Метастазы

Разговор с Лёшей не задался прямо сразу. Благо, муся вышла из кухни ответить на телефонный звонок и этого не слышала. Лёша узнал про планы на «Маргариту» чуть ли не самым первым. И с самого начала идея ему не понравилась. Начал нудеть про то, что они уже проходили это с «Тоддом». Потом про то, что Миша себя не бережёт. Ну, и Миша вроде как решил поберечь. Позвать Лёшу вторым составом на роль Иешуа. Или первым, если Устюгов начнёт опять сучиться. — Нет, — ёмко сообщает Лёша в ответ на вдохновенный монолог Миши о рок-опере, уже согласившихся актерах и вот этом всём масштабном и прекрасном. Миша аж подвисает. — Лёх, я тя на одну из главных ролей зову. В культовой штуке, если не объебёмся. — Нет, — повторяет Лёша. Оглох он, что ли? — Ты, бля, пояснишь, может? — мгновенно закипает Миша. — Во-первых, это т-те же грабли, Миш. Ты на себя, посмотри. Оп-пять как трупак выглядишь. С одним «Т-тоддом», а если ещё будет? Опять эта старая шарманка. Как же они задрали считать Мишу то ли хрустальным, то ли круглым дебилом. — Так я поэтому тебя и зову! Шоб нагрузку перераспределить, ё-моё! — А п-почему за мой счёт? Я за тобой работу донашивать не нан-нимался. У меня свои планы, так-то. Миша брата любит. Правда очень любит. Вот только любовь понимания не добавляет. Миша делает вдох-выдох, как учили на группах, и изо всех сил старается не повышать тон. Не столько, чтобы не обижать Лёшу. Просто муся может услышать. А она очень расстраивается, когда они ругаются. — Ты мне это, какого-то левого долбоёба предлагаешь искать, когда у меня брат есть? С таким же голосом? — Ну, найди не долбоёба, — Лёша пожимает плечами. — А лучше вообще оставь эту хуйн-ню. — Мне и не работать, бля, может? — Миша всё-таки срывается на крик, но шёпотом. — Работать, но в соот-тветствии… с новым положением. Ну, кому легче будет, ес-сли ты помрёшь? Вообще ж ничего тогда не успеешь. Миша подрывается со своего места, отходит к окну. Закурить бы, но он всё время забывает купить новую пачку сигарет. — Да вы задрали! Я в любом случае помру, Лёх! Я двадцать лет торчал, ты шо хочешь, шоб я до ста лет дожил? — Сашку хотя бы замуж выдай, там и поговорим. Миша усмехается. Замуж, конечно. До этого сколько, лет пятнадцать? Да он пятнадцать не проживёт, даже если из больниц выходить перестанет. — Херня. Какой там замуж, мне бы увидеть, как первый класс закончит. — Если ты не собираешься сторчаться об-братно, то не вижу причин. Сердце тебе починили, с чего это в могилу собрался? — Чувство такое. Разваливаюсь, бля. Заёбанный всегда. Болит шо-то постоянно. Лёша внезапно смеётся. — Так ты не отдыхаешь нихрена. И не лечишься. С чего бы тебе в сорок с лишним себя на двадцать-то чувствовать? Ещё и с твоим пр-рошлым, никогда ж о себе не заботился. Только от этого прям завтра не умирают. Миша отмахивается. Лёша и сам ЗОЖником никогда не был. Не так, конечно, но… А ничего, нормальный вон. Или Андрей. По сцене прыгает, работает много. И пить при этом продолжает. Не задыхается от любого лишнего движения. Да, Миша сам всё здоровье проебал. Ну, уж как есть. — Послезавтра, — огрызается Миша. — Я по лестнице без одышки подняться не могу. — Ты в зал сколько ходишь, месяца полтора? А до этого год-дами на жопе сидел в своей Америке. Конечно, физухи нет, откуда ей взяться. Ты давай зав-вязывай себя хоронить. Отдыхать надо, жрать нормально, тренироваться. И нас всех переживёшь, здоровье-то у тебя конское. — У отца память уж скоро, — переводит тему Миша. Утешения от Лёши ему даром не сдались. Да и странно было бы, если б родной брат выдал «да, Мих, пиздец тебе, согласен».

***

Про себя Миша называет это иначе, но от Ренегата он попросту бегает. На сообщения не отвечает, на репточку не приезжает. Незачем. Он даже вещи заранее оттуда увёз. Если по-честному, то Мише просто нечего сказать. Группы давно уже нет. Они притворялись, ехали на былом братстве, но… всё не то и не так. И виноват в этом был сам Миша. Если б не его ебала с наркотой, всё сложилось бы иначе. Ну, и Андрей ещё немного. Он упирался рогом, где не надо. А где надо, предпочитал не вмешиваться. Оба хороши, что уж там. До «Тодда». Миша насильно заставляет себя не думать дальше. Всё, они с Андрюхой заново начали. Старые ошибки остались в предыдущей партии. Они заново расставили фигурки. Или, может, начали играть в какую-то другую игру. Да, это даже ближе. Только правил Миша пока не знает. И это смущает, потом раздражает, потом злит. И всё по кругу раз за разом. С дружбой всё понятно. Кто там чего должен, что можно, а что — нет. А сейчас-то что? К чему всё идёт? Миша чувствует себя неловким и деревянным, как когда-то давно, в юности. Наркота, алкоголь и сценический образ, кажется, должны были убить в нём… любое такое. Выжечь к чёртовой матери желание опустить глаза в пол и как-то сжаться, стать меньше. Не убили. К Андрею оно всю жизнь оставалось. Скрыть, спрятать, не показать лишнего. «Ты не подумай, Андрюх, что я контроль уже пару лет как проебал». «Герыч — не проблема. Я ж не слабак какой-то, соскочу, как захочется». «Ты мне не так уж и нужен. Проживу без тебя, ага». Показывать слабости Шурке или брату не стыдно. А Андрей — это другое. Миша до сих пор помнит, как однажды пришлось при нём переодевать футболку, потому что спальня была занята дочками. Андрей смотрел. И под таким взглядом хотелось исчезнуть. Это же пиздец, который никому показывать нельзя. Нужно было переодеться в коридоре, уйти в ванную, но Миша был уставшим и просто не сообразил. Эта дистанция никогда не была дружеской, если подумать. Миша так боялся его разочаровать, что в итоге делал только хуже. Андрей как-то говорил, что считает это попыткой Миши соревноваться. Ну, вот этот свойственный мужским компаниям дух соперничества. Миша с ним никогда не соревновался. Он только пытался доказать Андрею, что не лох какой-то. И, чем большим лохом становился на самом деле, тем сильнее пытался. Глупо это всё до ужаса. Особенно попытки показать Андрею, что Миша без него не развалится нахуй. Додоказывался, ага. Только если дистанция не дружеская, то какая? Вот Фису Миша любил. На самом деле и очень сильно. Они вместе катились в ад, да, но… Без «но», так-то. Да, ад. Но это была любовь. И Мише не хотелось перед ней строить из себя что-то. Он не боялся показаться слабым, как перед Андреем. Чего это тогда? Если Миша его, ну… так же, как Фису. Не так же, получается? Андрей рядом лежит, только руку протяни. Они пообедали и разошлись поваляться. Андрей сразу задремал, а Миша всё пялится в потолок. Из-под подушки звенит телефон. Миша вытаскивает его и принимает звонок от Кристины. — Михал Юрич, добрый день! Можете говорить? — Привет, ага. Андрей ворочается, приоткрывает глаза. — Всё, что вы просили по группе, мы сделали, только здесь… вы не волнуйтесь, ладно? Проблема есть… небольшая. Если непробиваемая Кристина просит не волноваться, значит, поводы есть. Миша хмурит брови, ожидая худшего. — Чего там? — Музыканты хотят подать иск в суд. Говорят, что принимали участие в создании музыки, аранжировки писали. И, вроде как, не у дел останутся из-за авторских. — Суки, — констатирует Миша. Ладно, Ренегат, но остальные куда? Чего они там писали, ноты-то хоть выучили? — Вы бы поговорили с ними, пока не поздно. Зачем нам суды? Дело выигрышное, конечно. Но ведь можно и без этого обойтись. — Чтобы я после этой хуйни с ними ещё разговаривал? — Вы не предупредили их о закрытии группы. Они узнали позже всех. Миша возмущённо сопит в трубку. — Поговорите с ними, пожалуйста. И вам нужно сходить хотя бы на одно интервью. Запросов прорва, а вам нужно промо для дальнейшей работы, медийное присутствие. Сейчас интернет всё решает. Сколько человек пойдёт на рок-оперу, например. Я могу прозвучать грубо, но сейчас вы не живая легенда, а просто легенда. Люди гуглят, не умерли ли вы в девяностых! Так что, Михаил Юрьевич, если хотите продолжать карьеру, придётся играть по новым правилам. Мы же договаривались. Сопение в трубку становится тяжелее. Миша сам её нанял и за эти пинки платит деньги. Жаловаться странно. — Договорись там с кем поадекватнее. И не как в прошлый раз! — Хорошо. Миша кладёт телефон прямо на пол и возвращает взгляд в потолок. Он ждёт комментариев от Андрея, но тот молчит. Чем дальше, тем невыносимее становится тишина. Почему он ничего не сказал? Опять уснул? Миша хочет повернуть голову, посмотреть. Но не может пошевелиться. Лучше встать и пойти поработать. Занять себя чем-то полезным. Или хотя бы фильм включить. Тело приросло к кровати. И Андрей продолжает лежать рядом, как будто его нет. Или как будто Миши здесь нет. Ему иногда сложно осознавать себя существующим. Живым мешком из мяса и костей. Почему он видит мир вокруг, слышит, что-то чувствует? И какой в этом смысл, если это всё сотрётся. Что ни делай, как быстро ни беги, это бесполезно. Даже если не думать в космических масштабах, человечество вообще тогда какое-то бесполезное. Даже на родной планете. Кто вспомнит о Мише через десять лет после его смерти? А через сто? Как быстро забудут и его, и его музыку? Он может стараться сделать что-то великое, но это сотрётся, как и не было. На грудь ложится тёплая ладонь. Андрей придвигается ближе, утыкается носом в шею, чуть наползая на Мишу сверху. — Что тебе такого сказали, что так загрузился? — спрашивает он. Отвечать Миша не хочет. Андрей тоже заведётся из-за музыкантов, в итоге будут вдвоём сидеть и исходиться на говно. Резко становится совсем не до них. Андрей приятно тяжёлый. Иногда Мише нужно, чтобы он полностью лёг сверху. Как одеяло. Придавил собой, весь такой горячий и уютный. Но Андрей никогда так не делал специально, только когда-то давно случайно падал на Мишу или зажимал его в очередной шуточной потасовке. Нарваться, что ли? Хотя на это тоже нет настроения. Миша укладывает руку Андрею на бок — ему же теперь так можно? — и чуть поворачивается навстречу, чтобы было удобнее обнимать. Бочок мягкий, Миша оглаживает пальцами складочку. Хочется помять его, как поролоновую игрушку. Андрей вдруг бесцеремонно проталкивает колено между Мишиных ног. Это странно. Не неприятно, наоборот. Но это тоже что-то «за гранью дружеского». А всё оттуда для Миши пока странно. У них осталось около месяца. Потом Андрей уедет в тур. И заново спаявшийся с ним Миша пока не понимает, как будет здесь один. И как Андрей… будет там. Знает Миша, чем он иногда в турах развлекался. Это Агате он никогда. И то ушёл потом. Но это Агата. Официальная жена, мать ребёнка, идеальная женщина. А Миша здесь на правах невнятных. Да и не собирается он… короче, не будет у них ничего такого. Это для Миши уж совсем. Только Андрей на целибат вроде как не подписывался. Здоровый молодой мужик, имеет право. — Миш, ты опять отлетаешь. И очень громко думаешь. Андрей касается губами тонкой кожи за ухом, водит кончиком носа, обдавая тёплым дыханием. Миша забывает, о чём думал. Тело отвратительно легко Андрею сдаётся, подставляясь под прикосновения. Он бы верёвки мог из Миши вить, если бы знал. Но Миша сопротивляется, спорит, скалит зубы. «Нет, Андрюх, я могу против тебя идти. Могу критиковать, отказаться от твоей музыки, не боюсь потом остаться один, если ты опять уйдешь». Очередная ложь и Андрею, и себе.