Оберег девяти трав

«Кроме общепризнанных целебных и защитных свойств подорожник обладает уникальной способностью указывать верный путь и налаживать отношения, а также охраняет путешественников во время долгих странствий». КОЛДОВСКИЕ ТРАВЫ, ИХ СВОЙСТВА И СПОСОБЫ ПРИМЕНЕНИЯ А. Кроу

Я не знаю, сколько времени я провела в темноте, но божественной мелодии больше не слышно. Вместо этого в сознание вторгаются странные звуки, больше напоминающие шипение змей. «Вот теперь я в чертогах Гекаты, – лениво думаю я, – наверное, там наверху наконец разобрались и передали мою душу по назначению». Эта безумная мысль немного проясняет сознание, и ко мне начинают возвращаться ощущения. В нос бьёт травянистый запах подорожника, и я чувствую, что облеплена его листьями с ног до головы. «Неудивительно, – проплывает в голове очередная неспешная мысль. – Это одно из лучших средств для вытягивания проклятий: листья будут засыхать, забирая порчу на себя». Я осторожно приоткрываю глаза и прислушиваюсь: то, что я приняла за змеиное шипение, оказывается яростным шёпотом Лукреции, которая сидит совсем рядом спиной ко мне, и отчитывает кого-то, лежащего на соседней койке. – Ты совсем из ума выжил под старость лет? – распинается верховная ведьма. – Перетащить пятерых человек за одно перемещение, не считая себя! Да ты вообще чудом живой остался! – Ты преувеличиваешь, Лукреция, – отвечает слабый голос, в котором я моментально узнаю Ворона. – Да, было немного трудно, но всё закончилось благополучно. – Немного трудно??? – задыхается от возмущения ведьма. – Первосвященник приволок тебя полуживого, и это при том, что над вами обоими поработали лучшие лекари Ордена! Как Престол вообще согласился на пространственное перемещение, ведь это чистой воды ересь по их учениям?! – Чтобы открыть стабильный портал нужно не меньше часа, а нам была дорога каждая минута. Да и когда они услышали про ведьмин холм, то согласны были мчаться туда хоть на метлах. Ты же знаешь, что они хотят стереть эту постыдную страницу своей истории… – Как они сжигали женщин без разбора? Достаточно было простого подозрения, а уж если выявляли магические способности, то тут прямая дорога на костёр. Ведьмаков хотя бы отвозили на суд к верховным инквизиторам… – В большинстве случаев итог всё равно был один, а четвертование и отрубание головы серебряным мечом ничем не лучше костра. «Зато сейчас у нас полное равноправие, – с горечью вздыхаю я про себя, – за серьезные преступления отрубают голову всем: и ведьмам, и ведьмакам, и простым людям, и даже инквизиторам». – Ладно, это дела давно минувших дней, – машет рукой верховная ведьма, – но какого Первозданного тебе понадобилось тащить с собой весь Святой Престол? Перенёс бы одного Первосвященника. – Франциск бы не справился в одиночку… Ты бы видела этот холм, Лукреция: они час пели над ним «Отче Наш», даже доставали плащаницу с ликом Первозданного, а проклятые сущности всё не отступали. Потом открылся портал… Сколько святой воды они через него перетаскали, я уже не видел: нас сразу же перенесли в лечебницу Блаженного Августина, подлатали немного и вторым порталом отправили сюда. Эстер и так чудом жива осталась… Слава Хранительнице, что мы недавно расширили её магический резерв: это позволило ей продержаться подольше, да и мой амулет немного смягчил удар перед тем, как рассыпаться в пыль. Эстер, конечно, глупая девчонка, ведомая эмоциями, но я бы себе не простил, если бы с ней что-то случилось… На глупую девчонку мне очень хочется ответить язвительным комментарием, например, предложить Ворону намазываться соком подорожника вместо утраченного талисмана, но я прикусываю язык. В конце концов, ведьмак прав: моя глупость чуть не стоила жизни нам обоим… – Твоя благосклонность к роду Кроу тебя когда-нибудь погубит, Ворон! – качает головой Лукреция. – Ты должен был хватать эту глупую девчонку в охапку и тащить её в безопасное место, а там бы спокойно решили, что делать с этим холмом! – Он пытался, – наконец вклиниваюсь в разговор я, – но я пригрозила, что разрушу защитный контур. Хотела с ними поговорить, наивная, думала, что сумею помочь… – И откуда вы такие безрассудные на мою голову? – сокрушенно вздыхает верховная ведьма. – Ладно, пойду порадую Александра, что ты очнулась: он места себе не находит. Она уходит, оставляя нас наедине, и я лихорадочно верчу в руках листок подорожника, пытаясь придумать, как бы начать разговор и извиниться за всё, что я натворила… – Ты как? – первым нарушает молчание Ворон. – Плохо, – честно признаюсь я, – но больше из-за того, что мне очень стыдно. Если бы не я… – То я бы влил магию в холм или в самом начале, не распознав его истинную сущность, или потом, поддавшись на провокацию, – перебивает меня ведьмак. – Основная часть вины за произошедшее лежит на мне: я стал слишком самоуверенным, привык, что всё можно решить силой магии… Так что неизвестно, чем бы всё закончилось, не будь тебя рядом. – А как Вы сами? – осторожно интересуюсь я. – Вы? – удивлённо хмыкает Ворон. – Куда делась дерзкая Эстер, которая ещё вчера храбро тыкала верховному ведьмаку? – Простите, – краснею я, – это было на эмоциях, и я… – Можешь тыкать мне и дальше, – спокойно продолжает мужчина. – После твоего рукоприкладства и всего, через что мы прошли вместе, обращаться ко мне на «Вы» как-то странно, ты не находишь? К тому же так ты гарантированно перестанешь называть меня синьором… – Ты, синьор Ворон, – задумчиво произношу я. – А ведь неплохо звучит… – Насчёт гарантированно я, похоже, погорячился, – вздыхает ведьмак. – Ну что же, тогда будем считать это ещё одним проявлением моей благосклонности к роду Кроу. – Ты благосклонен к нам из-за созвучности нашей фамилии с твоим именем? – интересуюсь я. – Кроу – это же ворон в переводе с английского… – На самом деле всё гораздо прозаичнее, – признаётся Ворон. – Мы с твоим прадедом, легендарным Эдвардом Кроу, были очень дружны, росли вместе, и я поклялся на его смертном одре, что буду присматривать за его потомками. Эдвард был одним из немногих, кто не отвернулся от меня после случившегося с моей матерью… – Значит, призраки ведьминого холма говорили правду? – упавшим голосом спрашиваю я. – Ты действительно… – У моей матери был очень сложный характер, – задумчиво произносит Ворон. – Она была одной из сильнейших ведьм своего времени, считала, что ведающим не писаны законы, и могла проклясть любого, кто перешёл ей дорогу. Как-то раз она навела порчу на целую деревню, потому что кто-то из местных посмел плюнуть ей вслед. Орден потом целый месяц снимал это заклятье… Ведьмак замолкает ненадолго, а затем продолжает: – Мы только-только создали Ковен для защиты всех ведающих и пытались наладить отношения с Орденом, чтобы прекратить бессмысленную вражду. Их тогдашний Первосвященник был на редкость здравомыслящим человеком, и наши переговоры о мире постепенно продвигались в нужном направлении. Я постоянно просил мать, чтобы она не подрывала эти усилия своими бессмысленными выходками, которые настраивают простых людей против ведьм, но безуспешно. Мы никогда не были особенно близки: меня воспитывал отец, пока она путешествовала по свету, набираясь новых знаний. Отцу хоть как-то удавалось сдерживать её, а после его смерти мать совсем озлобилась: постоянно повторяла, что за все костры и гонения на нас люди должны заплатить кровью… Когда вспыхнула эпидемия чумы в Испании, подозрения сразу пали на неё, но доказательств не было, и мне удалось её отстоять. Возможно, если бы я тогда не вмешался, всё пошло бы по-другому… Да, ей заблокировали бы силы и она постоянно находилась бы под строгим присмотром, но хотя бы осталась жива, и не последовало бы всего того, что случилось дальше. Но тогда я был уверен, что моя мать ни при чём… Ещё одна пауза, долгая, тягостная. Когда Ворон наконец продолжает, голос его звучит глухо и надломлено: – После этого показалось, что она взялась за ум: успокоилась, поселилась в избушке на лесной окраине Шварцвальда. А потом в округе стали пропадать дети… Я до последнего отказывался верить в её причастность, пока не увидел подвал, доверху забитый костями. Наверное, мне следовало сначала сообщить Ковену, но я был настолько потрясён, что сразу обратился в Орден. Моя мать положила десяток отборных инквизиторов, прежде чем её схватили, а потом был суд и показательная казнь: этим Святой Престол пытался успокоить разбушевавшийся народ. Но слухи об убитых детях разлетелись быстро, и ненависть к ведающим вспыхнула с новой силой. Повсюду запылали костры, и подписание мирного договора пришлось отложить на долгих двести лет. Если бы я поступил по-другому, всего этого можно было избежать: не было бы тысяч костров, на которых ещё два века горели ведьмы, и не было бы костра, на котором горела моя мать, проклиная меня и обрекая на вечные муки… – Она наложила на тебя проклятье? – осторожно переспрашиваю я. – В этом причина твоего долголетия? – Да, – кивает Ворон. – Мы с Эдвардом объездили весь мир в поисках способа снять его: спускались в таинственные гробницы, бродили по давно покинутым святилищам и подземельям, не осталось ни одного легендарного артефакта, который бы мы не перепробовали: хрустальные черепа, Глаз Гора, агиматы… Даже талисман Семи Печатей отступил перед проклятой меткой, и она так и продолжает жечь меня огнём. Проклятия перед смертью и проклятия по крови сами по себе сильные, ты же знаешь, а уж материнское… – Самое страшное из всех, – хрипло подтверждаю я. – Потом Эдвард состарился и умер, – бесцветным голосом продолжает верховный ведьмак, – и умер мой брат. Я видел, как умирают их дети и дети их детей… – Ты многих потерял за свою жизнь… – Многих? – горько переспрашивает Ворон. – Всех… Всех, кого любил, кто был мне дорог, кого поклялся оберегать и о ком заботился… Как и обещала моя мать… Моё сердце сжимается от боли и сочувствия: я потеряла двоих близких мне людей и чуть не сошла с ума от горя, поэтому мне страшно даже представить, что пережил верховный ведьмак. «Вот в чём причина твоей отстранённости, – печально вздыхаю я про себя, – ты никого не подпускаешь к себе, чтобы не испытывать боль потери снова и снова. Холодный, язвительный, обречённый всегда быть один…» Я не знаю, как это выразить словами, поэтому просто протягиваю руку, чтобы ободряюще коснуться пальцев Ворона, не обращая внимания на осыпающиеся листья подорожника. Мне так хочется хоть немного облегчить его боль и груз вины и вечного одиночества, который он тащит на своих плечах. Ведьмак благодарно сжимает мои пальцы в ответ и продолжает свой рассказ уже более спокойным тоном: – После случившегося большинство ведающих отвернулись от меня: это одна из причин, по которой я стал безликим Вороном, отрёкшимся от своего прошлого и своего имени, и надел маску… Я смотрю на следы пламени на левой стороне его маски, вспоминаю зелёное сияние древнего амулета, которое отшатнулось, едва приблизившись туда… «А вторая причина, почему ты носишь маску,– внезапно понимаю я, сложив всё воедино, – проклятая метка на твоей левой щеке. Вот где проклятье оставило свой след, изуродовало не только твою душу, но и твоё лицо». Я внутренне содрогаюсь, представив себе чудовищный ожог, который ноет днём и ночью, постоянно напоминая о проклятии: боль от такой метки невозможно снять полностью, только приглушить… – Значит, ты намного моложе, чем говорится в легендах? – аккуратно перевожу разговор я, не желая бередить его раны ещё больше. – Мне было 46, когда на меня пало проклятие, – задумчиво отвечает Ворон, – значит, сейчас мне чуть больше 400. Но оспаривать легенды я не стану, они мне на руку: никто не догадается, кто я есть на самом деле. Имя моей матери также постарались вычеркнуть и забыть, и теперь она живёт только в страшных детских сказках… – Но как эти проклятые сущности вообще могли узнать о твоей матери? – хмурюсь я. – Этот холм ведь возник через несколько веков после её смерти? – Они застряли между мирами и знают обо всём, что произошло. Выбирают самое болезненное, чтобы сделать человека наиболее уязвимым. – Это точно, – передергиваю я плечами от неприятных воспоминаний, – со мной они говорили о Тадди. – Что говорили? Голос Ворона звучит немного напряжённо, а пальцы непроизвольно сжимаются, и я только сейчас понимаю, что до сих пор держу его за руку. «Переживает за меня», – проносится в голове странно-приятная мысль, обдавая сердце теплом, и я осторожно размыкаю наши пальцы, пока не стало совсем неловко. – Про боль и скорбь, пытались задеть побольнее, – с грустью выдыхаю я. – Интересно, сколько должно пройти времени, чтобы я перестала так болезненно реагировать на упоминания о брате? Самое обидное, что я ведь даже ничего не почувствовала в момент его смерти, понимаешь, совсем ничего! Где же хвалёная интуиция ведьм? Где связь близнецов, что так воспевали во всех книгах?! Ведьмак осторожно дотрагивается до моего плеча и мягко произносит: – Не вини себя за это, Эстер, ты не могла и не должна была ничего почувствовать, потому что… – Я могу увидеть свою дочь? – доносится знакомый голос из-за двери. – Лукреция сказала, что она пришла в себя. – Отец, – выдыхаю я со смесью радости и тревожного ожидания: как он отреагирует на то, что его дочь чуть не угробила себя из-за своей сумасбродности? – Так что ты там говорил насчёт моего брата? – переспрашиваю я Ворона. – Он выпил зелье на разрыв связей перед экспериментом, чтобы проклятье не перекинулось ни на кого из близких, – торопливо заканчивает свою мысль ведьмак. – А теперь я, пожалуй, пойду: я практически восстановился, а сталкиваться с Александром мне сейчас не хочется. Иначе мне достанется по полной за то, что не уберёг его дочь… – Не достанется, – уверенно заявляю я, чувствуя, как груз вины по поводу Тадди немного ослабевает. – Нападение на члена Триумвирата считается тяжким преступлением. – Тебя это почему-то не остановило, – язвительно парирует Ворон. – Вдруг это у вас семейное? Он осторожно поправляет лист подорожника на моей щеке и растворяется в клубах чернильного дыма, пожелав мне счастливого Йоля. «Не успел восстановиться – и сразу за перемещения, – думаю я, пытаясь согнать с лица глупую улыбку. – Упрямый, совсем как я». А затем дверь открывается, пропуская внутрь отца, уставшего, осунувшегося от переживаний, и моё сердце сжимается от жалости. – Дочка… живая, – шепчет он бледными губами. Я пытаюсь подняться, но отец испуганно машет руками: – Лежи, лежи! Тебе нельзя вставать! – Я чувствую себя намного лучше, – тепло улыбаюсь я, тронутая его заботой. – Прости, что заставила тебя волноваться… – Твоей вины в этом нет, дочка, ты ещё молода и неопытна, – мягко произносит отец и добавляет уже более суровым тоном. – А вот сопровождающему твоему перья не мешало бы повыщипать, что довёл до такого! Он сурово кивает на пустую койку, и я невольно поражаюсь предусмотрительности Ворона, который вовремя ретировался отсюда. Сейчас отец выглядит таким грозным, что, пожалуй, мог бы наплевать на законы и титулы. – Он хотел меня остановить, – пытаюсь я успокоить отца, – это я сама… – Знаю, – устало машет рукой отец, – Лукреция мне всё рассказала. Но это не снимает с него вины: он взрослый опытный ведьмак, а ты наивная добрая ведьмочка, вся в мать… Она тоже годами слонялась по этой проклятой Индии, изучала всякую заразу, а эта зараза её и сгубила в итоге… Не хочу для тебя такой судьбы… – Ты не отпустишь меня больше на практические исследования? – с упавшим сердцем спрашиваю я. – Хотел бы я оградить тебя от всего, Эстер, – задумчиво произносит отец. – Прости, что порой был суров с тобой и требовал многого: просто хотел, чтобы ты выросла сильной и смогла постоять за себя, чтобы выжила в нашем суровом мире… Я вижу, как предательски блестят его глаза, и по моим щекам тоже начинают катиться слёзы. Наверное, нам давно стоило поговорить так, в открытую, по душам, а не замыкаться каждый в себе, переживая собственное горе. – А на практику отпущу, конечно, – продолжает отец, – нужно же тебе опыта набираться. Только сопровождающего тебе бы поменять, Лукреция с удовольствием… – НЕТ!!! – перебиваю я его, практически вскакивая с койки. – Только не Лукреция!!! Я не вынесу её постоянное щебетание о том, какая чудесная пара вышла бы из нас с Джиованни Калисто! – Хорошо, хорошо, – торопливо произносит отец, аккуратно укладывая меня обратно. – Но с Вороном я поговорю серьезно, да и тебе не мешало бы восстановиться сначала. А насчёт Джиованни ты всё-таки подумай, дочка. Возможно, тебе к нему стоит присмотреться получше? Ты же знаешь, что мы с твоей мамой… – Знаю, знаю, – устало вздыхаю я. – Вас тоже пытались свести вместе за ваши выдающиеся магические способности, и целых полгода вы смотреть друг на друга не могли, а потом… – Вот именно, – кивает отец. – Может, как-нибудь пригласим его к нам на ужин? Узнаете друг друга поближе, пообщаетесь в неформальной обстановке… Мне хочется сказать какую-нибудь дерзость, но я сдерживаюсь. В конце концов, неужели я не смогу потерпеть вечерок-другой в компании профессора Калисто, чтобы порадовать отца? – Хорошо, папа, – мягко соглашаюсь я, накрывая его ладонь своею. – Когда я поправлюсь, пригласим Джиованни к нам на ужин. – Извини, что не принес тебе ничего праздничного, – спохватывается отец, и я с удивлением понимаю, что сегодня уже Йоль, – падуб мог перебить целебную ауру подорожника… – Я ещё долго не смогу спокойно смотреть на остролист, – вздрагиваю я, вспоминая кроваво-красный холм. – Поверь, этот разговор по душам намного лучше любых посиделок за праздничным столом. Мы желаем друг другу счастливого Йоля, и отец уходит, оставляя меня восстанавливаться дальше под присмотром лекарей. «Нужно будет предупредить Ворона, чтобы пока не попадался на глаза отцу, – думаю я про себя, проваливаясь в сон. – Надеюсь, он заглянет завтра узнать о моём самочувствии». Однако верховный ведьмак не появляется ни завтра, ни послезавтра. Папа приходит ко мне каждый день, несколько раз забегает Лукреция, и даже Джиованни регулярно присылает мне милые записки, но Ворона всё нет и нет. «Неужели настолько занят? – хмурюсь я. – Или ему просто плевать на моё здоровье?» И даже когда меня отпускают из лечебницы домой, и меня по очереди навещают практически все родственники, знакомые и даже студенты, справляясь о моем самочувствии, от верховного ведьмака по-прежнему нет никаких вестей. «Может, с ним что-то случилось? – проносятся в голове тревожные мысли. – Да нет, об этом бы трубили на каждом углу… Но что тогда? Спасал меня, рискуя собственной жизнью, а теперь не появляется? Или он злится, что разоткровенничался со мной насчёт матери?» Наконец, устав от бесконечных догадок и терзаний, я не выдерживаю и как бы невзначай уточняю у отца: – Ну как, тебе удалось серьезно поговорить с Вороном, как ты собирался? – Нет, – сокрушённо качает он головой. – Буквально следующим утром после нашего с тобой разговора Ворону пришлось срочно уплыть в Мексику. – Уплыть? – переспрашиваю я. – Ну да, перемещаться на такое расстояние да ещё и над толщей воды крайне опасно… Представляю, в каком он был восторге: он же не признает ничего, кроме пространственных перемещений. – Лукреция рассказывала, что Ворон был просто в ярости, – улыбается отец, – хотел бы я на это посмотреть. Но выбора не было: он лучше всех разбирается в проклятиях ацтеков. – Там проснулось очередное проклятие? – невольно вздрагиваю я. – Я думаю, ничего серьезного, иначе они бы отправились туда всем Триумвиратом, – спокойно произносит отец. Я выдыхаю, чувствуя, как беспокойство потихоньку ослабевает. В конце концов, Ворон – сильнейший из ныне живущих ведьмаков, а проклятья, связанные с древними божествами, довольно примитивны и предсказуемы. Моя жизнь постепенно возвращается в привычное русло: я продолжаю преподавать и потихоньку налаживаю отношения с отцом. Пару раз в месяц к нам заходит Джиованни Калисто, и мне приходится сидеть в гостиной с милой улыбкой и иногда вставлять банальные реплики. От Ворона же по-прежнему нет никаких вестей. «Хоть бы письмо какое отправил, – в который раз злюсь я, – мол, жив-здоров, не переживай, скоро вернусь, с Лукрецией по болотам тебе прыгать не придётся». Проходит зима и половина весны. «Скоро лето, – размышляю я про себя, возвращаясь домой после очередного посещения библиотеки. – Можно было бы отправиться на практику, если кое-кто всё-таки вернётся: с Лукрецией и шагу не сделаю, хоть она и предлагала. Хватит и того, что профессор Калисто заходит к нам теперь практически каждую неделю». Вот и сейчас, не успев переступить порог дома, я слышу знакомый смех: они с отцом уже сидят в гостиной с чашками чая. – И стоило мне отвернуться, – с улыбкой рассказывает Джиованни, – как Паоло швырнул в колбу с ртутью своё фамильное золотое кольцо: сокурсники нашептали, что так оно будет лучше блестеть. – Амальгама, – мечтательно произносит отец, – мы тоже любили так развлекаться в юности… А вот и Эстер! Проходи, дочка, у Джиованни для тебя кое-что есть! «Только бы не какой-нибудь дорогой подарок или, упаси меня Геката, обручальное кольцо!» – проносится в голове, пока я лихорадочно пытаюсь натянуть на лицо улыбку. Профессор Калисто смущённо улыбается мне: – Рад встрече, Эстер! Вот, это адресовано Вам: привезли сегодня на дирижабле. Вас не было в академии, и я решил передать Вам это лично… Увидев знакомый символ на конверте, я буквально вырываю его из рук опешившего Джиованни и, сославшись на плохое самочувствие, убегаю в свою комнату. Там, вдали от любопытных глаз, я наконец могу развернуть упаковку и рассмотреть содержимое: странного вида книгу с красочными рисунками и небольшую записку. Я быстро пробегаю глазами по аккуратным ровным строчкам: «Нашли этот ацтекский кодекс под пирамидой Луны. Решил, что тебе будет интересно. Ворон P.S. Также прикладываю лист подорожника с образцом проклятия, над которым мы сейчас работаем. Ослабил, как мог, и наложил защитные чары, но всё равно будь осторожна. Очень любопытное, с таким ты наверняка не сталкивалась вживую». Я бережно открываю манускрипт: науатль я не знаю, но иллюстрации здесь достаточно подробные, чтобы понять, что это книга о проклятьях. Я перелистываю несколько страниц, с любопытством изучая картинки, изображающие процесс переноса проклятия с пострадавшего на специальную глиняную фигурку, которую потом сбрасывают в пропасть. А чуть далее описан обратный процесс: воздействия на человека через особый тотем с закрашенными глазами, который обмазывают чёрной глиной и сверху наносят кровью три ряда символов. Моя душа замирает от восторга, когда среди страниц я наконец нахожу почерневший и засохший листочек подорожника. Даже через охранное плетение я вижу насколько необычно его проклятие: растение не впитало его, а само стало источником порчи. «Знаменитое проклятье Тлальтекутли», – благоговейно выдыхаю я, осторожно откладывая подорожник в сторону, чтобы изучить его в более спокойном и сосредоточенном состоянии. Если бы год назад кто-то сказал мне, что я буду радоваться какому-то проклятому листочку, я бы покрутила пальцем у виска и посоветовала говорившему самому приложить к голове подорожник – для улучшения мозгового кровообращения. Но сейчас я готова прыгать и кружиться по комнате от счастья и благодарности, которые меня переполняют. Я аккуратно разглаживаю записку, чтобы положить её в манускрипт вместе с проклятьем, и вдруг замечаю вторую приписку, от которой моё сердце начинает биться ещё сильнее: «P.P.S. Надеюсь, к июлю вернусь. Тут безумно скучно без твоих дерзостей».