Он уже не болен. И они дома, а не в холодном лесу. Их тела переплетены, множество стен и дверей закрывает их от внешнего мира. У них есть еда, вода, пушистые ковры и теплая одежда. Ну и что, что Сяо Синчэнь не видит? Зато у Сюэ Яна есть глаза. — Я люблю тебя, — привстав, чтобы видеть его лицо, сказал Сюэ Ян. — Я люблю тебя… Он забыл свою жизнь. Он даже не понимал, что она была. Он забыл свое голодное детство, омраченное ужасами уличной жизни, он забыл свою боль, он забыл свои слезы. Не по волшебству, не из-за любви — а потому что это никогда не имело значения. Это как… сидеть на лавке в момент игры, ожидая, когда позовут на поле. Его лавка была очень травмирующей. Но это испарилось ровно в тот момент, когда он вышел на поле. Он даже не вышел, он — побежал. Он взлетел с места как птица и полетел… и всё забыл. Боль, отчаяние, безумие, страх… потому что уже никогда туда не вернется. Это был просто… пункт ожидания. Да страшный, да ужасный… но он не вернется туда. Он выждал, он выжил… и наконец-то вышел на поле. Как истомно и душно они занимались любовью. В плену ощущений своих тел, ослепленные и озаренные одновременно, жаркие и влажные… единые. Всё ранее весомое как кандалы потеряло и свой смысл, и свой вес. Оба забыли все, уставившись взором свои сердец друг на друга. Какая разница, что я мужчина и что ты мужчина? Это разве имеет значение? Ради чего мне рождаться как женщина или ради чего как женщина рождаться тебе? Нам мало нас? Я могу прикасаться к тебе — мало? Я могу целовать тебя — мало? Неужели только в женских губах была бы истина? Мало? Много. Какое бы тело ни носил, а с любимым — всегда много. Легчайший поцелуй — много, ведь сердце заходится так, словно птица машет крыльями в узкой клетке. Касание кончиков пальцев — много, ведь дрожь, которая пройдет по телу, будет словно землетрясение — мою душу загубит, раскроет жерло моих чувств, чтобы вырвались они горячей лавиной. Меня тянет к тебе, ты словно магнит для чего-то во мне. И раз так сильна отдача, то… что же во мне? Его так много — это любовь к тебе? Невероятный вес и пространство любви, раз то, что кажется малым — так много. Просто дышать тобой — и я задыхаюсь будто от испарений любовного зелья. Ощутить вкус твоей кожи — и меня поглощает безумный голод, будто вечность я голодал, но только сейчас понял, что то, от чего я страдал — был голод, голод от страшного истощения — ведь мы были в разлуке. Вся моя жизнь, и твоя жизнь, была разлукой. Мы были разлучены. Но я увидел тебя. Вспоминая ту ночь, когда впервые пришел сюда, Сюэ Ян понимал, что этот путь был слепым — он не отдавал отчета своим действиям. И понял, что это было такое же течение, которому он отдался и плыл по нему, как и вся его жизнь. Его борьба была не снаружи — он боролся внутри себя, а боролся с тем, что не принимал такую реальность, потому что не понимал её. Он не хотел быть брошенным ребенком, он не хотел видеть кошмары улицы, он не хотел голодать, не хотел выживать. Так почему же… так сталось? Как он попал именно в такой поток, который пронес его по таким кошмарам? «Мне нет к этому дела, — неразумная мысль — это очередной побег. — Не хочу знать…» Да и что он мог? Разве мог он выискать причину, почему попал именно в такое течение? И что попал, как и всякий другой человек… который слишком далеко от СЕБЯ. И чем дальше, тем сильнее будет страдание. И ищет человек не любовь в другом человеке — он ищет себя. А создавая союзы… видит не другого человека, а пытается высмотреть в нем того себя, которого и ищет, которого потерял. Он хочет найти себя… но для чего? Для чего Сюэ Яну было бы найти СЕБЯ? На какие вопросы он нашел бы ответы? Он был не тем, кем себя считал, его душа ушла так далеко от себя. Его сердце было разбито на осколки тех жизней, которые он уже прожил. Но все эти жизни объединило одно — побег. Несмотря на то, что он, как женщина с дороги, постоянно шел за идущим впереди мужчиной, он прежде всего совершал побег. От… тени, преследующей его. Но и от памяти, которая бы объяснила природу этой тени. Иногда, совершив ужасный поступок у ужаснувшись, живая душа, понимая, что никак не может убежать от уже совершенного, принимает решение убежать… от памяти об этом поступке. Но убежать — не значит стереть эту самую память. Это просто отделить себя от неё. Душа сделала это и стала искать другое, а именно — человека, идущего впереди него на дороге. Женщина, босая, в платье, с черными волосами и красными губами, которая вечность идет за монахом, который её отвергает. Она плачет — он обижен. Она идет — он убегает. Он не хочет её… но и отвергнуть, когда сталось так, что они друг у друга в объятиях, не может. Он… знает её, он… любит её. Она тысячи раз умирала у него на руках, задыхалась, смотрела своими черными глазами в его душу. А он… не мог разжать своих рук. Так от чего же она убегала? Если с тем, за кем шла, было понятно, то от чего она убегала? Страшная тень, что чернее самой глубокой ночи, отходила от её тела — от такого не сбежать. Но была дорога, на которую эта тень могла упасть, чтобы следовать за ней. Дорога закрывалась в круг — а это не о пути вперед, а о хождении по кругу. Лишь декорации менялись. Темная часть ночи всегда есть ясный день своего существования. Это ведь одно тело… и одна сущность. День и ночь… не были двумя разными сферами — это была одна единая луна, бродящая по кругу, чем и провоцировались такие крайности, как день и ночь. А разорвать круг — и что тогда? Как… увидеть тебя, если ты всегда за моей спиной?

***

Проснувшись, Сяо Синчэнь не сразу понял, где он находится. Обнаженный, он ощутил легкую дрожь холода в стопах и кончиках пальцев ног. Он понимал, что лежит, но это была не кровать. Ковер? Его толстый мягкий ворс впивался в кожу, создавая впечатления мягкого ложа. А рядом… было что-то плотное и горячее, но, как ни странно, мягкое, гладкое. Это была… кожа с давно остывшим потом. В комнате было душно и запахи ощущались острее. Запахи… тел, живые запахи прежде сильно разгоряченных тел. Это было… так сладко. Вдыхать этот теплый букет было так сладко. И голодно. Этот запах вызывал голод. Его хотелось не только вдыхать, но и проглотить. Твердое… он сделал это. Он взял твердую плоть и положил её себе в рот. Но губы сомкнулись, а язык облизнул, чтобы ощутить вкус. Безумно захотелось сжать зубы, но делать этого было нельзя. И он облизывал, сосал и сжимал эту плоть. Он понимал, что слизывает с не запах и вкус, который растворялся в его теле. Из-за этого запах и вкус скоро исчез, оставляя после себя чистое, словно белое полотно, пространство. Это… расстраивало. Жалко было, что запах и вкус не источались постоянно. Его влажный жар сильнее всего ощущался под руками и между ног. Там было… так жарко, так душно. Просто печка… в которой горел огонь. Сяо Синчэнь сходил с ума. Этот влажный вкусный запах оседал у него в легких, оседал на языке. Его хотелось проглотить, хотелось втянуть в его так, чтобы не разлучаться с ним и… вдыхать его вечно. Стать его частью, чтобы вечность пропускать через себя. Кажется, в этом он бы потерял себя. Ну и что? Разве это было такой большей потерей? Он жил жизнь, бедную на саму жизнь, мрачную и беспросветную. Так было ли плохо раствориться в чём-то, что приносит такое наслаждение? Размытыми урывками он помнил события ночи. Они сплелись как два плюща и душили друг друга так сильно, что задыхались. Их тела так плотно прижались друг к другу, что даже было больно. Напряженные мышцы сводила судорога, внутренняя часть бедер дрожала, сердце заходилось от тяжелых ударов. Они целовались и бились друг в друга движениями тех частей тел, откуда источались жар и влага. Боли не было… Страсть сводила с ума. Жадный, болезненный, иступляющий голод. Тысячи лет голода… хотелось сожрать друг друга. Кусаться… целовать. Облизывать… царапать. Горло издавало звуки, о существовании которых и не знал. Горло… пело, словно по струнам голосовых связок проходилась тонкопалая длань темного музыканта. И пусть струны издавали звук, но музыка, в которую эти звуки сплетались, была итогом его чувств. Инструмент лишь воплощал… то, что носил в себе музыкант. А он был… страстным. Он… горел. И только сейчас взорвался. Как… жерло вулкана, в котором тысячи лет копился огонь. Он выплеснулся влажным жаром на напряденные бедра, под звуки удивительной красоты и напряжения. Сюэ Ян замирал, когда изливался между ног, но внутри него всё дрожало и сокращалось. Он изгибал поясницу, его трясло, он задыхался. И никак не мог упиться этими ощущениями. Он задыхался тем, что дышал Сяо Синчэнем… и собой — но в его руках. Сладко… до безумия сладко. А он так любил, когда во рту было сладко. Но впервые сладко было и в теле, и в душе. Сюэ Ян не спал. Он лежал и молча о чем-то думал. Этот ребенок… вдруг для себя стал взрослым. Боль покинула его мысли, оставив после себя лишь шрамы на его теле. Он уже знал, что не вернется в ту комнату, где жил вместе с остальными парнями. Он уже знал, что никогда не вернется к воровству и бродяжничеству по улицам. Он уже знал, что больше… никогда не будет голодным. Он… знал, что не вернется к тому человеку, которым он себя считал. А кем же он был? «Это — я, — думал он, обнимая Сяо Синчэня. — Голый, лежащий рядом с ним и в его объятиях. Вот я… в его руках». Большего ему не нужно было. И меньшего тоже. Золотая середина между небом и землей, где кто-то постелил этот ковер, очертил всё стенами и дверьми, насытил жарким душным воздухом, пропитанным запахом их тел. Они не откроют окно, им не нужно было что-то другое. Будут дышать, пока кислород не изживет себя. Так и умрут, дыша этой «вонью». Но ни за что не откроют окно. Сюэ Ян как в воду глядел. Он четко понимал, что из этой квартиры выходить не нужно, даже опасно. И не потому что прошлая жизнь может снова надеть ошейник на его горло, нет. Инстинкт… проснувшийся в нем, очень очевидно дал строгое направление. Он не расстанется с этим человеком, он не выйдет на улицу, он не покинет пределы этой квартиры. Он, если нужно, сам прикует себя кандалами, чтобы ничего его отсюда не изгнало, и в первую очередь — он сам. Он будет здесь, рядом с этим человеком… всю жизнь. Потому что если он потеряет его… то потеряет и себя, того, которого наконец-то узнал. А кто же он? Он, Сюэ Ян, сирота и вор… он всё еще, по факту, сирота и вор. Но его мысли… стали другими. Он понимал, что его направление — это Сяо Синчэнь. И вдруг это дало ему ощутить такую невероятную духовную силу, что именно она и вытеснила всю боль в обиженном и обездоленном ребенке, которым он, несмотря на возраст, всё еще был. Но из-за Сяо Синчэня… он в мгновение созрел. Он стал мужчиной, перестав быть мальчиком. И страх ушел… и боль ушла. Остался только… Сяо Синчэнь. И любовь к нему. И жажда к нему. Ничего больше не имело смысла или веса. Человеческим умом Сюэ Ян понимал, что совершенно не знает этого человека. Он влез к нему в дом, пытаясь ограбить, он взял его силой в ту же ночь, причинив боль. И вернулся… чтобы сделать это еще раз. Но уже не чтобы сбежать, хотя и сбежал. Он вернулся… чтобы быть здесь. Сюэ Ян потерял память о прошлом себе. О характере, о боли. Словно… в мгновение ока прозрел. Это как вспомнить себя… когда тебя позвали по твоему настоящему имени. А как же Синчэнь его позвал? Что он такого сделал или чем он таким был, что неожиданно дух Сюэ Яна вспомнил себя и мальчик наконец-то стал мужчиной. Что, что?.. Сюэ Ян резко открыл глаза. И поднял их, столкнувшись… с глазами Сяо Синчэня. Осознание мгновенно наполнило его, почему-то вызвав… дрожь страха. Он понял, «каким» именем Сяо Синчэнь еего позвал, хоть и не в буквальном смысле, скорее это была абстракция на этот весьма понятный термин. Сяо Синчэнь… был слеп. И в ту первую ночь, когда Сюэ Ян это понял, именно это… заставило его «улететь» и совершить то, что он совершил. Это и был зов, его позвавший. Сяо Синчэнь… был слеп.