Метастазы

Внутренний двор похож на киношно-американскую площадку для барбекю. Пластиковая мебель, картонная радость. Гости из примерно одной тусовки, поэтому хотя бы нет тех, кто на отшибе залип в телефоне. Но неловкость здесь скорее от повода, чем от компании. Миша наотрез отказался от услуг организаторов мероприятий. Поэтому неоплачиваемыми штатными организаторами стали Андрей и Балу. Где-то на ублюдских приглашениях с черепом им стоило взбрыкнуть. Но кто теперь готов перечить Мише, если у того что-то вызывает энтузиазм? А ещё Андрей совсем забыл, что Шура — не Миша. Тот после “акклиматизации” резво сориентировался, и из дома Андрея начисто пропал весь алкоголь. Сразу в унитаз. Даже с контрабандой стало туго. “Торжество”, разумеется, тоже было безалкогольным. Андрея мандражит с самого утра. Он даже позавтракать не может, тошнит. Этот день абсолютно проклятый. И Андрею хорошо понятно желание Миши сделать из этого пиздеца праздник. Но как же, блять, тяжело. Четыре года, как Миши могло бы не стать. Так бесталанно проёбанные на взращивание обид четыре года. В новой системе отсчёта такое недопустимо. Они больше так не ошибутся. Поэтому Андрей добавляет на стол одноразовых стаканчиков и проверяет, не закончилась ли газировка. Самому до дрожащих пальцев хочется накидаться. Вкус Колы без виски какой-то приторный и неправильный. Или непривычный. Шура появляется за спиной, как чёрт из табакерки. Андрей не пугается, совсем нет. Он привык. — Почти все, — бодро констатирует Шура, ненавязчиво отпивая из стаканчика Андрея. Мудила. — Ещё парочку человек ждём. — Пацаны, — к ним подруливает растерянный Чача. — А чо, реально прям ничо? — Абсолютно, — устало подтверждает Андрей. — Из-под прилавка тоже не толкаем. Он не первый и не последний, кто ищет, где всё-таки наливают. Расстроенный Чача возвращается восвояси, гипнотизируя стаканчик с совершенно безалкогольным Спрайтом. Дожили, докатились. Андрею тоже не нравится. К слову, курить можно только в строго отведённым месте. Потому что дети. Теперь, если у Андрея спросят “не умер ли панк-рок?”, он ответит, что тот помылся, переоделся и тихо вышел на пенсию. Пьёт таблетки, проводит время с семьей по выходным. Не скатился, а продолжил развитие по альтернативной траектории. Кажется, именно этого Миша боялся когда-то больше смерти. Лёша организовывает вокруг себя кружок по интересам (нет), развлекая разговорами Диану, Алиску и Сашку. Кирилл и Настя одними глазами подают сигнал SOS. На спасение старших детей, утопающих в неясного толка монологе, спешит дядя Шура. — Кирюх, Настьк, поможете мне? Шура уводит их в дом, что-то нашептывая по дороге. Андрей скользит глазами по двору. Агата разговаривает с Олей, сидя на садовых качелях. С ними лежат Бусинка и собака Агаты. Музыканты группы “Князь” окопались у столика с закусками, подрабатывая пылесосами. Машка-Мышка убегает вслед за Шурой и детьми. Андрей ставит себе мысленную зарубку: нужно подойти к ней, поговорить. Перед Шурой извинился, перед Машей тоже есть за что. Миша у калитки встречает гостей. Земфира почти не уворачивается от поцелуев в щеки. Рената подаёт руку и делает изящный шажок назад, пытаясь избежать проявлений чужой любвеобильности. Конечно, тактичный жест был проигнорирован, Миша бесцеремонно сгрёб Ренату в охапку. Это как розу в кулаке зажать, ей-богу. — Мы на часок, самолёт сегодня, — доносятся до Андрея слова Земфиры. — Не, ну, несерьёзно… — сразу скворчит Миша. — Мы поездку за полгода планировали, а ты за неделю на голову свалился! Миша ворчит для вида, но быстро переключается. По одним жестам понятно, что на работу. Когда Андрей видит список гостей, он, мягко говоря, удивляется. Он-то рассчитывал на шашлыки для своих. Посидеть, вспомнить старое, перетереть за судьбу музыки. К удивлению (и радости) Андрея, музыканты КиШа приглашены не были. И уточнять причины он не хотел. Это стало первым красным флажком. Но Андрей не думает, только вписывает несколько гостей от себя. Споткнувшись об ящик безалкогольного пива, Миша смотрит на него с недоумением. Андрей чувство разделяет. Миша крутит в руках бутылку, ловко вскрывает её одним ударом руки, подцепив крышку краем ящика. — Ну, не совсем, говно, конечно. Но суррогат, — констатирует Миша после глотка. — Я в штатах мясо без мяса пробовал, там этих много, которые мясо не едят. Как их? — Вегетарианцы, — подсказывает Андрей. — Да, они! Ну, такая же херня, в общем. Есть можно, но нахуй надо? Только душу травить. Насчёт тяжести отказа от алкоголя (и не только) для Миши Андрей упорно не думает. Отрезает эту мысль от себя ножницами, потому что следующая будет о срыве. Чистота может быть на всю жизнь. Но это — святое исключение. Поэтому Андрей малодушно не думает о борьбе, которую Миша ведёт каждый день. Готов помочь, конечно, чем сможет. Но скорее хочет зажмуриться и сделать вид, что так было всегда. Как же Андрей благодарен Шуре. Тот разгрёб весь пиздец за него, пока сам Андрей лелеял царапинки на своём эго. — Андрюх, ты шо завис? — Видишь девочку с дредами? Рядом с Лу стоит. — Где? — Миша ищет взглядом в толпе Лусинэ. — А, вижу. Это под неё ты как-то Адель переделывал? — Это Даша Ставрович. Если уговоришь её, будет у тебя лучшая панк-Маргарита, какую можно придумать. Миша что-то обрабатывает в голове, прикидывает. В конце концов, кивает и навострятся сразу к Дарие. Андрей мысленно ей сочувствует, но не слишком. Вечер идёт своим чередом. Андрей включается в происходящее обрывками. Вот к нему кто-то подходит поздороваться. Вот спрашивают про тур. Вот радуются, что они с Мишей помирились. Да, все всегда знали, что так и будет. Просто время нужно. Как жаль, что времени у них нет и не было. Вот Шура просит Андрея собрать и выкинуть пустые контейнеры из-под закусок, потому что официанты — это неуютно и не соответствует “вайбу”. От англоязычного слова изо рта Миши Андрея коробит. Как и от необходимости убираться. Шура и Маша с детьми выносят новую порцию еды. Как же сильно хочется выпить, хоть немного приглушить происходящее. Наверное, собирать мусор — это хорошо. Если бы Андрей ничего не организовывал сам, он бы ёбу дал через час после начала этого фарса. Андрей даже не догадывается, что настоящий фарс ещё не начался. Когда собрались все гости, Миша начинает улыбаться как-то по-другому. И Андрей задницей чует – не к добру. Он находит в толпе Агату, всегда в стрессовых ситуациях смотрит на неё, чтобы заземлиться. Та тоже наблюдает за Мишей, даже ловит его и что-то втолковывает на ухо. Миша рассеянно гладит собаку в её руках и кивает. У Андрея заканчиваются нервы, когда Миша собирает гостей в круг, разве что на табуретку не становится. Андрея выносит в первый ряд. Справа — Шура с Машей. Слева — Лёша с семьей. Не хватает только пентаграмму на земле начертить. Андрей дёргано усмехается. Четыре года, господи, они же могли никогда так не собраться. Шура обтирает рукавом камеру на своём смартфоне и включает запись видео, наводя кадр на Мишу. — Зачем? — спрашивает Андрей. — Не ебу, он попросил снять, — говорит Шура и хмурится. Миша в жизни и Миша “на камеру” — два разных человека. Им ли об этом не знать. Поэтому просьба снять что-то — это всегда плевок в вечность. “Отсоси, я себя обессмертил” — сказал бы чижик-Миша много лет назад. Но Миша из две тысячи семнадцатого говорит кое-что другое. — Я подумал, что сегодня отличный день, чтобы сообщить это. Ну, день, когда должна закончиться эта история. Спасибо всем, кто участвовал. Шур, Андрюх, Машка. Спасибо. Группа “Король и Шут” официально прекращает своё существование. Речь чистая. Готовился, значит. Может, перед зеркалом, сука, репетировал. Миша салютует стаканчиком и опрокидывает его залпом. Повисает тишина. — Король умер. Да здравствует шут. И Миша уходит в дом. Толпа перед ним расступается. Шура переглядывается с Машкой. Андрей смотрит на них, в спину уходящему Мише. И срывается с места. — Мих! — Андрей нагоняет его только в гостиной. — Это что вообще, какого хуя? Миша равнодушно пожимает плечами. — Группа давно закончилась. Даже не с твоим уходом, а с Шуркиным ещё. Мы херачили мёртвую лошадь. — Какую мёртвую? Музыку делали… — Музыка была, а группы – не было. Всё, Андрюх, даже обсуждать нечего. Я на следующей неделе со всякой юридической хернёй поебусь и все, баста. По лицу Миши и не поймёшь: храбрится или действительно отболело. Но интуитивно Андрей понимает, что Миша просто сделал так, как посчитал правильным. Ничего там, конечно, не отболело. Дело всей жизни всё-таки. — Музыканты поэтому не здесь? Уже посрались из-за этого? Миша садится на диван, крутит в руках пустой стаканчик. — Они не знают. Сегодня Кристинка с этим разбираться будет. Она, вообще-то, только мой менеджер. Но, вот, вписалась помочь разрулиться. Золотая девчонка, если б у… да, похуй. Андрей садится рядом, но на расстоянии. Хочется поддержать, забрать этот груз. Но в голове ни единой идеи. — А что дальше, Мих? — Театром буду заниматься. В группе от меня… я всё равно не писал уже ничего. Пусть вон Ренегат развлекается. — Но в штатах ты писал же что-то. — Ну, я так Балу говорил. Знал, что передаст, — Миша разрывает стаканчик по шву, картон легко поддаётся. — Не писал я нихрена. Это, начинал, но закончить никогда не мог. Вот только рядом с тобой шо-то как-то, ну, полегче. — Мих, — Андрей тянется ладонью к чужой спине, но Миша этого не замечает и встаёт с места. — Нехер расклеиваться, шо как на поминках? Пойдём, вон, на гитаре побренчим. Если до этого момента Андрей воспринимал реальность как на ускоренной перемотке, то теперь видит только отдельными кадрами. — Андрей, с ним точно все хорошо? — спрашивает Агата. — Андрюх, чего с ним вообще, он же о роспуске группы ни слова не говорил, — ворчит Лёша. — Этого, конечно, стоило ждать, — говорит Маша. — Пиздец, — заключает Балу. Чужие голоса смешиваются, наслаиваются, давят изнутри на черепную коробку. Андрей не выпил ни капли, но чувствует себя ужравшимся в сопли. Гости сидят уже просто на траве. Гитара оказывается в руках у Сида, тот перебирает струны, ждёт, пока Миша со второй гитарой сориентируется. Они переговаривается, но стоящий в стороне Андрей почти ничего не слышит. — Да ты же лирику ненавидишь, — говорит Сид. Миха трясёт головой. Андрея “отключает” от реальности, засасывает в какое-то альтернативное место, где это на самом деле могли бы быть поминки. Нет, такое просто невозможно. Эта вселенная должна, обязана схлопнуться, если в ней не станет Миши. Никакого другого смысла ее существования нет и быть не может. Хрен с ним… да вообще со всем. Если Миха хочет спать рядом и называть это дружбой — пожалуйста. Пускай хоть, ну… да хоть всё остальное тоже “по дружбе”. Или не делает совсем ничего. Держит и вправду дружескую дистанцию, Андрей поймёт и тоже сделает вид, что всё хорошо. Пусть что угодно делает, лишь бы сидел здесь со своей любимой гитарой. Андрей возвращается в реальность от чужого прожигающего взгляда. Миша смотрит на него. И когда я уже никого не искал Оказалось, ты та, с кем я счастлив быть рядом Значит, я правда раньше не знал Что бывает любовь со сто первого взгляда Они поют с Сидом в унисон. Миша смотрит Андрею в глаза и у того окончательно срывает колпак. Андрей подливает себе в стаканчик что-то, пьёт, не чувствуя вкуса. Что за хуйня, что за хуйня. Темнеет, становится прохладнее. Андрей находит себя у торца дома за кустами малины. Сидит, привалившись к стене, смотрит на высокий забор. — Э, Андрюх, — Миша не сразу замечает его. — О, ты чего тут? Да сука, где спрятаться-то. И это в собственном доме. — Андрей? — Миша опускается на корточки, отбирает стакан, нюхает. — Ты нажрался что ль? Блять. Миша пробует сок. Просто сок. Мультифрукт или что-то вроде. — Где успел? Андрей не реагирует. И не потому что надеется, что Миша исчезнет, если притвориться частью стены (пожалуйста, нет), а потому что слова не может выговорить от мышечного зажима в горле. — Трава опять, да? — делает свои выводы Миша.— Вставай, холодно. Он убирает стакан в сторону, поднимает Андрея на ноги. Тот смотрит в чужое лицо. Глаза у Миши красивые, уголки остренькие. Девки такие специально рисуют, а у него от природы вон. И ресницы длинные. И волосы опять покрасил, чтобы седых не было видно. И на предплечье татуировка, нарисованная Андреем. Миша рукава теперь закатывает, как любит, потому что шрамы не заметишь, если не присматриваться. Но рельеф, конечно, никуда не денешь. Андрей ведёт пальцем по терновой веточке, спотыкаясь об бугорки. — Я тебя не понимаю, — наконец, выговаривает Андрей. — Ты говоришь одно, делаешь – другое. Нахуй ты мне сейчас… или я тоже придумал, ты на меня не смотрел? Не про нас тоже, да? Случайно взгляд упал? — Андрей. — Мне всё равно уже, что ты там решишь. Только решай, а? И не ночуй в театре. — Да ты чего… Когда нужно, Мишино красноречие испаряется бесследно. Но он умеет кое-что другое. Миша прижимается всем телом, придавливает к холодной стене. Притирается щекой к щеке, царапает гладко выбритую кожу щетиной. Ворчит что-то на своём, никому непонятном. Можно почувствовать, что хмурится. Андрей вздыхает и обнимает в ответ. Не сбежал и ладно. Даже своё коронное про пидорасов не начал. Чужой вес давит приятно. Тёплое дыхание щекотит висок, потом щеку. Губы касаются уголка рта Андрея. Миша отстраняется так же быстро, как навалился. Смотрит под ноги. — Пойдём. Нас гости, наверное, потеряли. Андрей с места не двигается. Смотрит. Секунду, две, десять. Мише приходится посмотреть в ответ. Андрей приподнимает бровь. Картинка, блядский рисунок, где Миша прижимает его к стене. Наверное, он тоже её вспомнил. Миша сдаётся. Никогда в гляделки играть не умел, терпения не хватает. Он делает полшага вперёд и касается губами губ Андрея. Не поцелуй вообще, короткое целомудренное прикосновение. Но жест вполне недвусмысленный. Андрей думает об этом, чтобы не замечать, как слабеют колени. — Пойдём, — повторяет Миша.