Метастазы

Яркий солнечный свет лупит в глаза так, что дезориентирует. Миша сшибает плечом дверной косяк, матерится, едва не роняет из рук толстую папку, с трудом уворачивается от начавшей закрываться двери. Сука, сука, сука. На территории частной клиники разбиты клумбы, куда-то в сторону парковки уходит аккуратная аллея. Это тебе не занюханная наркологичка, бля. Миша привык к ремонту прямиком из ужастиков и хамоватому невнимательному персоналу. Даже лечение в Америке не избавило его от ожидания чего-то страшного и болезненного при слове “медицина”. Миша автоматическим движением потирает запястье. Такое попробуй забудь. “Потерпишь, зато вылечишься” — так часто говорят, когда кто-то боится врачей. “Лучше сдохнуть и не мучаться” — считает Миша. На лавочке в тенёчке сидит Андрей. Курит свою сосалку, выпуская дым колечками. Опять взял какую-то сладкую хуйню: то ли сахарная вата, то ли сироп какой-то. Миша упрямо делает вид, что ему такое очень не нравится. — Ну, как? — спрашивает Андрей, когда Миша подходит ближе. Он опускается рядом на лавочку, пытается что-то сказать. По дороге от кабинета Миша так ничего и не решил. Пиздеть Андрею не хочется, да и вряд ли получится. А скажешь правду — не оберёшься проблем. — На, — Миша протягивает Андрею свою папку. Всё равно сам сказать не сможет. Андрей листает в конец папки, присматриваясь к мелькающим файликам. Долго хмурится, пытаясь вникнуть. Миша там и сам через слово понимает. — Мих, ещё и анорексия, блять? Ты серьёзно? — Да хуйня это все… — пытается Миша, хотя прекрасно знает, что не хуйня. Во время реабилитации он разное видел. И всякая херня с едой – популярная тема среди наркоманов в завязке. Потому что когда слезть пытаешься, набираешь как свинья. Андрей листает дальше. — А по итогу что это значит? — тон его как-то меняется, Миша смотрит в сторону, чтобы хотя бы лицо не видеть. — Тебе же нельзя на сцену? Ну, совсем то есть. — Нахуй пускай сходят, — огрызается Миша. — Я ещё на поминки к ним ко всем с рок-оперой приеду. — О, чо, жить захотелось? Давай, Михал Юрич, хоть назло кому-то. Но на сцену тебя с таким пиздецом никто не выпустит, — Андрей нервно улыбается, и Мише от этой улыбки становится стыдно. Андрей возвращается к чтиву. — Тут чёрным по белому: никакого стресса и нагрузок. Блять, у тебя ни одного анализа в норме… а это откуда? Это ж, ну, только в старости бывает, нет? — А ты думал, я после герыча отряхнусь и дальше пойду? — взвился Миша. Он пытался злиться, чтобы не грустить. Не получалось. — Заладил! Заебал со своим герычем, — Андрей поднимается на ноги. — Всё, домой давай. Едут молча. Андрей даже музыку не включает. Миша пялится в окно, пытается не думать, но… какой там. Если они не дадут ему работать, он вскроется нахуй. То, что в Америке было — это хуже смерти, Миша к такому не вернётся. А если это всё прогрессировать начнёт? Машина неаккуратно вписывается в поворот, и Миша едва не бьётся носом об стекло. Оставалась надежда, что Андрей не станет ругаться прямо после больницы. Но Миша знает этот взгляд и эти резкие движения. Входная дверь захлопывается с такой силой, что вибрируют стены. Спящая на коврике у дивана Бусинка испуганно ведёт ушками. Миша отступает, давая Андрею дорогу. Жаль, нельзя слиться со стеной. Андрей прямо в обуви уходит в студию. Ладно, лучше бы орал, чем закрылся. Но Миша даже не успевает разуться, когда Андрей возвращается в гостиную. — Забери, — он прицельно кидает в Мишу маленькую коробку. Тот, конечно, не ловит, коробка проскальзывает мимо рук, шлёпается на пол. Миша стоит в одном берце, смотрит на бантик из синей ленты. — Это чего? — Открой – узнаешь, — Андрей падает на диван, сгребает на руки Бусинку. Миша подбирает коробку, разувается, удерживая ее подмышкой. Ни единой идеи, что внутри. Легкая вроде. Пальцы, ещё более неловкие чем обычно, не сразу справляются с бантиком. Миша замирает в арке между прихожей и гостиной, пялится на содержимое коробки. — Так… чего это? Похоже то ли на браслет, то ли… хуй пойми, но больше всего на тонкий кожаный браслет. — Ошейник, балда. — Мне? — ещё больше удивляется Миша. Андрей тихо смеется, закрывает лицо руками. — Ты вторую собаку хотел, Мих. — А где… ну, сама? Андрей смеется уже в голос. — Не родилась ещё, — едва не плача, выдавливает он. — В конце сентября. Породистых часто до рождения раскупают, Мих. Вот, я тебе купил. Компенсация за твои больничные страдания. Миша крутит в руках ошейник, переводит взгляд на Андрея. В груди что-то щемит, как будто сердце прихватило. Вот только с сердцем у Миши, как оказалось, всё в порядке. — Спасибо, Андрюх, я… — Миша запинается. — Злишься? — Злюсь. Я никогда методы Балу не одобрял. Ты взрослый мальчик, с тобой не сладишь, если ты сам не захочешь. Но я уже не знаю, как по-другому. Вот чо мне делать, Миш? — Ничего, — бурчит Миша, присаживаясь рядом на диван. — Работать мне дать. — Тебе нельзя работать так, как ты хочешь! — А чего мне, блять, делать? На сцену нельзя, сука, музыку писать не могу почти. Нахуя я вообще? Дома сидеть, борщи варить, из туров тебя ждать? Так борщи я тоже не умею! Вот сейчас Миша заводится по-настоящему, тут и накручивать себя не нужно. Он представлял такой вариант, как тут не представлять. Не хотел признавать, конечно, но догадывался. Заметил по работе и другим мелочам: мозги пропил и продолбал. И чем дальше, тем оно заметнее. Хотя в сравнении с тринадцатым годом даже неплохо, но там по-другому было. Не помрёшь, так из ума выживешь. Поэтому Миша так цепляется за возможность работать. Во-первых, нужно выдать в мир как можно больше, пока можешь. Во-вторых, кем он станет? Сумасшедшим или овощем? Андрей в нём всегда ценил соратника и равную творческую единицу. Легче уважать человека, когда он из себя что-то представляет. Что с ними станет, когда у Миши потечёт чердак сильнее прежнего? Когда он и вправду будет просто сидеть и ждать Андрея дома, и это будет вся его жизнь? Что угодно, но не это, не так. — А с какой совестью я тебя потом хоронить буду, а? — Андрей повышает тон в ответ, и Бусинка спрыгивает с его колен. — Опять не помог, не спас. — Не нужна мне помощь, Андрей. Я дожить нормально хочу. Сколько получится, но дожить, а не существовать. — Нормально – это как? Не жрать, резать себя? Это для тебя нормально? Не рассчитывал Миша, что Андрей забудет про порезы. Но надеялся, что проявит свою обычную тактичность, и промолчит. Андрей на многое закрывал глаза, чтобы не делать из Миши ребёнка. Но, похоже, не тот случай. Обсуждать это Миша не готов совсем, поэтому останавливается на более безопасном: — Чего ты к этому прицепился, “не жрать, не жрать”. Куда мне уже жрать, только чуток сбросил. — Пиздец, “чуток сбросил” он! А кровопускание – это у тебя тоже от полноты и для общего тонуса? Я ведь правда думал, что нормально у нас всё. Что ты, ну… тут со мной счастлив будешь? А получается, опять всё хуйня. — Не хуйня, Андрюх, ты чего… — Миша смотрит на ошейник, который всё это время сжимал в руках. Неловко обнимает Андрея за опущенные плечи, утыкается носом в макушку. — Это ведь это, только во мне проблема. Я ненормальный, мне всегда как-то не так будет. А у нас всё заебись, Андрюш, ну правда. — Мих, ну из-за чего хоть? Я могу что-то? — Нет. — А что врач сказал? Я почти нихрена из бумажек не понял. Миша тяжело вздыхает. Вот бы сидеть, обнявшись, целую вечность. И чтобы совсем-совсем ничего не изменилось. — Лучше особо не будет, надо лечиться, чтобы хуже не стало. Пиздец, я никогда не хотел дожить до колёс от деменции. От диагноза, впервые произнесённого вслух, хочется отплеваться. — Колёса есть? — оживляется Андрей. — Угу. Колёса, здоровый образ жизни, бля, лечебная физкультура. И работа, шоб не отупеть, но спокойная, без стрессов там и больших нагрузок. За сосудами следить, сказали там ещё чего-то допроверить нужно. И по мелочи: руку посмотреть, спину, железо прокапать. А, и желудок, тоже там чего-то. После затянувшегося молчания Мише становится жутко стыдно. Андрею, наверное, теперь кажется, что он что-то сделать мог, но не сделал. А это совсем не так! Андрюха даже больше делает, чем стоит. Не его вина, что с Мишей вечно такие беды. А он так сказал, как будто и вправду плохо ему будет только с Андреем. Да еще год назад Миша с удовольствием бы сдох за возможность прожить один такой день, каких у него теперь сколько хочешь. — Варить тебе борщи – нихуя не худшая жизнь, чего уже, — ворчит Миша. — Я не в том смысле, что… ты ж знаешь, как мне работа важна. Что для меня почти вся жизнь в музыке, да. Но это почти, с музыкой всегда вместе ты шёл, понимаешь, да? Андрей выпутывается из объятий и роняет Мишу на диван. Тот лежит, как пришпиленная бабочка, и не рыпается. Андрей тяжелый и тёплый, быть прижатым под ним очень хорошо, хоть и неловко как-то. — Кормить тебя буду. С ложки, если понадобится, ясно? И на йогу пойдём. — Эй, ты чего… Миша пытается извернуться, чтобы уйти от прикосновения к боку, но Андрей крепко держит его запястья. Свободной рукой с нажимом ведет от ребер ниже, прижимает ладонь к животу. — Контрольный, Мих. Если тебе это важно, мне всё нравится. И лучше плюс десять кило, чем минус здоровье, понял? Миша отводит глаза и кивает. Андрей целует его в этот раз совсем по-другому, как ещё не целовал. Как будто пытается что-то объяснить или доказать. И Мише очень хочется ему поверить.

***

— С чего это такая творческая щедрость? — недоверчиво тянет в трубку Устюгов. — С того, Саш, пора это, признавать очевидное, бля, — Миша наматывает круги по спальне с телефоном в руках. — Хуёво я пишу. Хуёво и медленно. Я проекту добра желаю. И от меня добро будет, если в сторону отойду. — С днём самокритики. Как в больницу съездил? — кажется, Устюгов начинает догадываться. Миша морщится. Ну до чего же иногда противное чувство, когда этот Холмс ёбаный его насквозь видит. Хотя чего уж, тут особой дедукции не надо, чтобы одно с другим сложить. — Не завтра помру, но на сцену нельзя. Вторым составом по праздникам и шоб без нервов. А без нервов какой там, даже в продюсерском креслице не отсидишься. Я не ебу, шо дальше делать. Музыку я вам со Ставрович отдам, ладно. Этот, организатор из меня хреновый, я себя-то иногда организовать ни пизды не могу. Кто я? Идейный вдохновитель? Свадебный генерал? На другом конце провода раздался тяжёлый вздох. — Ты живая легенда. Так что давай сделаем так, чтобы подольше ей остаться. Живым, в смысле.