Херня

— Ты идиот?.. — задыхаясь, рычит Дин на младшего брата, стоит им ввалиться в темный номер мотеля. Его еще в машине раздирало высказать всё малолетнему придурку, но, зная себя, он решил отложить разборки, чтобы из-за захлестывающих его эмоций не вписаться во встречный транспорт или неудачно подвернувшийся столб. Дина колотит и колбасит, черт знает, каких усилий ему стоит не разораться во всю глотку, подняв на ноги каждого обитателя этого унылого прибежища нищих странников. Сэма, однако, совсем не впечатляет ярость, клокочущая в голосе брата, он нашаривает выключатель, врубает свет, поворачивается лицом к Дину и только после этого спокойно выдает: — Да всё нормально, не расходись. Я полностью контролировал ситуацию… Охтыжблядь… Ситуацию он контролировал, сопля охреневшая. Дина корежит от гнева, он придушивает собственный крик, кидает на пол сумку и, сдирая с себя куртку, командует опасно низким голосом: — Лучше заткнись пока… После поговорим. Раздевайся… Сможешь сам? Сэм торопливо кивает, из-под челки бросая на брата какой-то странный взгляд. Как будто его что-то задело или удивило в реплике Дина. Тот фиксирует это неуместное вроде бы выражение, но старательно игнорирует промелькнувшую между ними заминку. Он не собирается тут рассусоливать, неприятные разговоры тоже лучше отложить на потом. Сейчас есть дело гораздо важнее. Самое важное. Сэм остается в затертой футболке и мешковатых джинсах, и Дин пытается не обращать внимания на количество и величину кровавых пятен на его, разодранной то тут, то там, одежде. Прежде, чем осмотреть раны братишки, он ощупывает его затылок — Сэм нехило приложился головой, когда эта тварь кинулась на него. Пальцы тут же натыкаются на здоровенную шишку и ссадину, волосы вокруг нее жесткие и слиплись, но вроде ничего критичного нет — Сэм даже не морщится, когда Дин аккуратно трогает пострадавшее место. Только когда рука брата мимолетно касается его шеи, младшего Винчестера слегка передергивает, и старшему ничего не остается, как списать это на случайную реакцию организма. Хотя он ни на что не списывает — он просто этого не замечает. Ведь нет разницы, какие мысли мелькают в голове в тот или иной миг — каждую из них можно благополучно забыть ради сохранения непогрешимой картины мира, привычной и единственно возможной. Так, ладненько — надо за аптечкой сходить в машину — сразу не прихватили, не до того было. С головой у мал0го нормально на первый взгляд — если можно назвать нормальным хоть что-то, относящееся к их жизни. А что он чудит слегка — так он постоянно чудит, сущность у него такая — чудить и… сучить… Дин даже в мыслях прикусывает себе язык. Не дело думать в таких определениях о младшем брате, тем более, обращаться к нему «Сучка». А ведь у него уже с губ срывалось несколько раз это невозможное в данном контексте прозвище. Как же покраснел Сэмми, когда Дин в пылу шутливого препирательства из-за какой-то хрени обозвал его так в первый раз, какой же убийственно ошеломленный взгляд адресовал он брату, не сумев даже ответить на подобный выпад. Да и сам Дин в ту секунду готов был зарядить себе со всей дури в челюсть, поучаствовавшую в процессе произношения клички, которая до этого даже не приходила ему на ум — или всё-таки приходила — иногда? Да и после было несколько раз, когда у Дина вырывалось это предательское словечко, но Сэма уже она не повергала в полуобморочное состояние, он бубнил в ответ «Придурок», пряча лицо за своими лохмами или быстро отворачиваясь. Так даже эта дебильная *покаещенепривычка* стала переходить у них в разряд почти традиции. Словно в их семье без этого безумств и херни всякой мало. Если бы кто посторонний услышал, как старший брат величает младшего, то, наверное, воспринял бы это весьма неоднозначно. Впрочем, Дин старается не думать об этом, тем более, не представляет себе того, как отреагировал бы отец на подобный обмен любезностями между сыновьями. Хотя большую часть времени братья уже несколько лет живут без Джона, а когда отец с ними, его мало заботит, как они общаются, о чем разговаривают, чем — и кем — интересуются. Главное, чтобы они были образцовыми солдатами — тренировались без устали, безропотно выполняли приказы, готовы были в любой момент сразиться с кем — и с чем — угодно. Вот если бы Бобби услышал, как Дин называет брата, вряд ли бы он особо удивился или, тем более, рассердился. Как-то всегда спокойно относился он к странностям мальчишек, особенностям их отношений, не слишком похожих на то, как общаются между собой дети в обычной семье. Но обычная семья и Винчестеры — в одном предложении это звучит как оксиморон. Да, Дин еще помнит значение некоторых заумных словечек, хотя в старших классах режим его посещения школ — разных, естественно — постепенно начал сходить на нет и таки ушел в ноль где-то за полгода до момента получения аттестата. Может, такие, совсем неподходящие ему по статусу, термины присутствуют в его словаре потому, что его ботаник-брат напичкан ими как багажник их «Импалы» различного рода оружием, а он чувствует физическую потребность быть с Сэмом на одной волне во всем? Правда, далеко не всегда это у него получается. Кстати, однажды Дину пришло на ум, что кто-то другой мог бы назвать Сэма сучкой — так, между слов. Господи, это гипотетическое предположение чуть не довело его до нервного срыва. Он бы убил к херам каждого, кто рискнул бы так обратиться к его братишке: что позволено Дину — не позволено никому. О чем говорить, если его начинает потряхивать даже, если кто-то при нем называет младшего Винчестера «Сэмми». Это и к отцу относится. Вот недавно Дина прям перекосило, когда пьяный Джон, обычно только муштрующий и дрессирующий непослушного сына, с которым у него ссоры вспыхивают постоянно и по любому поводу, вдруг расчувствовался и полез к Сэму изливать душу. Дин физически ощущал, как что-то темное и злое поднимается у него внутри, когда он делал вид, что пялится в телек. На самом деле, он битый час наблюдал со своей кровати за тем, как Джон слезливо пытался донести, как он любит своих мальчиков, как он заботится о них, как многим он пожертвовал, чтобы «правильно воспитать» их. И даже не слова отца его обозлили — где-то он был с ними согласен, во всяком случае, всегда мог убедить себя в этом, не липучая алкоразговорчивость — обычно она Джону не свойственна, не покорная молчаливость брата, вынужденного терпеть весь этот бред. Его взбесили все эти «сынок», «мальчик мой», «я горжусь тобой», «ты у меня такой умный, талантливый». Все эти прикосновения к руке, похлопывания по щеке, взъерошивания волос. А главное, все эти «Сэмми»… «Сэмми»… «СЭММИ».! Дин закипал всё больше с каждым новым повторением этого имени, которое всегда злило брата — вернее, тот демонстрировал, что его оно злило, когда Дин произносил его, по-особому растягивая, словно пробуя на вкус, перекатывая во рту как драже каждый звук. На самом деле — и Дин был в этом уверен — Сэму нравилась эта форма имени, но называть так его мог только старший брат. Дин несколько раз слышал, как Сэм одергивал временных одноклассников, случайных друзей, отцовых приятелей, с которыми иногда оставлял их Джон: стоило кому-то из них произнести «Сэмми», как в ответ тут же слышалось недовольное и не терпящее возражений «не называй меня так, я Сэм»… И почему-то в такие моменты Дин самодовольно улыбался. Но понятно, что так ответить пьяному отцу брат не мог, только слегка кривил губы, когда Джон в очередной раз произносил запретное имя. И странным образом эта, почти незаметная, гримаса раздражения, не предназначенная отцу, а возникающая непроизвольно, независимо от желания Сэма, успокаивала и охолаживала Дина. Иначе он, наверно, вскочил бы на ноги и заорал: — Какой к херам «Сэмми»?.. С каких это пор он стал «сынком» и «умным мальчиком»?.. Ага, заботился… От твоей заботы сдохнуть хочется — ведь жить под твоим чутким руководством и с твоим правильным воспитанием хуже, чем в могиле гнить… Любил?!.. Где ты был, когда мы неделями сидели впроголодь, когда я лихорадочно искал способ разыскать деньги, чтобы купить Сэму пожрать — и мне было глубоко похрен, насколько он незаконен?.. Почему ты бросал нас без связи? — мы по месяцу не могли связаться с тобой. А ведь за это время Сэм просто мог умереть — от какой-нибудь болезни, которую мы не знали, как лечить. А в больницу обращаться нам нельзя было, иначе всплыли бы и фальшивые документы, и то, сколько мы живем одни без присмотра взрослых, и нюансы твоих воспитательных методов в виде старых шрамов и травм… Сколько раз я сообщал тебе о том, что твой младший сын болен? И что, ты хоть раз приехал, бросив всё, кинулся на помощь, поднял всех вокруг на ноги? Нет — в лучшем случае ты отделывался отрывистыми, безапелляционными приказами: — Заткнись, Дин… Не кричи, я тебя слышу. Не паникуй. Ничего страшного. Это просто простуда/расстройство/легкоенедомогание/истерика/лихорадка/… — в общем, херня какая-то, ерунда полная. В аптечке тайленол возьми или в город прогуляйся, только не светись там сильно, не привлекай внимания. Сэм через пару дней будет абсолютно здоров. А ты должен помочь ему, заботиться о нем, но не давать ему расслабляться и отлынивать от тренировок. Не забывай, сын, я с тебя за всё спрошу, когда вернусь. Не слышу ответа… — Откуда ты мог знать, что ничего страшного?.. Чем ты там ради нас пожертвовал?.. И какого хера ты всё его трогаешь?! Прекрати к нему прикасаться!!!.. Конечно, Дин не сказал тогда ничего из этого и даже вряд ли так связанно и четко подумал. Те отрывистые яростные мысли, что роились в его башке, вряд ли поддались бы такой буквальной интерпретации. Но и легкого их отголоска хватило, чтобы на следующий день он был в панике и в ужасе. Вопросы о том, что на него вчера накатило, почему он ненавидел обожаемого отца, из-за чего им овладели такие странные эмоции, обрушились на него с утра, не давая думать ни о чем другом. И понятно, что он нашел объяснение, простое и очевидное, и даже почти поверил в него. Дин решил, что в нем взыграла обида и обычная детская ревность, хотя кем-кем, а ребенком в свои 19 лет он себя не считал уже очень-очень давно — да, пожалуй, он уже не помнил то время, когда так о себе думал. Но ведь он имел право обозлиться из-за того, что Джон распинается о том, какой Сэм хороший, умный, любимый, когда в трех шагах от него находится Дин. Тот самый сын, который во всём беспрекословно слушается отца, выполняет любой его приказ, заглядывает ему в рот и никогда не ноет, не жалуется, не спорит. Короче, не делает всего того, что входит в обязательную программу младшенького по взаимодействию с родителем. Но Джон тогда даже не посмотрел в сторону Дина, ни разу не вспомнил, не произнес ни одного слова по его поводу. Как будто его и не было рядом. Он бесконечно изливался в тех горячих чувствах, которые он испытывает к Сэму, а когда его, по-видимому, достала упрямая и явная незаинтересованность того в разговоре по душам, неразборчиво выругался, содрал со стула куртку и свалил, как водится, на всю ночь. Сэм же с видимым облегчением распахнул окно, торопливо собрал в мусорный пакет бутылки и остатки фастфудных закусок, тут же вынес его, тщательно протер стол и разложил учебники, чтобы тут же погрузиться с головой в учебу. Только после этого Дина попустило, и он, поймав несколько раз обращенный на него взгляд брата, встревоженный и слегка виноватый, как ему показалось, натянул на голову покрывало и почти сразу вырубился. Подобрав логичную и понятную мотивировку напугавшим его бешенству и ненависти, что полностью пропитали его мысли накануне, Дин успокоился и постарался задвинуть куда подальше воспоминания о том вечере. А что касается сомнений и противного внутреннего голоса, вкрадчиво нашептывавшего ему, что дело вовсе не в обиде на отца, а совсем-совсем в другом — так эту хрень можно было вообще не брать в расчет, не замечать ее в упор, жестко и целенаправленно игнорить. НЕ БЫЛО ЭТОГО. А если кто не согласен — Дину по хую — ему лучше знать…