Метастазы

Всё задорно полетело в пизду. И даже не на всех парах по прямой, а мгновенно в штопор. Андрей не ждал, конечно, что один разговор сразу что-то решит. Какие тут ожидания, ляпнул, что ляпнулось. А он вот решил, да. Дома Миша ночует через раз. Или через два. И где остаётся в такие ночи — неясно. Съёмной квартиры у него нет. К матери вряд ли пошел бы. Андрею даже кажется, может, он был неправ? Ну, выдал желаемое за действительное. Себя накрутил, ещё и с больной головы на здоровую попытался переложить. А Миша вот не захотел втягиваться в чужое безумие. Хотя — если быть честным — его в любую херню втянуть как два пальца об асфальт. Мих, давай украдем дорожный знак? Давай. Мих, может, купим водяные пистолеты и устроим перестрелку? Отлично! Наверное, спиздить дорожный знак всё-таки легче, чем… ну, это. Чем как-то ситуацию проговорить, вот. Андрей ведь ничего конкретного не предложил. Ему и предложить-то нечего, он сам ничего не понимает. Просто ни с кем ничего не хочется. К Мише как-то по-другому тянет. И нужно, чтобы Мише тоже ни с кем ничего не хотелось. Чтобы просто они были друг у друга. Дальше Андрей этой мысли развиваться не позволяет. Нахуй. Он находит ту самую картинку, которую отправили Мише. Смотрит долго, пытаясь выискать что-то. Собственные эмоции как замазаны серебристой красочкой, какой закрывали коды на телефонных карточках. Вот бы кто дал монетку, которой можно отскрести все свои страхи-сомнения-непонимания, и увидеть, что там. Хуже всего то, что Миша больше не приходит на ужины. Это значит, что жрать он тоже перестал. В то, что Миша может как-то позаботиться об этом сам для себя, Андрей не верит. Слишком хорошо его знает. Конечно, Андрей уже миллиард раз пожалел о сказанном. Жалел каждый раз, когда слышал хлопок двери гостевой спальни. Миша по-детски ныкается от него. Андрей не напрашивается. Не хочет. И не собирается признавать, что это, вообще-то, обидно. Он заслужил более чуткого обращения со своими чувствами. Миша и тактичность? Смешно. Наверное, стоило поговорить с Балу. Если не попросить совета, то хотя бы выговориться. Этот Маяковский должен побольше понимать. На самом деле, они никогда не обсуждали ничего такого. Абсолютно все в едином порыве притворялись великими слепыми. Ну, живёт друг с кем-то втроём и живёт. Если сделать вид, что ничего необычного не происходит, можно избежать неловких разговоров. Только сейчас Андрей понимает, что это весёленькое игнорирование могло обижать Балу. А то отношение сложилось как к неизлечимо больному. Не говорим об этом, улыбаемся, игнорируем до талого то, что с нами в одной комнате. Может, Балу хотел бы что-то обсудить. Но никто ему и полшага навстречу не сделал. Будто подчёркнуто прощали странности по старой дружбе. Поэтому Андрей набирал сообщение, стирал, переписывал, стирал. А что обсуждать-то? “Я чего-то от Михи хочу. Чего — не знаю. Вывалил на него эту хуйню, ещё про любовь что-то там наговорил. Теперь он со мной не разговаривает. Чо делать, а?” Андрей эту чушь даже набирать не хочет. Просто закрывает Месседжер. В телефоне куча открытых вкладок. Андрей смахивает их все, пока не натыкается на тот самый рисунок. Миша прижимает Андрея к стене, придерживает его за щёку и целует. На них концертные образы, грим. Миха грозный ещё такой, но на Андрея смотрит… как-то неописуемо, короче. Как будто то ли руку боится не туда положить, то ли сожрать хочет. Одновременно. Очень похоже на правду. Ну, теоретически. Миха теоретически мог бы смотреть на кого-то так. Не на Андрея. Нет-нет-нет. Андрей не будет об этом думать. Он закрывает вкладку. Даже если Миша что-то там признает, такого у них не будет. Они не про это, другие у них отношения. Иногда у Андрея к Мише так много эмоций, что хочется дотронуться, потрепать по голове, закинуть руку на плечо. Согреть, рассмешить и смотреть на его улыбку. Но случаются и такие эмоции, которые вылились бы в это, ну, с картинки. По-другому их и не выразишь никак. К концу второй недели Мишиного бойкота Андрей готов забыть об этом и совсем никогда тему больше не поднимать. Они не могут опять рассориться и помолчать ещё пару лет. Ни за что. Поэтому Андрей репетирует у себя в голове речь. Во-первых, он пьяный был. Во-вторых, занесло, бывает. Сам не знает, чего сморозил. В-третьих, это было в первый и последний раз. Правда больше никогда, Мих. Давай опять работать, ругаться из-за неудобной тональности, есть еду и гоготать над масками из Снепчата. Пожалуйста. Андрей возвращается домой рано, и Миша не успевает свалить из студии. — Мих, поговорить нужно. В студии даже не накурено. Миша сосредоточено тыкается в компьютер, осваивает приложение для сведения вроде как. — Андрюх, привет, — от экрана глаза он не отводит. — Ага, мне тоже с тобой. — Давай ты первый. Может, Миша сейчас скажет что-то такое, что заготовленный монолог не понадобится? И что-то подсказывает, что “не понадобится” в плохом смысле. В студии давно появился второй стул. Андрей подкатывает его к столу и садится. Миша на него всё ещё не смотрит. — Я девятнадцатое отметить хочу, — говорит он. — Типа второе день рождение. Седьмое я как-то, ну это, перестал. А девятнадцатое… Было бы круче, конечно, если б на пять лет. Но хер знает, шо там через год будет. Ща жить надо, ё-моё. И как-то желание толкать речь-заднюю у Андрея отваливается.