Метастазы

— Пиздец у тебя здесь духота, — вместо приветствия говорит Устюгов и сразу идёт открывать окно. Мрачноватая гримёрка душная, пропахшая куревом и чем-то химическим, зато отдельная. На людей после репетиций у Миши нет сил. И проветривать здесь бесполезно, он пытался. — Ну, шо, надумал? — Миша протягивает руку для рукопожатия, привстаёт со стула. — Нет, пока только в глаза тебе посмотреть хочу. И на материалы. Устюгов падает на подоконник, с него легко дотянуться до столика с зеркалом, за которым сидит Миша. Он двигает три блокнота так, будто это киношная сцена с передачей взятки. Вообще-то, Миша не думал, что Устюгов будет ломаться. История беспроигрышная, с претензией на культовость. Если правильно сделать всё, конечно. Не как с Тоддом вышло. Снаружи мерзко орёт сигнализация. Устюгов всё листает блокноты, вчитывается. Время тянется медленно. Миша дёргает ногой, тормозит сам себя. Выключенная было сигнализация начинает опять истошно заливаться. Репетиция сегодня прошла отвратно. Миша так и не смог заново привыкнуть к нагрузкам. Иногда он втягивается и всё идёт терпимо. А иногда… ну, как сегодня. Лажа полная. Это злит до тряски. Тупое тело не подчиняется, устаёт, заходится одышкой. Плевать ему на то, что Миша вот уже сколько лет ни капли в рот, ни грамма по вене. Что в зал пошёл, тоже похуй. Кто вообще сказал, что ЗОЖ работает? Хуйня полная. Алкашка хотя бы мысли тупые из башки вымывает. Миша отстукивает пальцами ритм «Счастья» по столешнице. Да что там можно высматривать столько времени? Делать нужно! — Саш, ты спроси лучше, чего в бумажку пялиться? Устюгов не отрывается от чтения. — Это не либретто для рок-оперы, это просто песни. Перерабатывать нужно. Миша опускает глаза. Вот это новость, вот это ничего себе. — Знаю я. — Андрей? — Он захотел писать… ты понимаешь, так пошло ещё хорошо… я это, не ебу, как сказать-то ему. Что неформат. Стихи Мише так-то нравятся, хорошие они, как в старые добрые. Но критиковать Андрея даже по делу не хочется. Знает Миша, чем это кончится. Андрюха с критикой не дружит нихрена, будет упираться рогом, спорить за каждое своё гениальное художественное решение. Не умеет он отойти, где надо бы. К тому же, если б не этот текст, они бы не помирились по-настоящему. Поэтому Мише и самому по сентиментальности тошно думать, что придётся что-то там исправлять. — Чем дольше молчишь, тем хуже будет. — А чего хуже-то? Ну, доработаем там потом, заменим, где надо. Устюгов смотрит на него тем самым взглядом, знакомым Мише с детства. Так на него смотрят каждый раз, когда он не понимает чего-то для всех очевидного. Это взгляд Балу, который отводит Мишу в сторонку и шепчет на ухо: «Она к тебе подкатывала, Гаврил, какие шахматы, ты дурак?» Или Ольги. «Ты чего несёшь, ей два года, она детские песни должна слушать». — Да говори уже, бля! Шо не так-то? — Вы буквально из-за этого когда-то и посрались. Это неуважение, Миш, к чужой работе. Андрей взрослый человек, он как-нибудь справится с тем, что написал не совсем то, что нужно. Посадим его с хорошими либреттистами, переделают вместе. А вот в обход него это молча делать — пиздец, который ничем хорошим не закончится. Вот сразу видно человека, который Андрея толком не знает. Ага, как же, согласится он свои стихи под чей-то нож пустить. Он драться будет за каждую строчку. — Не, Андрюхе самовыражаться важно. Он творец со своим особым видением. Если что-то не нравится, так это ты долбоёб просто, не понимаешь ничо. — Тогда я сам могу сказать. А ты вообще ни при чём. Если сраться, то со мной придётся. — Так ты вписываешься? — Миша слышит только то, что ему нужно. Устюгов усмехается, перелистывает блокнот в начало. — Ставрович согласилась? — Вроде. Но с нюансом. — И у кого хуй в жопе? Миша не сдерживается и ржёт. У него миллион причин уважать Устюгова, но схожий юмор — одна из главных. С Андрюхой он бы тоже смог заобщаться. — У меня, — отсмеявшись, говорит Миша. — Хочет в композиторы. Девчонке там палец в рот не клади, бошку отхерачит. Всё-таки есть у Андрюхи чуйка какая-то, не зря он Дашу посоветовал. Есть в ней чертовщинка, это для роли главное. И вокал заебись. Молодец, она, так-то. Если бы ещё со своим творческим взглядом не пыталась лезть. — Бабок надо пиздец сколько, — Устюгов продолжает листать материалы. — Авторские, кстати, опять же. — Какие авторские, он ж помер? У Миши в голове вертятся шестерёнки. Он «Маргариту» впервые прочитал в реставрационке. Муся принесла домой плохенькую самиздатскую копию и посоветовала убирать подальше от отца. Так Булгаков ещё тогда много лет как мёртвый был. Кому платить-то? — У Булгакова наследники проблемные вроде. Узнавать нужно. В общем, тут работы года на два. Нет-нет-нет, какие два года? Нужно осенью начать, к весне уже… — Бля, не, быстрее надо как-то. — Вряд ли. Пока финансирование найдем, авторские разрулим, пока кастинги, репетиции. Ты вспомни, сколько на Тодда понадобилось. А это даже помасштабнее будет. Да и куда торопиться? Миш? Миша остервенело прочёсывает пальцами волосы. Пиздец. Не увидеть премьеры — это совсем хуйня. Зачем тогда всё? — Да сука, не дотянуть боюсь. — А есть… причины? — аккуратно спрашивает Устюгов. — Врачи что говорят? — Разное, блять. Я не хочу шататься по ним и выяснять, кукушка-кукушка, сколько мне жить осталось. Дела делать надо, пока могу. С железками в сердце долго не живут. Миша и так четыре года проебал. Те, которые ему отпущены на что-то полезное были, а он не понял даже. Ну, что ещё не совсем умирает, что можно что-то успеть. А теперь уже очевидно, что нет нихуя осталось, два понедельника, а он только раздуплился. Миша тогда и поставиться ни разу не пытался, потому что после больниц на себя стало совершенно похуй. Даже стремления к кайфу не осталось. Существует чего-то, жрёт. Потом Балу на группы стал выпинывать. Сначала на русскоязычные. Потом на местные. Миша по Андрею затосковать ещё не успел, только злился. Вот вроде был шанс, а нет, опять Андрюха его бросил. Злость тоже помогала. Вроде как не сдохну без тебя, не дождешься. И со временем уже как-то по накатанной стало. А в России Миша к врачам ни ногой. Один раз только прокапался. По-хорошему, на обследование пора. Но после обследований обычно приходится что-то делать. На это сейчас времени нет. Устюгов захлопывает блокнот. — Я возьмусь. Но тоже с нюансом. — Валяй. В первую встречу Устюгов Мишу даже взбесил. Холёный пижон с претензией, поучает чего-то, театрал хуев. Породистый слишком. А потом ничего, нормальный оказался мужик. Но вот прямо сейчас лицо у него то самое, поучающее. Миша тянется к лежащей на столе пачке сигарет, но Устюгов его опережает. — Во-первых, ты прекращаешь себя гробить. Соблюдаешь рекомендации врачей, спишь по часам, питаешься салатными листьями или чем там тебе можно. Во-вторых, мы согласовываем нагрузки с твоим лечащим врачом. Если он скажет, что тебе только во второй состав, ты будешь выходить на сцену по большим праздникам и не выёбываться. Нихуя себе заявочка. Миша задыхается от возмущения. — А в пионеры мне не записаться? Так нахуй мне тогда это надо, если я даже не… Устюгов наклоняется вперёд, нависая над Мишей. — Ты рок-оперу поставить хочешь или сдохнуть, но с перфомансом? Может, тогда не надо так заморачиваться? Выйди на Кропоткина и прыгни под машину с криком «за анархию». Второй раз в твоём плане самовыпила я лично участвовать не собираюсь. — Я искусство делать хочу! Не кастрированную хуйню, в которой важнее, шоб никто не устал и не поранился. — Только не начинай пиздёж про страдающего художника, — Устюгов морщится. — Много я таких видел, да на кладбище все. И нихрена не успели, что хотели. Так что прекращай этот моноспектакль и бери себя в руки, у нас дел много. Устюгов фотографирует несколько разворотов в блокнотах, складывает их обратно в аккуратную стопочку. — А, ещё третье есть. Вообще-то, оно в пункте про «прекращаешь себя гробить», но вдруг неочевидно. Ты уходишь из Тодда. Прямо сейчас можешь не отвечать. Пока Миша сидит в злом онемении, Устюгов спрыгивает с подоконника, хлопает его по плечу и выходит из гримёрки. И сиги унёс, сука.

***

Бусинка растянулась у Миши на животе, грея придерживающую её руку. Как почувствовала, мелкая, пришла ласкаться. У Миши под вечер слишком уж разболелась правая рука. Он сидит в гостиной, отвлекает себя собакой, сериалом, но всё без толку. Ещё в голову лезут мысли про Устюгова. Все Мишу всю жизнь пытаются поучать. Говорить, как надо. Не то что он поводов никогда не даёт, но… это совсем уж пиздец! И ведь, блять, пиздец справедливый. Миша из чистого упрямства хочет сделать всё наоборот, конечно. Вот только сердце от этого остановится не у Устюгова. И ведь прав он, десять раз прав. Нельзя потянуть одновременно два масштабных проекта. Даже в лучшие годы едва ли. А сейчас Миша — старая развалина. Шею на репетиции не так повернёт и всё, госпитализация. Одна мысль о больнице заставляет недовольно сморщиться. Обследоваться всё равно придётся. Шурка накапает Андрюхе. Они теперь вдвоём с него не слезут. Миша вспоминает, что обещал позвонить Кристинке. На часах уже ночь, бля, забыл. А у неё какие-то новости ведь были. Миша видел сообщения в мессенджере от Ренегата и Поручика, но избегал их открывать. Даже превью быстренько смахнул, отводя глаза. Лучше бы сел читать, может, хоть от этого стало бы полегче. Взгляд возвращается к экрану. Миша обречённо матерится себе под нос. Опять он пропустил половину серии. Бусинка топчется, укладываясь по-новому. Конечно, задевает пушистой задницей Мишину щёку, куда без этого. — Воркуете? — Андрей выходит из студии, где они с Балу заныкались на последние пару часов. — Без меня смотришь, предатель? Андрей заглядывает в экран ноутбука, мгновенно узнавая «Викингов» по стоп-кадру. — Та всё равно пересматривать, не понял нихуя, — отмахивается Миша. Он захлопывает ноутбук, отсаживает собаку и уходит на кухню. Хочется простого панковского бахнуть коньяка, запив ужасно сладкой газировкой. Это всегда спасало от херни в голове. Сейчас Мише на ночь можно только травяной чай. Даже отдельно газировку крайне нежелательно. Блять, это не жизнь. В Америке было полегче, там Миша чувствовал себя овощем с короткими перерывами на какую-то активность с Майклом или общение с семьёй Балу. Здесь относительно живым и включенным нужно быть всегда. А на трезвую это невыносимо. Миша жмёт на кнопку электрического чайника, тянется к верхнему шкафчику за чаем. И вздрагивает всем телом от прикосновения к оголившемуся животу. Пачка чая выпадает из рук. Хотя бы не открылась. — Андрей, сука, — по коже расползаются мурашки. Блять. Какого. Миша одергивает задравшуюся футболку. Волоски на загривке всё еще стоят дыбом. Щёки, кажется, краснеют, поэтому Миша спешно отворачивается опять. Это было бы приятно, будь он килограмм на пятнадцать меньше. В смысле, прикосновения к животу. Просто не к такому животу. — Напугал? — слишком виноватым Андрей не звучит. — Я специально вроде громко подходил. Миша вытаскивает один пакетик и возвращает коробку на место. — Жир-то лапать нахуя? Вот помру от инфаркта… — Да ты заебал, — Андрей закатывает глаза. — Мне всё нравится! Моё мнение здесь кому-то интересно? Да, как же. Сам-то похудел, выглядит как… Миша пожимает плечами. — Нет. К сожалению, заварить чай — слишком короткое действие. Мише всё равно приходится повернуться к Андрею лицом. — Ну, чего ты смотришь? — Думаю, как тебя переубеждать буду. И вот вроде Андрей ведёт себя как обычно. Только херня это всё. Миша чувствует: всё у них изменилось. Хотя тот и раньше мог и в пузо ткнуть, и навалиться, и как-то потрогать. Только тогда это было в другом смысле. От Андрея пахнет фруктовым дымом его курилки-сосалки. Сам серьёзный, а в глазах смешинки. С таким лицом он всегда что-то чудит. Миша не успевает додумать эту мысль, потому что Андрей делает полшага навстречу. — За живот трогать нельзя, ладно. А так можно? Тёплая ладонь ложится на щёку. Миша замирает, как какая-то декорация. И теперь точно краснеет. Андрей ещё в глаза, сука, смотрит. Обнять, да даже полежать друг на друге — это еще, ну… не то чтобы за гранью. Такое можно даже объяснить случайному свидетелю. А вот это точно за гранью. Рука соскальзывает к виску, гладит по голове, останавливается на затылке. Мурашки разбегаются уже по всей длине позвоночника. — Мих, ты не ответил. — Чего? Он не то что вопросы, Миша себя осознаёт слабо. Голова настолько же приятно пустая, как при лёгком опьянении. — Дождь завтра будет, — невпопад говорит Миша. Андрей ему улыбается. — Почему? — Рука. Перед дождём ноет. Запоздало Миша понимает, что зажат между Андреем и раковиной. Буквально загнан в угол. Даже отступить некуда. И это ощущается просто отлично. Андрей ни разу не приставал ни с чем таким. Первым даже не трогал особо. Так недалеко до мыслей, что Миша всё придумал. — Намажем обезболивающей мазью перед сном, хорошо? — Угу. Пугает даже вероятность того, что Андрей начнёт всерьёз приставать. Но, если нет, получится, что и Миша ему не нужен? Правильного ответа нет. И мысленная игра в «Сапёра» с самим собой Мишу страшно заёбывает. Андрей мягко давит на затылок, заставляя чуть наклониться. Дышать становится тяжело. Если Миша всё-таки откинется от инфаркта, то вот она, потенциальная причина. Стоит тут, лыбится. — Ты шпала, неудобно, — объясняет Андрей. — Балу может выйти, — говорит Миша, уже понимая. — Похуй. Языком Андрей не лезет, да и губ едва касается, двигается очень медленно. Миша прикрывает глаза и позволяет себе выпасть из реальности. Первый раз он не распробовал. Второй шанс, получается. Андрей Мишу и другом не выдержал. Никто бы не выдержал так много его в своей жизни, даже Балу. А этот, ну… мужик, короче, из него ещё хуже. На сколько Андрея хватит в этот раз? — Миш, ты не здесь, — шепчет Андрей. — Вернись. Миша послушно отзывается на поцелуй. Потому что почему бы и нет? Дают — бери. И почти не думает о том, что случится раньше: остановка сердца или, ну… с Андреем всё закончится.