Метастазы

Выходные пролетают отвратительно быстро. И итоги неутешительные. Андрей с ужасом понимает, что его девочки растут со сверхзвуковой скоростью. У одиннадцатилетней Дианы уже мелькают разговоры про каких-то женихов. Что страшнее — про творческие планы и амбиции. Алиска рассуждает абсолютно по-взрослому, вон за курение Андрея умудрилась отчитать. Правда, почти мамиными словами. Это всё случилось так плавно и незаметно. Включенный телефон светит десятком пропущенных. Андрей застревает в пробке по дороге домой и решает не терять зря времени: перезванивает Балу. — Да вот, цифровой детокс, все дела, с девчонками отдыхал, — рассказывает он. — У тебя как дела? — Книжка через пару недель выходит, я весь в этом, вообще из жизни выпал, — отвечает Балу и переходит на другой, вкрадчивый тон. — С Михой вот созванивались на днях, говорит, перезапуск TODDa вовсю репетируют. — Все еще херня этот TODD его! На репетиции вообще… — Андрей осекается. — Блять? — со смешинками в голосе ёмко уточняет Балу. Повисает пауза. — Блять. — Так вы общаетесь. Ты еще и на репетицию ездил. Почему не говорил? Вопрос абсолютно справедливый. Андрей с Шуркой созванивается постоянно, обменивается новостями. А еще он добровольно взял на себя функцию почтового голубя мира. Когда Миша уехал в Америку, он ненавязчиво держал в курсе, несмотря на категоричное «да мне вообще плевать» от Андрея. Миша пролечился. Мише операцию сделали. Врачи говорят, что прогноз неплохой. Миша вроде как пишет музыку. Миша собрался концерт один отыграть. Миша вернулся, хорошо все. Чистый, точно чистый, не пьет даже. И так четыре года. Правда про возвращение в Россию для перезапуска TODDa Андрей узнает из пересланных друзьями новостей. Балу упорно завязывал узелки на перетершейся ниточке их дружбы. И заслужил хотя бы знать, что не напрасно. Получилось у тебя, Шур. Наследие группы сохранить получилось, когда они не смогли. Мишу за шкирку вытащить получилось, когда Андрей не справился. — Не знаю. Агатке рассказал и семье, никому больше. Не могу об этом говорить, сглажу, блять, как будто. А нас вместе еще вчера сфоткали, теперь падальщики хотят крови. Пиздец, Шур, я не знаю. — Давно вы? — Месяца четыре уже, может, побольше. Он просто ко мне в дом завалился и не ушел больше. — И как оно, тяжело? — Терпимо, — Андрей яростно выкручивает руль. — Даже не подрались ни разу еще, прикинь. Он почти как шелковый пока, но я ж знаю, что этот медовый месяц скоро закончится. Уже, наверное, закончился. Подожди, ты же с Михой созваниваешься, он тоже молчал? — Как рыба. Я у него ведь специально спрашивал про тебя, он… Андрей, короче, я этого не говорил, но сам он не скажет, поэтому мне придется скрысячить. Он же к тебе поехал. Когда Реник начал откровенно TODDa гробить, ему похуй было. И когда проект закрыли — тоже. А как услышал, что ты на интервью сказал… ты раньше же, ну, про творчество там рассказывал, про прошлое. И ничего в настоящем времени. Он еще говорил, что ты о нем, как о покойнике: как будто про что-то давнее, да и либо хорошо, либо никак. Думал, что типа умер для тебя, похер тебе. Я пытался аккуратно переубедить, но ты сам понимаешь… — Балу делает паузу, как будто собирается сказать что-то важное, как будто Андрея еще не размазало по сиденью тонким слоем. — Я его чуть ли ни шантажом заставил поехать. Сказал, что солью его тебе, как он тут извелся. Еще и от себя деталей добавлю, хотя там и краски сгущать нечего. У него буквально стена была вашими фотками увешана. Там и распечатанный постер твой был, кстати. Андрей едва успевает затормозить, чтобы не въехать в задницу другой машины. Голова отказывается соображать вообще. Как шапочку из фольги надели и оборвали связь со Вселенной. — Так хули он морозился тогда, а? Позвонить мог, написать, что угодно. Я догадаться должен был, что ему там не похуй? Он же сначала телеги про мою бездарность двигал, а потом, после крайней клинички, наглухо с радаров пропал. — Вот сам у него и спроси. Я и так наболтал тебе на Михину смертельную обиду, — отрезает Балу. — Ты не забывай, что он ребенок. У него своя система координат. Хотя чего я тебе рассказываю, сам знаешь все. — Заебало единственным взрослым быть на квадратный метр. Ты вот думаешь, он извинился за всю свою хуйню? Нет. Побитой собакой посмотрел первые пару недель, и как будто так и надо. — Князь, я ж не отрицаю, что он долбоеб. Но это твой долбоеб. Ну, пошлешь ты его нахуй, дальше-то что? Сам же до конца жизни винить себя будешь. Нельзя вам порознь. — Сука, все мне об этом говорят. Психологи хуевы. Засунь в жопу свои обиды, Князев. Не пей, а то какой пример ты подаешь, Князев. Почему всем на меня похуй? — Никому на тебя не похуй. Просто с тобой договориться до конструктива шансов больше. А Миша, он… говорю же, пять лет ему. Но он приехал. К тебе. Мириться и быть рядом. — И жили они долго и счастливо, сука, — зло подытоживает Андрей. — Ну, если захотите… у вас всегда мир на двоих был. А сказочки почти все одинаково заканчиваются. — Шура, нет. Даже не смей. — Шучу-шучу. Или нет. Балу смеется, и Андрея как-то отпускает. С ним всё нормально. Даже если, ну… то как минимум Шура поддержит, останется с ним на одной стороне. Андрею спросить бы, обсуждали ли они это с Мишей. Но он не хочет знать ответ. Потому что и так может его представить. К чему намеренно прыгать в осколки? За разговором машина уже вкатывается на дорожку перед воротами дома. Андрей видит в окнах свет. — Помяни чёрта, — комментирует он. — М? — Да дома свет горит. Так что либо Горшок, либо грабителям было темновато. Ладно, давай до связи, пойду к этому малохольному. Как-то Андрею нужно было уехать на репетицию, а Миша еще спал. Поэтому запасной комплект ключей был молча оставлен на столике в гостиной. Обратно их Андрей не попросил. Пусть будут. Так, на всякий случай. С тех самых пор Миша может приходить по своему желанию в любое время. Вот и приходит, не стесняется. На коврике в прихожей валяются потрепанные вэнсы. Андрей ставит на пол переноску и выпускает Бусинку. Та, радостно виляя хвостом, бежит к идущему навстречу Мише. Он подхватывает собаку на руки, позволяет облизать себе лицо. — Ты почему не предупредил, что уедешь? — Миша хмурится. С лижущей его щеку собакой смотрится комично. — А должен? — весело уточняет Андрей. Он устал, еще и этот разговор с Балу. Вывозить сцены от Михи точно желания ноль. Не обязан он отчитываться, не перед женой стоит. Миша смотрит волком. Сказать нечего, значит. — Я пельменей сварил, иди руки мой и за стол. — Ого, нихуя себе. Откуда знал, что приеду? Догадаться самому Андрею несложно. Миша отпускает Бусинку, глаза от пола не отрывает. — Агате позвонил узнать. — Пиздец ты, Мих. И правда, зачем набирать мне, если можно кому угодно другому? Да, телефон большую часть времени был выключен. Но и пропущенных от Михи точно нет. И не попытался. За деланной агрессией Андрей прячет неоформившийся клубок всякого разного. И смятение после разговора с Шурой. И удивление от Мишиной реакции. Переживал, но Андрею не позвонил. Вот какого хуя он так? Как будто чужие, как будто к кому угодно другому обратиться легче. Не как будто. Миша не отвечает. Уходит на кухню и гремит там посудой. Голод решает все за Андрея, выебываться нет сил. Похуй. На кухне Миша сидит на полу у мисок Бусинки и насыпает ей корм. Все вокруг в идеальном порядке, ни следа от прошлого погрома. — Вот шо я должен думать был? Прихожу, тут пиздец, тебя нет, — ворчит Миша. — И собаки тоже. На столе стоят чашки с чаем и две тарелки. В одной кетчунеза больше пельменей, вторая — Андрея. Еще и зеленью посыпал, вот же ж мамин шеф-повар. И это что, Миша опять начал нормально есть? Стоит понаблюдать за ним получше. — Позвонить мне, Мих, прикинь? Я тебя не блокировал вроде. К стене прислонена гитара. Та самая, Мишина. Она все эти годы оставалась у Андрея. И теперь вот снова попала в руки к настоящему хозяину. Сидел здесь, варил пельмени и играл что-то. Злился, наверное. И чтобы Миша решил убраться? Сам? Ужинают молча. На Андрея накатывает приступ удушливой апатии. Несколько дней назад он был полон решимости «серьезно поговорить». Сейчас смотрит на Мишу и не понимает: а о чем? Горбатого могила исправит, а упрямого — дубина. Только вот Горшка даже пиздить бесполезно. Либо любить как есть, либо не связываться. Андрей уже связался, да так, что мастера шибари позавидуют. Миша цепляет гитару, тихонько наигрывает что-то. — Как дочки? — Хорошо все. Растут только слишком быстро. Ты чем занимался? — Вчера на репетиции до ночи проторчал. Сегодня отсыпался вот. Наигрыш перетекает во что-то смутно знакомое. Андрей не верит своим ушам, пока Миша не мурлычет неразборчивое: — Не принимает разум твой уход… У Андрея дыхание перехватывает. Это же сюр. Наружу рвётся нервный смешок. — Так говно же мое творчество, зачем слушал? — Попса голима-а-ая, — не выбиваясь из мелодии тянет Миша и продолжает играть. Поет в другой тональности, оригинальная ему высоковата. И темп замедлил. Это звучит… как что-то, способное заменить дефибриллятор. Злоебучий этот глубокий голос с хрипотцой. Не пел так почти никогда, нехуй было и начинать. Нормально же жили, отлично даже. «Мёртвый анархист» и иже с ним — легко, энергично, не то, что пробьёт до мурашек. Хорошо, да, но от такого сердце не сжимается. Андрею настолько плохорошо, что голова опять пустеет. И бьется в ней только одна отвратительная мысль: уже простил. Миша может сделать что угодно. Критиковать, крыть хуями, исчезнуть на годы, ввалиться обратно без объяснений и извинений, выстрелить в упор. Потом будет достаточно сесть на кухне и сыграть песню Андрея. Все, тот растечется морской пеной, как в той сказочке. Неправ Балу. Не все сказки заканчиваются одинаково. Их — вот как раз про это, про корабельные паруса, бессмертную душу и морскую пену. Андрей тоже выкинул свой кинжал и ни разу не пожалел. Если бы Миша знал, о чем он думает. Терпеть же не может сантиментов, и Андрея всегда за них страшно высмеивал. Но ему слишком много лет, чтобы такого по-настоящему бояться. Худшее уже случилось. Лучшее просто невозможно. В общем-то, похуй, как это все закончится. Андрей не заслужил света, он заслужил покой. Даже если покой будет означать, что Миша пошлет его и сбежит. Да, это лучше ублюдской неопределенности и дружбы Шрёдингера. Что угодно лучше этого мерзкого гложущего чувства собственной неправильности. Ложь, конечно. Не откажется Андрей от Миши добровольно. Не во второй раз. Они поют что-то из старого, почти не разговаривают. После «Мадам Жоржетт» Андрею нужна скорая психиатрическая и смирительная рубашка. Он как будто падает, а зацепиться не за что. Хочется зажмуриться, вжаться лицом в чужую шею и дышать. Годы парадоксальным образом сделали Мишу красивым. Он был энергичным, излучающим харизму, даже милым по молодости-чижиковости. Баритоны раскрываются поздно, вот и Миша раскрылся… не только голосом. Или у Андрея фляга засвистела сильнее прежнего, кто уже разберёт. Миша тянется, чтобы затянуться электронкой из рук Андрея, не отрываясь от игры. Всю жизнь без задней мысли трогали друг друга постоянно, а теперь вот подобные жесты как током прошибают. Миша прикрывает глаза и медленно выпускает пар изо рта. Если подумать, Андрей никогда его телом и не хотел. Скорее зияющей чёрной дырой внутри. У Миши, судя по всему, что-то похожее. Только он свою дыру поставил в рамочку и водил к ней экскурсии всем интересующимся. А Андрей свою спрятал за картинкой с шутом, как что-то неважное, так, потертость на обоях. Время переваливает за полночь. Миша первым уходит спать. Предательница Бусинка семенит вместе с ним.