Данис, это я – Юра..

Барабанная дробь в дверь еще больше раздражала и без того мучительно пульсирующую в такт ударам боль в голове. Башкиру казалось, что еще один удар или трезвон надоедливого звонка и его голова разлетится на мелкие кусочки, оставив за собой кровавые следы на светлых обоях и расстроенного в приезде младшего брата. После звонка кустыма ¹ Данис провалился в неглубокий, полный переживаний, сон на узком и скрипучем диване. Изначально у этого дивана была зеленая обивка, но из-за прожженных следов от сигарет или каких-то пятен от масла, жира и... крови? Теперь на этом простом диване красовался пожелтевший плед, которым пледом то и назвать нельзя, простая тряпка с кружевом. Длинный темный коридор с довольно светлыми обоями в полосочку угнетал и давил со всех сторон, также вел к входной двери, за которой высилась черная фигура, а за ней и ослепляющий свет. Глаза от яркой лампы в подъезде заслезились и само собой башкир зажмурил их, да так, что не видно было ничего, только ощущал крепкие ладони на своей спине. Так они простояли минуту и только потом башкир с многовековой безжалостной историей затащил в квартиру своего кустыма, небрежно стянул с него пальто и повел в гостиную, на тот самый диван, на котором ему снился кошмар, повторяющийся не первый год. В этом кошмаре Татищев играл главную роль и умирал самыми мучительными смертями: свинец в голову, а после все тело как решето или осужденный обществом за дезертирство, а после отправленный в ГУЛАГ или с калашом бежит на немцев в первых рядах, спотыкаясь о разные кочки и тела, да так удачно упадет под гусеницы тигра, взорвав не только танк, но и себя. Проворачивая каждый из этих вариантов в своей голове, Уфа мог бы уже сойти с ума, ведь не получал писем даже в эти нелегкие годы войны, а письма с фронта шли по несколько месяцев, даже после Победы, когда в 02:10 Левитан известил о безоговорочной капитуляции Германии: "Говорит Москва! Работают все радиостанции Советского Союза! Война окончена! Фашистская Германия полностью разгромлена!". После Победы Агидель ждал... ждал... ждал... ждал... и дождался. Сейчас перед ним сидел живехонький и здоровехонький братец, а слезы сами наворачивались, но разреветься перед ним же! Несколько столетий назад воспитывал в кустыме настоящего мужчину, настоящего башкира, настоящего батыра ² – Где ты был? – В Селябе ³ был. После фронта нужно было отдохнуть от... – Юра задумался на мгновение, но предложение не продолжил – – Я думал ты умер, газизым ⁴... – Не дождешься смерти моей! воскликнул Челябинск с некой гордостью, пока старший лишь кротко улыбнулся, подняв взгляд своих узких глаз на собеседника. Черные глаза, когда-то блестевшие под солнечными лучами, сияющие и полные жизни превратились за не одно десятилетие в бездонные дыры, поглощающие в себя все живое, излучая смрад смерти, ужасы войны и осознание, что в Великой Отечественной погибло немало солдат, таких как Юрий. В глазах медленно пропадала четкость зрения, потому Данис опустил голову, закрыв лицо в коротких, но темных волосах, чтобы младший не видел слез, падающих с его лица на колени, но тут же раздался уставший голос последнего, заставлявший обратить на того внимание, но после сказанных слов слезы полились все больше и сильнее, а дрожащему голосу в аккомпанемент прибавилось шмыганье носом: – Я жив, Данис. Хватит. – Ты ни разу не писал, Юра.. Я ждал. Я.. – башкир резко поднял голову и поддался туловищем вперед, сжав пальцами футболку у груди – Я сохранил! Я сохранил те письма 41 года! Они у Корана лежат. Агидель будто и не замечал пустоты в угольных глазах, напротив, ожидал и верил, что душа его не истлела в агонии, страхе и боли собственных людей. Татищев же смог устоять, верно? Стерев слезы со своего лица, встал со стула с неким скрипом, стул то старый, преодолел расстояние в два шага между ними, мягко обнял темную голову и прижал к себе. На ум просилась заунывная песнь без названия, но имевшая свой исторический смысл. Такие песни придумывали самые знаменитые герои башкирских легенд. Уфа гладил ладонями голову Челябинска, черные волосы которого значительно отросли, но остались такими же жесткими и покалывающими, создавая впечатление и ощущение “ежа“, но остались прекрасными. Смуглый мужчина умел находить красоту среди обыденности, вот так и сейчас, сдерживая слезы, прижал к себе голову младшего, уверяя себя, что он жив и что он рядом с ним. Он не умер на этой безумной войне, он жив. В груди сжался колючий ком из вины, копившейся не первые десятки лет. Вина во всем живом и неживом, вина ко всему содеянному и также по отношению к кустыму. Агидель столько воевал, даже взять тех французов в 1812 году, когда он со своим народом и казахами со свистом напали на иностранцев как рой агрессивных пчел на испуганного человека. Крови было пролито уйма, но идеальное владение копьями, стрелами и в редких случаях пистолетами спасало, кроме лошадей (у каждого башкира имелось две лошади – вьючная и строевая). А что в это время было с Татищевым? Было ли дело до его мыслей, переживаний, боли? Нет. От одной только мысли сердце башкира забилось быстрее, желая выпрыгнуть из грудной клетки или же остановиться в любой момент, оставив брата наедине с окровавленным телом. Минуты спокойствия были прерваны тихими всхлипами Агидель, стоящим над бывшим солдатом, чьи руки красовались на широкой и сгорбленной спине.