Метастазы

Небольшой плакатик украшен разноцветными звёздочками, сердечками и шутами, ярко-розовая жирненькая надпись гласит «Болынов». Цепкий взгляд Шуры почти мгновенно находит это безобразие в толпе встречающих. Он лыбится и идёт навстречу Андрею, который активнее машет плакатиком. Люди вокруг то ли не замечают их в ожидании своих родных и близких, то ли проявляют небывалое чувство такта. Андрей хлопает Шуру по спине, тот приобнимает в ответ. — Андрюха! — В Пулково только пятнадцать минут парковка бесплатная, — Андрей отстраняется и многозначительно подмигивает. — Кто последний, тот платит. И он даже не удивлён, когда слышит у себя за спиной топот шагов, переходящих на бег под аккомпанемент стука колёсиков чемодана. Пассажиры шарахаются от них в стороны. То, как Шура с лёгкостью отзывается на любое ребячество, каждый раз будит в Андрее наравне с радостью что-то неприятное, липкое. Растяжка для сердечной мышцы, блять. Потому что про группу и говорить нечего, понятное дело, там проёбано всё. И в Михе это, кажется, совсем погасло. Того тяжело теперь рассмешить или развести на какую-то глупость. Ну, даже если не касаться последних недель. Андрею не хватает этого из их общего прошлого. Память как сито пропустила через себя всё наносное, мелочное, злое. Остались только драгоценные камешки доброго и светлого. Андрей знает, что там было хуже. Знает, но не чувствует, потому что все плохое отстиралось и отгладилось. Поэтому внутри свербит тоска по хорошему. В новом доме Андрея Шура побывать ещё не успел. Но интерьеры его интересуют слабо. — Ты в гостевой пока можешь пожить, — говорит Андрей. — Миха всё равно не появляется. Шура устраивается на — наконец-то убранном, хули — диване с отловленной собакой в руках. — Бусь, ну вот где твои сторожевые качества? Ты же хичник, а лишь бы на ручки. — Мы созванивались, говорит, работы много, в театре приходится ночевать. Посрались, что ль? В театре, значит. Андрей пожимает плечами. — Кстати, о срачах. Вы орались с ним по телефону не так давно, это чо было? Рассказывать обо всём пиздеце желания ноль. Да и что сказать-то? Ну, хуй. Хуйня полная, то есть. Миха продолжил пропадать. А появлялся только за одним: чтобы в очередной раз навести шороху по поводу своего «второго дня рождения», будь он неладен. Кто бы сомневался, но организация легла на плечи Андрея. Нашли массовика-затейника. И местом проведения этой вакханалии почему-то стал дом Андрея. Его мнение на этот счёт не уточняется. — Мишке не понравилось, что я ему правду сказал, — отвечает Шура. — А меня заебало, что он себе пиздит. Вот и поспорили чуток. — Даже спрашивать не буду. Не то что Андрею не любопытно. Скорее даже наоборот. Но он знает, что хуй ему Шурка что-то расскажет. Знает, когда нужно карты на стол, а когда — в рукав. Если бы хотел чем-то поделиться, не тянул бы. Раз молчит, тут бесполезно, клещами не вытянешь. У Андрея самого Шуре есть что сказать. Воз, тележка и ведро сверху. Только как подступиться — чёрт знает. Не мастер Андрей по серьезным разговорам. — Это что? Отвлёкшийся на внеплановый сеанс самокопания Андрей не заметил, что Бусинка уже гуляет, а Балу вытащил из чемодана непонятный зиплок. — Трава, — сообщает Шура с видом алхимика, готовящегося к привычному ритуалу. Бумага, фильтры. Цивильно как-то, не по-панковски. — Сам вырастил. Будешь? — Ты как её через границу провёз? — Как чай упаковал, — ещё более будничным тоном отвечает Шура. — Так будешь? Потолок красивый. Подлокотник у дивана тоже. А трава все не берёт. Это Андрей и озвучивает. — Хурня какая-то, ноль эффекта. Балу, растянувшийся рядом на диване, поворачивает к Андрею голову. — Когда не берёт, — он улыбается. — Нужно подвигаться. Поприседай там, Андрюх, шоб кровь разогнать. — Ну чо за херня, какой приседать… Андрей ворчит, но послушно встаёт и приседает пару раз. Конечно, без эффекта. В голову приходит гениальная идея. — Бля, Шур, короче. Надо йогу, во. Эти, как их… а, похуй, они, короче, курят и практикуют. Помогает, может? Мышечная память делает своё дело, Андрей принимает вирабхадрасану, стоит в ожидании чуда. Васиштхасана тоже не помогает. Из видимых эффектов только безудержный смех Балу. — Вот всегда я говорил, что любые эти ваши — хуйня полная, — резюмирует Андрей, усаживаясь в позу лотоса у раскрытого чемодана Шуры. Изнутри ему подмигивает блестящим боком виски. — Не, ну ты чо молчал! — возмущается Андрей, выуживая заветную бутылку и сразу же отдирая обёртку с горлышка. — Андрюх, не надо лучше, тебе хватит, — занудствует Балу, но Андрей уже сваливает на кухню открывать эликсир жизни. После парочки глотков становится лучше. Хотя рано, наверное? А самовнушительным опьянением Андрей не страдал лет с пятнадцати, наверное. Но мягкое марево быстро обнимает тело. Андрей возвращается на диван самым довольным человеком, с интересом пялится на ёлочку паркета, наблюдает за пьющей из миски воду Бусинкой. Язык, наконец, развязывается. — Ты это, Шур, ну, спасибо, что ли? — За траву или за вискарь? — Балу хихикает, затягивается снова и оставляет косяк в пепельнице. — Что не съебался от нас. Ну, съебался там, да. Но это из группы. Разное было это… по-разному, то есть. Но ты из группы, к Иришке с… Борисом. Не от нас. — Пиздец, хлеще Гаврилы вещаешь. Это воздушно-капельным или как поинтереснее? Иронии Андрей не понимает и искренне оскорбляется. Нормально он говорит! — Да иди ты! Я тут серьезно, а он… — Спасибо, что оценил мой вклад, — Шура салютует отобранной бутылкой и делает маленький глоток. — Я тут думал, короче, ну из-за всего, что в последнее время вот… ты не обижайся на нас, если чо. Я не понимал, как это, бля, важно всё может быть. Ну, поговорить с кем-то. Просто рассказать там, не огибая углы никакие, понимаешь? — мысли путаются проводами от микрофона в голове, змеятся, но не останавливаются, Андрей уже не может заткнуться. — Я ж ни с кем почти в последние месяцы не общаюсь. Даже с Ягодой как-то или с группой… Хуй знает, не боюсь даже чего-то, а просто… Тут либо за херню какую, либо никак. А чо как скажешь-то, что важно? Шура поворачивает к Андрею голову, смотрит, вероятно, ожидая продолжения. Но провода запутались окончательно и штекер вылетел из разъёма. Контакт потерян. — Князь, а можно резюме какое-то? — Чего? — Ты это к чему? — звучит Балу с подъёбом. — Да Шур, бля, завались! Я извиниться пытаюсь! — За что? Балу закидывает ногу на ногу, подпирает голову рукой. Придурок. Но Андрею уже похуй, он поймал частоту откровений: — За то что личную жизнь твою типа платочком накрыли, как попугая. Все делали вид, ну, это, не понимают типа ничего. Резко до трёх разучились считать. А у тебя и так хуйня время было. Поддержка, может, дружеская нужна была. — Не, нахуй, слава богу, что вы не лезли, — Шура усмехается в бутылку, отпивает еще. — У вас говна в голове до сих пор не вывезено, вы бы меня поддержали, представляю. — Ну, короче, вот за это прости. И за остальную хуйню, да? Шур. — Да-да, Князь, всё, завязывай. — Я ж правда, ну, от души, — Андрей многозначительно разводит руками. — Не понимал, пока сам вот. Балу, кажется, проникается. По крайне мере, стёбное ебало с него сползает. — Я в ахуе, если честно, что Миха так в отказ пошёл, — признаётся он. — Я ж пытался. И вроде в теории там нормально всё было. Ну, до «пусть живут как хотят» дошли. Майкл этот его, опять же… Андрей вскидывается. — Какой Майкл? — А тебе Миха ничего не рассказывал? — Шура строит самое сочувственное лицо на планете. — Бля, прости, тогда не могу. Не мои секреты. Судя по всему, что-то в Андрее выдаёт все его мысли на этот счёт разом. То есть какой-то там… а Андрей вот это? Да как он! — Блять, ты бы видел своё ебало, — Шура покатывается со смеху. — Ты чего, правда подумал?.. Да он с тобой-то никак не может, какие тут левые мужики. А Майкл — это, короче, актёр какой-то, Миха с ним на торчковские группы ходил. Типа подружились, он не панк, но того, близко. Он на обе стороны и не скрывает. И ничо, нормально Михе с ним было общаться. Я как-то и подумал, что уже пройдено. Что его всё остальное держит, а не херня про пидорасов. Ладно, это лучше. Это не так уж обидно. Андрей отворачивается, дуясь на Шуру. Но тут понимает кое-что и поворачивается обратно. — Он совсем ничего про Америку не рассказывал. Ноль, как не было. Про тебя что-то мог ещё, а остальное — нет. Ни про реабилитацию, ни про… остальное. В общих чертах Андрей знает всё от Балу. Про заместительную терапию, группы, лечение сердца. Но Миха эту тему избегал. Впрочем, как и всего о прошлом. Даже их общем прошлом. Хотя чего о нём говорить. О нём только смеяться или ссориться. Но, в целом, смириться только. И с хорошим, и с плохим. Просто уживаться, не сделаешь уже ничего. А Америка — это другое. Это свежее и часто еще болит, Андрей видит. Миху размотало, высосало соки. Он и раньше уставшим бывал, заёбанным графиком и наркотой. Но не таким пустым. Он как будто даже ругается только для острастки. — Если б рассказывал, может, легче было, — вслух продолжает мысль Андрей. — А он как всегда. Молчит, всё в себе. Только заёбывается в своем театре, опять худой стал, не жрёт ни пизды. Шур, я ж от него совсем ничего… ну, не настаиваю ни на чём. Думаешь, мне это пидорство надо? Нет, это ж другое. У нас другое. Я не ебу, как это, ну, обозвать. У нас связь кармическая, астральная, ну, это дурость какая-то такое к пестикам и тычинкам свести. К двум тычинкам? Или кто там за… а, похуй. Вот ты как со своими, чо за удовольствие с мужиком? — А я с ним сплю? — А ты нет? Шура как-то покровительственно улыбается. — Андрюх, бля, ты ж человек, который сначала делает, потом думает. Или вообще не думает. Тебе вот эта рефлексия вообще не по статусу. — А как тут не загоняться, а? Я своего друга… — Ну-ну, чего ты своего друга? — Шура даже подаётся чуть вперёд, готовый к откровению. — Да не знаю я! — Не пытайся утрамбовать вас в какие-то правила. Не получится всё равно. Ты, конечно, прав про то, что это не просто про еблю. Но пиздец смешно, что у вас обоих есть вот это деление про «их грязные извращения» и «наши высокие чувства». — Да я Михе то же самое говорю! — Вот и себе повтори. Я не ебаться тебя ща агитирую, если что, просто… шире посмотреть? Ебаться для любви необязательно. Но и те, кто ебётся — не всегда ж про «просто пестики». Там тоже глубокие чувства могут быть. Вне зависимости от пола. Тебе сколько лет, что я вот такое рассказываю? — Та понимаю я всё, — Андрей отмахивается. — Но понимать… оно мало. Да и не хочу я его за член хватать. Даже думать странно. — Вот и не думай. И мне не рассказывай. Тебе вообще нельзя заморачиваться, потому что если ты берега теряешь, Михе вообще пиздец. — А мне не пиздец? Мне легко? Вот всё это на пятом десятке. — Ну, оно с тобой не вчера случилось. Там еще лет в шестнадцать понятно было, где у паровозика из Ромашково конечная. — Отдай, — Андрей выкручивает бутылку у Шуры из рук и хлещет залпом. Справляться с проводами в голове становится невыносимым. Пол под жопой тёплый. Не зря Андрей подогрев провёл. Ну, не сам, а… понятно, короче. А вот ободок унитаза, сука такая, холодный. Хотя чего это сука? Это даже приятно. Интересно, а для унитазов бывает подогрев? В лицо тыкается прохладное мокрое полотенце. Тоже приятно. Даже помогает чуть лучше осознать себя в пространстве. Правда осознание легче не делает. Живот скручивает очередным спазмом, но блевать, кажется, нечем. — Сук, Шур, отъебись. — Он уже, — говорит Миша. — О, нихуя, кто вернулся. Ты список гостей обсудить или… Закончить язвительную речь Андрей не успевает из-за очередного приступа рвоты. — Пиздец, — тихо ругается Миша. Он не отчитывает и даже не упрекает. Хотя ему ли не знать, что Андрея всегда так разъебывает от сочетания травы с алкоголем. Не Мише судить, и он это, похоже, понимает. Поэтому молча протирает чужое лицо, помогает встать и умыться. Андрей (почти) ненамеренно жмётся к чужому телу то ли в поисках физической опоры, то ли… ну, какой-то другой. Приваливается спиной к груди и прикрывает глаза, пока Миша пытается привести его в порядок. На донышке сознания мелькает что-то удовлётворенное. На, Мих, держи. Я счёт никогда не вёл, должным тебя не считаю. Но можешь ты хоть иногда так же обо мне, как я всё это время о тебе? Простыни тоже прохладные. Они обнимают со всех сторон, забиваются в голову. Андрей цепляется пальцами за жестковатую ткань, чтобы не утонуть. — На бок давай, — командует Миха. — Давай-давай, нельзя тебе щас на спине. Андрей позволяет себя повернуть. Миша запихивает свободные подушки ему под спину, чтобы точно не перевернулся. Андрей участвовать ни в чём не хочет, только улыбается возникшей мысли. — Шурка в гостевой, да? Давай, Мих, вали на диван. — Свалю, — обещает Миша, усаживаясь на пол у кровати. Андрей лежит на боку креветкой, Мишин затылок где-то на уровне его живота упирается в край матраса. — Вот и вали. Раз здесь тебе как-то не так. Или по-пидорски. Или чего ты там ещё про нас думаешь. — Спи давай. Всё это как-то покорёжено, поломано. Миха для Андрея — родной дом, по которому ты на ощупь можешь пройтись в темноте. Каждый поворот знаешь, каждый угол. А теперь вот стены поехали и там, где раньше была дверь, натыкаешься на портрет в рамочке. И эта перестановка произошла там где-то, без участия Андрея. Миша один вывез и вернулся другим. Сам вернулся. Миша на полу шевелится, загорается и почти сразу гаснет экран его телефона. Сначала Андрею кажется, что это он должен сидеть у кровати. Поэтому всё так неправильно, они ведь вроде как местами поменялись. Это Миха должен блевать и говорить хуйню, а Андрей успокаивать его и накрывать одеялом. Всегда так было. Не без исключений, но исключения только подтверждают правило. Правда в том, что у кровати не должен сидеть никто.