Пустой дом (The Road)

История любви началась с мужчины и женщины. История ненависти… началась с предательства. Богиня, именуемая мраком, и бог, именуемый солнцем, создали союз, как мужчина и как женщина. День и ночь, смешавшись, родили луну, которая ярко освещала ночь, а с рассветом была защищена отсветом солнца, бросавшего тень на её тело, тем самым защищая её от огня своих лучей. Мужчина и женщина… мужчина предал женщину, бог предал богиню. И разгневанная предательством богиня… пришла к луне, которую прижила с богом. Взобравшись на самую высокую гору и подняв взгляд к небесам, её длани потянулись к луне, объяв её чашей своих ладоней… чтобы сомкнуться на её горле. Женщина склонилась над ребенком. В глазах ребенка был ужас — родная мать душила его. Её полные красных отсветов ненависти глаза убивали его даже сильнее, чем её руки. Она душила и не знала пощады. Взор её был неподвижен, в нем плескалось багровое пламя. Луна… начала гаснуть. Ладони богини сомкнулись на ней… и свет её погас. Солнце заметило это, но не сразу… однако поспешило, терзаемое тревогой. Кем же была эта богиня? О-о… тысячи мифов, сотен песен и мелодий, бессчётного количества картин не достанет, чтобы хотя бы приблизиться к сиянию её непревзойденности. Она была женщиной, воплощенной ночью. Она была непобедима, неумолима, страстная, неудержимая… дикая. Её уста источали огонь, её взгляд сверкал серебром русалочьей чешуи или серебряного клинка, заточенного настолько, что резал даже сам воздух. Её дыханием был ветер, бушующий среди северных гор. Её кожа была водой, которой задыхаешься, которой упиваешься… и просишь убить тебя еще. Это была стихия, мир, бедствие, счастье, глубина, бездна… это было всё, о чем может мечтать мужчина, о чем может слагать стихи и песни мужчина, о чем… сердце, познавшее любовь, поет. И он познал… когда увидел её. Они были частью одного мира, но всё же разделенные своими стихиями и противоположностями, которые воплощали. Но солнце восходило из ночи… и в неё же опускалось закатом. В её тьму… она опускалось, чтобы из неё же и родиться. И вот он опустился… мягко упал перед ней на колени, душой воспевая: «Да славься ночь!» И она приняла его. Темная, порочно непорочная и непорочно порочная. Успокоились её шторма. Она полюбила тебя. И вот, в союзе этом, родилась луна. Дивное зрелище, бриллиант среди царства отсветов. Теперь ночь уже не была так темна, а солнцу на небе уже не было так одиноко. Маленький мальчик был прижит женщиной от мужчины. Услада для глаз, с душой отца и внешностью матери. Маленькое, невинное дитя, возлюбленное, желанное… Женщина отмерла, расслабив руки. В глазах, когда-то полных жизни, теперь навечно замерла зима, но не белая и яркая, а серая, туманная, мглистая. Губы женщины задрожали, красные отсветы ушли из глаз. Её брови страдальчески надломились. «Что я… — было подумала она. И испугалась. — Надо спрятать!» Но как же спрятать — луна погасла! Луна их жизней… плод их любви. И он пришел… Она обернулась. Вскочила, побежала к нему. — Не смотри! — закричала она. — Не иди туда, там ничего нет! Но он пошел. Она замерла. Будто бы этим поступком он еще раз предал её. Её руки сжались в кулаки, а сердце задрожало. Она вдруг вспомнила… кто она. Кем была и кем стала. Он сделал её такой слабой… и он предал её. А раз предал… И будто в наитии она вспоминала, как душила луну и что кричала ей. «Он предал меня, он предал! — её голос — то ревущие вулканы, роковые горы. — Пусть почувствует мою боль!» Красные отсветы снова засияли в её глазах. Она вспоминала, кто она. И когда он закричал, она стояла к нему спиной. А потом обернулась. Он тоже обернулся… и ужаснулся — её глаза сияли багровым адом, а лик потемнел, источая ненависть и зло. — Больно, да? — даже её голос переменился. — Скажи же — больно? Сердце рвется на куски? Душа умирает? Он дрожал. Он не мог подумать… что она сотворит такое, что её обида… он просто с ней не посчитался. Он не знал её… так и не узнал. Он влюбился в свои песни и свое восхищение. А такую её… он просто не захотел знать. А стоило бы. Женщина далеко не то, с чем не стоило бы считаться. Как сильно поплатился Ясон, не посчитавшись с силой Медеи. Только вот рука Медеи не дрогнула убить сразу троих. Но и этому не сравниться с убийством луны. Бог замер, держа на руках мертвую луну. Он был повержен, он больше не хотел жить. Вот только она этого не знала. И ужаснулась, широко распахнув глаза, когда, возведя вырванный из ножен меч, он… Она не сказала ни слова, даже не пошевелилась. Всё произошло так быстро… и так медленно. Он убил себя прямо на неё глазах, прочертив на своей шее линию последнего заката, такого же багрово красного. И упал, поверженный, рядом с убитой луной. Её глаза не мигали. Её дыхание сдавило легкие. Незнамо как, но по щекам, чего она не поняла, потекли прозрачные, до безумия горячие дорожки слез. Падая на землю, они рассыпались как драгоценные каменья, как жемчужины с сорванной нити. Нить разорвана… сердце разбито. И жемчуг упал, когда-то бывший цельным украшением. Она медленно подступила к мужу. Он действительно был мертв. А она? Она была мертва? Она хотела сделать больно… но в итоге он сделал еще больнее… и еще раз. Он убил себя… исчез из их мира. Сам мир… рухнул. Теперь в нем только ночь — ни луны, ни солнца. А что же она? Она… медленно опустилась рядом с ним. Приложила длань к его лбу. Его душа жива… но она сбежала от неё. И покуда между ними стоит убийство луны, он всегда признает её, сколь бы отчаянно она не следовала за ним. Он узнает её… и отвергнет. Так как же быть? Она пошла за мужем. Она взяла за руку душу луны и пошла за ним в посмертие, скитаясь по дорогам Ночи. Он отверг её. Попросил отпустить ребенка. Она так и поступила. Но он не принял её. И тогда она сделала то, что родило трагедию еще страшнее чем та, что была. Потому что «разделять» — это не властвовать. Властвовать — это соединять. А она разделила. Что именно? А что же она разделила?

***

Сюэ Ян замолчал и мягко закрыл книгу. «Убийство луны» — так называлась эта старая, как мир, сказка, выдумка, само собой. Сяо Синчэнь сидел рядом, прислонившись виском к его плечу. У Сюэ Яна был очень красивый голос, мягкий, но твердый, тихий, но властный. Он читал с выражением, и даже приглушенный шепот все равно звучал силой. Эта сказка была в одной из книг, которые, как ему казалось, он читал в детстве. Вот только где он их брал? Непонятно. А эту… эту ему заказал Сяо Синчэнь. Сюэ Ян сказал название и Сяо Синчэнь заказал её по интернету, курьер доставил быстро. Твёрдая обложка, тонкий переплет… и полные боли страницы, взывающие к сердцу между строк. — Так жаль, — вдруг тихо сказал Сяо Синчэнь. — Да, — вздохнул Сюэ Ян, правда его ответ прозвучал максимально нейтрально — в его голосе не дрогнула та самая жила, которой обычно касается печаль или скорбь. — Особенно мальцу пришлось тяжело. — Это ясно, — сказал Сяо Синчэнь. — Тогда бог? — предположил Сюэ Ян. — Просто сумасшедший день у него получился. Тем более, не было сказано, что там дальше было, ну, после посмертия, куда он сбежал. — Сбежал? — Ну, он ведь убил себя, — моргнул Сюэ Ян, — что это, если не побег? — Ты думаешь, это слабость? — Я думаю, что ему нужно было дать ей бой и пусть схватка насмерть решила бы итог их отношений. Тебе вот жаль его, а мне нет. — А я и не говорил о нем. Сюэ Ян повернул к Сяо Синчэню голову. — Тогда… — Я о ней, — сказал он. — О ней? — О ней. — И чем же она вызвала твою жалость? — Не подумай превратно, я её не оправдываю. Но если мы говорим о древней могущественной богине, которая до встречи с этим богом знала лишь абсолютный покой своей огромной власти, то приняв этого бога она была обречена однажды столкнуться с проявлением его воли, которая шла бы вразрез с её. Не знаю, в чем там был конфликт, но одно очевидно: он в чем-то не пошёл с ней в ногу, он принял другое решение, которое противоречило её воле и этим действительно предал её. Обычно влюбленные дают клятвы, поэтому когда так громко и открыто выступаешь против, это не может не повлечь последствия. Для неё это стало очевидным предательством. Не знаю, насколько её дела были правильными или неправильными, но в любом случае ему не нужно было так грубо устанавливать свою позицию. Она же… — Сяо Синчэнь тихо улыбнулся, — женщина. С женщиной нельзя вести себя по принципу высшей власти, она не то существо, которым можно управлять с помощью давления, страха или навязывания своего. Она, быть может, голову и опустит, но то, что внутри этой головы, не склонится никогда. — Ты так думаешь? — и себе усмехнулся Сюэ Ян, вспоминая разных девушек, успевших повстречаться ему за его короткую жизнь. Он видел и тех, кто ломался, и тех, кто ломал других. Видел жестоких… видел смертельно опасных. Но ни разу не видел… добрых. Его девушки, из его мира, подвергались насилию и убивали своих рожденных от насильников детей. Его девушки наносили на свое лицо яркий макияж, а тело обтягивали срамными одеждами, чтобы это самое тело можно было легко в любом уголке подворотни поставить в нужную позу. Девушки из его мира знали лишь власть мужчин и денег, но общее звено было у всех одинаковое — выжить. Каждый день лишь одно — выжить. — Я не имел счастья ближе их узнать, да и уже никогда не узнаю, но… — Сяо Синчэнь вспоминал свою мать, но в мыслях своих опирался не на неё, — как третье лицо, наблюдавшее за тем, что случилось между богами, я думаю и мыслю иначе, чем они, как прямые участники тех событий. Бог совершил ошибку… и бог заплатил за неё. Не имело значения в чем он её не поддержал, правдивое оно или не правдивое: если они пара, то и речи быть не может, чтобы так себя со своей парой вести. Даже если она неправа или хочет сделать злое, с ней нужно говорить, быть рядом, стараться мягко или хотя бы сдержанно объяснить, что её действия противоречат сути бога и он не может её в этом поддержать. Умолить отказаться или хотя бы на время отступить, пока не будет принято решение, удобное для обоих. — А как же тот мальчик? — спросил Сюэ Ян. — Тебе его не жалко? — Ужасная трагедия, — вздохнул Сяо Синчэнь, — но тем сильнее понимаешь, как сильно бог ранил богиню. Чтобы боль настолько омрачила рассудок, чтобы пойти на такое… но она ведь нашла его душу и пошла с ней за богом в посмертие, хотя сама была жива. И, если так подумать, если бог вышел за пределы этого посмертия, то есть, как я понял, родился еще раз, ей, получается, чтобы последовать за ним, пришлось… убить себя? Сюэ Ян недовольно поджал губы. Слишком сложная тема, мрачная. — Так тебе её жаль? «Тебе её жаль, тебе её жаль, тебе её жаль…» Странное эхо этих слов пронеслось у него в голове. Показалось, будто стоишь у края обрыва. — Жаль, — кивнул Синчэнь. — Больше, чем его. Ведь очевидно… что она хочет, чтобы её простили. А он… он убегает. Она обречена идти за ним… и всё время умирать, снова и снова. Чтобы… чтобы родиться. Сюэ Ян откинулся на спинку дивана. Взгляд его глаз выдавал задумчивость. — А если единственный выход — это еще одно убийство? — В смысле? — Убить этого бога, — сказал Сюэ Ян. — Я понимаю, она убила луну, чтобы сделать ему больно, гораздо больнее, чем если бы напала сразу на него. Но какой смысл следовать за этим беглецом вечно? Он не любит её, он предал её, он сбежал от неё. По факту, это он должен искать её, чтобы выпросить прощение, ведь, если ты не заметил, луна была не только его — родила-то её она. И луна тоже была ей дорога, разве ты не видишь? Не будь луна так ими любима, она бы не нацелилась на неё, чтобы сделать больно, а больно лишь там, где есть слабое место. — Я просто… — Сяо Синчэнь слегка растерялся. Сюэ Ян цыкнул и, повернувшись, уселся на него сверху. — Сколько можно уже? — гневно сказал он. — Пора бы уже выйти из этой вечной скорби и осознать, что натворил. И не продолжать бежать, а повернуться и пойти в другую сторону! Ему-то хорошо, он пребывает в своем унынии, а она вечно идет за ним! Великий страдалец! Воздалось ему по делам его, а он даже не хочет взять ответственность! — Но ведь она раскаивается, — робко вмешался Сяо Синчэнь. — А он? — нахмурился Сюэ Ян. — Он ни разу не подумал о том, что тоже должен раскаяться? Сяо Синчэнь замолк. В конфликте, начавшийся с предательства, главную ответственность несет сторона, которая предала первой. Разве предательство — не убийца любви, не разрушитель клятв? — А как ему раскаяться? — в итоге спросил Сяо Синчэнь. — Прости, но я… не знаю ответа. Сюэ Ян, смотря на него, расслабил лицо и медленно осел на его коленях. — Вот видишь, — с легкой улыбкой сказал он, — ты даже не знаешь, что нужно раскаяться. Не «как», а «что». И такая мысль не пришла тебе в голову по той же причине, по которой ты, не считаясь с последствиями, покончил с собой. Сяо Синчэнь замер и одеревенел. А Сюэ Ян… вдруг схватил его за лицо и, склонившись, сильно впился в его губы, целуя так, будто пытался раздавить. Он целовал и целовал… …пока Белый заклинатель с силой не отпихнул его. — Почему отталкиваешь? — зло спросил колдун. — Почему сопротивляешься? Ведь мы же в таких отношениях. Станешь отрицать? — Я не знал, кто ты на самом деле! — И тем не менее ты первым соблазнил меня, — усмехнулся колдун, — от одиночества. Я это знал… и я это принял. Я с самого начала понимал, что ты цепляешься за меня как утопающий, не особо видя во мне настоящего меня. А стоило притвориться «хорошим» человеком, как ты воспринял это как позволение действовать, ведь добро и свет привлекали тебя больше, чем тьма. Однако магнитом… тебя потянуло всё же во тьму. И она так тебе понравилось, она так тебя приворожила, что ты будто бы даже нарочно вырвал себе глаза не чтобы спасти друга, а чтобы лишить себя причины не вернуться в мою тьму. Белый заклинатель сокрушался и чувствовал себя обреченным. — А сейчас, когда ты знаешь, кто я, и когда между нами сразу два сценария — борьба добра против зла и связь любовников — ты мечешься, как угорь в огне, не зная, куда тебе от отчаяния деваться. Мы спали друг с другом, разделяли страсть и тепло. И ты не сможешь откреститься от этого, да даже не по факту от этого, а от того, как смело и роскошно ты отдавался своим желаниям, не зная, что в объятиях держал тебя я. — Замолчи! — закричал мужчина. — Я не хочу этого слышать, не хочу! Он закрыл руками уши и отвернулся, дрожа от слез. Колдун, нахмурившись, подступил к нему и с силой схватившись за руку оторвал её от головы мужчины и приложил к своему сердцу. — Чувствуешь? — гневно рыкнул он. — Чувствуешь, как грохочет, слышишь, как бьется?! Мое сердце, моя плоть, моя кровь, мое тепло, моя жизнь. Вот в это всё ты кидался, и я брал тебя с той же свирепостью, с которой ты через меня убегал от своего гиблого одиночества! Ты не потому не удержался на светлой стороне, что слаб — ты всю жизнь искал тьму, которая бы приняла всю эту дыру одиночества, которое сжирало тебя живьем, но в котором ты, видя лишь похоть зла, так и не решился признаться! Самому себе, друг, самому себе! Ты всю жизнь искал тьму, к которой прильнешь своей! — Неправда! — Правда! — жестко отрезал колдун. — И ты знаешь… в глубине души ты знал, кто я. — Нет… — он тревожно начал мотать головой. — Не знал, не знал! — Знал, — взгляд колдуна стал рассредоточенней, — ведь далеко не здесь ты впервые поцеловал меня… верно? Мужчина замер. Но лицо побледнело еще больше — И встретились мы впервые не на ночном базаре, — продолжал колдун. — Много лет назад… когда тьма, пришедшая с Востока, сгустилась над Илином, в его глубоком лесу, у подножья горного хребта, мы встретились с тобой. Мужчина молчал. Он не хотел слушать… потому что знал, что отрицать… не сможет. — Это была ночная охота, и мы оказались в одно и то же время в одном и том же месте, — продолжал колдун. — Было так темно, что хоть глаз выколи — совершенная тьма. Глубокая и бесплотная, и лишь огонь души живых существ хоть как-то давал понять, что в этой тьме кто-то есть. То чудовище, обреченное на власть поднимать из земли мертвецов, еще не родилось из пламени роковой горы, но Илин уже давненько кишел различной нечистью. Что-то было в этой горе еще до Старейшины… и именно через него оттуда выбралось, я уверен. Такого чудовища мир еще не знал, и все мы, люди и заклинатели, знахари и колдуны вздрогнули от ужаса, когда песнь флейты явила горящие раскалёнными углями глаза, обратившие на мир всю свою бесконечную ненависть. Невероятной силы существо, восседающее на троне из тьмы… и невозможно было сказать, от нашего ли пантеона божеств это существо или нет. Даже боги смерти отступили, вздрогнув от ужаса, что уж говорить о простых людях или немного одаренных, таких, как ты и я. Колдун продолжал. Его взгляд стал расплывчатым, будто он рассказывал о чем-то… что заставляло его сердце биться иначе. — И вот в том лесу я убил огромную тварь, но оказался ранен ею. Но когда всё стихло, и я прижал ладонь к своему раненому плечу, я почувствовал, что всё еще… не один. И когда та тварь падала, я не мог не ощутить, что не до конца мой удар этому причина — что-то пошатнуло её и с другой стороны. По всплескам ци я понял, что «вижу» перед собой мужчину. Белый заклинатель дернулся и отступил. Он отвернулся… начав плакать. Колдун, смотрящий ему в спину, замолчал. Они оба знали продолжение этой истории, но больше слов никто не сказал. А мужчина вспоминал. Вспоминал охоту в лесах близ Илина, вспоминал темноту, в которую вошел с чувством глубокого наслаждения, в которой растворился, будто в воде, чувствуя, как она обтекает его со всех сторон, очерчивает формы его души и тела. Вспоминал, как уловил движение живой человеческой ци, как пошел на него, будто на зов… и как «увидел» человека, чей огонь горел так жарко, что даже воздух наполнялся этим жаром. И вдруг… что-то внутри мужчины тоже начало пылать. Он позвал этого человека, но тот лишь огрызнулся и начал уходить. Мужчина пошел за ним. Они стали перекидываться словами. Мужчина всё больше дрожал. Будто бы и не внезапная похоть… а скорее как действие магнита. Что это, что же это? Не уходи… пожалуйста, не уходи. Я не знаю, что со мной происходит, но чем ближе к тебе, тем сильнее ощущение, будто пустую чашу наполняют вином жизни, что станет живой кровью. Не уходи, не уходи! Он схватило его за руку. Незнакомец силой вырвал её. Мужчины стали сражаться. Белый заклинатель, так и не смогший проигнорировать это ощущение заполненности прежде бездонной пустоты, схватил лицо незнакомца и с жаром поцеловал горячие губы. Незнакомый мужчина замер и прекратил борьбу… — Меня так не целовали, — слабо улыбнулся колдун, — никто и никогда. И дело не в том, насколько жарко от страсти было. Этот поцелуй… он будто позвал меня по имени, которого я не знаю, но обладателем которого являюсь. И в тот момент… я окончательно уверился что во тьме я не один. Во тьме своей жизни. Кто-то пришел… и кто-то позвал. Он посмотрел на мужчину. — Я отозвался, — сказал он ему в спину. — А помнишь ли, как «отозвался» ты? Белый заклинатель тяжело дышал. Разве он мог не помнить… как его телом придавили траву, как земля приняла их, тесно сплётшихся, задыхающихся, обезумевших от жажды и голода одновременно? Как крики боли и желания озарили ночной лес, и как кровь выступила у обоих, но у одного между ног, а у второго на спине и плечах, от глубоких, оставленных ногтями следов… — Ты разорвал меня в клочья в ту ночь, — сказал колдун. — И душу мою, и тело. И более я не мог вспомнить ничего, что было до. А потом… — он замолчал и вдруг тихо хмыкнул. — Ты предал меня. Мужчина молчал. — Как больно… — тихим печальным голосом продолжил колдун. — Позвать, а потом сразу же оттолкнуть. Потому что я «зло», которое ты должен уничтожить. В ту ночь, ты, не зная меня, но, очевидно, узнав мою душу, через движения своего тела и губ признался мне в любви… чтобы потом жестоко предать, объявив на меня охоту. Я ведь даже дал себя поймать, чтобы посмотреть тебе в глаза и увидеть, жива ли в них любовь или… её ты тоже убил. Колдун снова тихо хмыкнул. — Ты жалкий человек, — сказал он, назвав его по имени. — Ты предал себя, свои чувства. Ты любил меня… но ради принципов предал. Одна лишь одна слеза стекла с уголка глаза колдуна и скатилась по его светлой щеке. — А вот я, чтобы найти тебя, слепого, что я знал, в каком положении ты оказался, сбежал из Башни, что далось мне трудно, и едва живым добрался до города Тысячи туманов. Где ты… снова ко мне пришел. И спас. Колдун не сказал этого, но оба знали: спасая этого человека, Белый заклинатель спасал себя. Его душа знала, он — нет. — Я люблю тебя, — сказал колдун. — Даже вот таким, слабым и лживым, — его глаза наполнились слезами. — Я люблю тебя. Они стояли друг напротив друга, но спиной был повернут лишь один. Колдун же смотрел ему в спину. — И я тебя, — вдруг тихо сказал он, слегка повернув голову. — И я тебя люблю. Взгляд колдуна замер. А потом… одно резкое движение обнажило серебристое свечение острого клинка, прочертив линию багрового заката… на горизонте белой кожи горла. Мужчина повалился на колени и упал на бок. В глазах колдуна расплылся беспросветный мрак…