Бхакти

Тучи сгущались и скоро польёт. Кавех устроился на пустом подоконнике, покачивал свешенной ногой. Он ждал одного человека, который нещадно опаздывал уже на час. Тонкий проницательный взгляд остановится в дверном проёме, улыбка лёгкая привычная и незначительная. Объятия данностью годам, а в руки стопка древних пылесборников. — Ты просил, — обозначает зачем-то, целует кратко в уголок губ. Переглядка коротка, Кави усмехнётся смешливо, толкнёт ногой. — Ужин на плите, — а сам слетает птицей, спешит к себе — разложить подарок строго по секциям на полке. Хайтам, о, Хайтам разбрасывал всё, до чего секундой касался, не видел в порядке никакой практичной ценности: «Зачем заправлять постель утром, если вечером расправлять?» Кавех просто одну бровь приподнимал и предпочитал вместо слов с размаху подушкой бить. Возможно, ещё пару лет и перьями он наконец вобьёт истины в эту тугодумную голову. О, люди звали его «гений!», а в ответ смешки. Гений-гений, готовить совершенно не умеет, жил бы один — умер бы с голоду уже давно. Да, Кави любил это повторять: «Тут всё на мне одном держится!» Аль-Хайтам целовал в поясницу, приподнимая край выбеленной рубашки. Красивые вещи, признаться, вкус у него был отменный, присущий всем творческим. Эта изобретательность — все вещи в доме чинил. Пусть и ломал их тоже он. Секретарь в этом видел особенный водоворот, нескончаемый. Что-то любовно тягучее, как ночи вдвоём, в одной постели. Они спали так не всегда, графики слишком не сходились, а Кави по ночам работал так часто, что портил чудесность личика мешками под глазами, впрочем, сходили быстро при получении вырученных денег. Радовался по-детски, будто впервые заработал любимым делом. Аль-Хайтам смотрел на него, скачущего по комнате от восторга, и понимал, почему совсем ещё молодой он влез тогда в долги. Какие деньги для этой души? Ему чуждо, мир погрязший и грехи. Он где-то выше, где светло, где можно юношеством радоваться грозам, потому что природа прекрасна в каждом своём проявлении, потому что он любит её больше жизни и отдаётся, украшая небосвод пиками дворцов. Только за то, чтобы прикоснуться, выложил бы баснословные суммы. Они тлели перед этим человеком, белозубой улыбкой широкой. Танцем незаметным в движениях, музыкой, что напевал, любуясь восходящим солнцем. Ночь не спал, а взгляд такой умиротворённый, влюблённый в жизнь. А он любил всеобъемлюще, бесконечно. Веселил, ходил на руках забавы ради и корчил рожицы плаксивым детям на улицах, показывал оживающих существ, сложенных из пальцев рук. Аль-Хайтам стоял нерушимым щитом позади. Охранять эту красоту — прелестный долг. Не обязанность, а желание. Скользить поцелуями по линии скул, смешить с лицом непременно каменным, ведь так Кави хохочет громче. Эхом по гостинной, секретарь выучился фрукты фигурками нарезать, разыгрывать спектакли детские. Так и жили день за днём, сплетаясь душами, соприкасаясь лбами, мысли передавая без капли слов. К чему они, когда Кави так смотрит куда-то за душу и тихонько губ касается? Совершенно ни к чему.