Оберег девяти трав

«Полынь тесно связана с Луной, и о её мощных защитных и очищающих свойствах знает каждый ведающий. Однако немногим известно, что эта трава способна вызывать вещие сны и размывать грань между мирами, а использование её со злыми намерениями чревато крайне печальными последствиями». КОЛДОВСКИЕ ТРАВЫ, ИХ СВОЙСТВА И СПОСОБЫ ПРИМЕНЕНИЯ А. Кроу

Моя магия вырывается из пальцев бесконтрольными пульсирующими узорами, разбегаясь по кладке, словно прожилки по листочку полыни. Но я не замечаю этой красоты, я не замечаю вообще ничего, ведь с уходом Ворона весь мой мир рассыпался и рухнул в бездну. «Хорошо хоть камень является прекрасным изолятором, и щит можно не накладывать», – тяжело дышу я, пытаясь взять под контроль свои собственные эмоции. Наконец мне это удаётся: к возвращению Лукреции на моём застывшем лице нет ни следа слёз, полог тишины развеян, мысли о ведьмаке надёжно заблокированы, и я думаю лишь о Тадеуше и долгожданной встрече с ним. А когда после недолгого путешествия сквозь портал я с замиранием сердца захожу в лабораторию Ковена и вижу родное лицо, всё остальное становится действительно неважным. – Тадди, – пищу я, бросаясь к брату, – это правда, ты жив! Хвала Триаде, хвала Гекате, Тадди, о Тадди!!! – Колючка, – радостно смеётся Тадеуш, крепко прижимая меня к себе, – наконец-то, я так соскучился по тебе, моя неугомонная сестрёнка! Мне рассказывали о твоих успехах и даже показывали тебя в зеркале мыслезнания, но я так хотел увидеть тебя вживую, обнять, сказать, что я люблю и горжусь тобой! – Я тоже люблю тебя, Тадди, – шепчу я слова, что столько раз повторяла в пустоту бессонными ночами, – мне так жаль, что я ничего не почувствовала, что не нашла тебя раньше, не освободила из этой тюрьмы… – Да какая тюрьма? – хохочет Тадеуш. – Ты лучше погляди сюда! Он с энтузиазмом тащит меня к столу и сдёргивает плотную тёмную ткань, открывая взгляду веточки полыни, на которых покоится серебристый игольчатый кристалл с аккуратной ровной дырочкой по центру. – Только не говори, – поражённо выдыхаю я, – что это естественное отверстие и тебе удалось вырастить кристалл-боглаз… Брат театрально опускает ресницы вниз, и я снова стискиваю его в восторженных объятиях. – Тадди, какой же ты у меня молодец, – восхищённо верещу я, – это же раньше никому не удавалось… Камней таких полно, но кристаллы… – Это второй, – скромно замечает Тадеуш, возвращая покров на место, чтобы уберечь своё творение от света, подавляющего его рост. – Первый я подарил Вивьен… – Надеюсь, она поцеловала тебя за это? – подмигиваю я, намекая на популярное английское поверье: одариваемый должен поцеловать того, кто подарил боглаз, чтобы амулет принёс удачу и здоровье. – Поцеловала, – отводит глаза брат, краснея так сильно, что я сразу понимаю в чём дело и набрасываюсь на него с утроенным энтузиазмом. – Так-так, а теперь поподробнее, что у вас с Вив? – Они собираются пожениться на Йоль, – отвечает за Тадди не менее родной голос, и я сразу оказываюсь в объятиях отца. – С возвращением, дочка, – ласково улыбается Александр Кроу, не сдерживая слёз радости. – Как видишь, Тадеуш добровольно планирует связать себя узами брака, поэтому, если твоё решение выйти за Джиованни было продиктовано лишь чувством долга… – Нет-нет, – поспешно выпаливаю я, не давая себе возможности передумать, – можем даже устроить двойную свадьбу на Йоль, было бы здорово… Так, стоп, ты уже знаешь? – Об этом уже все знают, – хмыкает отец. – Если хочешь оповестить о чём-то всю Венецию, есть только два способа: громко крикнуть об этом с колокольни собора Святого Марка или же рассказать обо всём Лукреции. Второй способ на порядок надёжнее. Я так рада, что наша семья воссоединилась, и, не отрывая глаз от Тадди, до позднего вечера слушаю его щебетание. Оживлённо жестикулируя, брат с удовольствием рассказывает, как занялся исследованиями, как надеется восстановить магию Вивьен с помощью окуренных полынью кристаллов-боглазов, благодаря их уникальному резонансу, как сделал ей предложение, подарив тот самый первый образец… «Хоть у кого-то отношения напоминают волшебную сказку о прекрасном принце и спасённой им принцессе», – грустно размышляю я, и Тадеуш моментально замечает изменения в моём настроении. – Прости, Колючка, я совсем тебя заболтал! – спохватывается брат. – Ты, наверное, хочешь отдохнуть, перенести тебя в наш семейный особняк? Или лучше в академию, чтобы ты могла повидаться со своим женихом? С помощью энергии кристаллов я смогу переместить тебя, куда скажешь! «Играть, так до конца», – мрачно думаю я, соглашаясь на возвращение в альма-матер. Моя комната в академии ничуть не изменилась за это время – ночевать в ней я не очень люблю, но отступать уже поздно. Я устало подхожу к зеркалу, чтобы переодеться, машинально стряхиваю с рамы засохшую веточку полыни и замираю, заметив на щеке след от ветки, которая хлестнула меня сегодня утром. «Вот и у меня теперь есть шрам на лице, пусть и ненадолго», – мелькает непрошенная мысль, обрушивая на меня водопад воспоминаний, от которых я так старалась отгородиться, и я сползаю на пол, задыхаясь от боли и безысходности. Я бы всё отдала сейчас, чтобы просто провалиться в сон, в любой, даже самый страшный огненный кошмар, и гореть на костре всю ночь. Но сон не идёт, а слёзы всё текут и текут из глаз, и сердце сжимает едкое, как полынь, отчаяние… Когда Джиованни открывает дверь своей комнаты на мой лихорадочный стук и видит моё опухшее от рыданий лицо, он сначала замирает на месте, а затем начинает суетливо метаться вокруг меня: усаживает на стул, предлагает стакан воды и стопку бумажных платочков, проверяет моё состояние заклятием… – Ничего страшного, – торопливо поясняю я, – просто мучают кошмары, и я пришла попросить зелье Туту… – Да, Эстер, конечно, я сейчас, – бормочет профессор алхимии и бросается к шкафу, суматошно выдвигая ящики. – Вот, нашёл, – наконец возвращается ко мне мужчина, протягивая ядовито-зелёный пузырёк. – Я усовершенствовал снотворное, добавив туда полынь – вкус стал хуже, но зато никаких побочных эффектов, можно принимать хоть каждый день. – Спасибо тебе, – от души благодарю Джиованни я и робко уточняю. – Ты не против, если мы будем обращаться друг к другу на «ты», учитывая обстоятельства и нашу скорую свадьбу? – Разумеется, Эстер, и я буду безмерно счастлив назвать Вас, то есть тебя, своей женой, – смущённо кивает профессор и неловко добавляет, – но ты же не любишь меня… – Я обязательно полюблю тебя, вот увидишь, – обещаю я, искренне веря, что это возможно, – ты самый чудесный мужчина на свете! Мне просто нужно немного времени… – У тебя будет всё время мира! – пылко произносит Джиованни и сжимает мои пальцы с такой нежностью и трепетом, что мне становится тошно от себя и того, что я делаю. – Если хочешь, ты можешь остаться на ночь здесь, и я прослежу, чтобы тебя больше не тревожили кошмары. – С удовольствием, – вымученно улыбаюсь я, до дна выпивая протянутый пузырёк. Привкуса полыни я не чувствую: наверное, даже ей не под силу перебить ту горечь, которая затопила моё сердце до краёв. Я устало опускаюсь на кровать, а мужчина садится рядом и осторожно берёт меня за руку. – Джиованни, какой же ты замечательный, – шепчу я, благодарно стискивая его пальцы. «Но ты – не он», – проносится в голове обречённая мысль, когда я понимаю, что неосознанно пытаюсь найти в этом молодом профессоре черты Ворона. В конце концов они же родственники, хоть и дальние, и зацепившись за знакомую чёрточку, я бы, возможно, смогла почувствовать к своему жениху хоть что-то сильнее дружеской привязанности… Но глаза у Джиованни темнее, улыбка мягче, а нос чуть шире, и эти губы никогда не будут целовать меня так, как целовал верховный ведьмак, и от нашего соприкосновения пальцев не пробегут мурашки переплетающихся потоков магии… – Спокойной ночи, – дрожащим голосом желаю я, отворачиваясь к стене, чтобы скрыть подступающие к глазам слёзы и закушенную до крови губу. – Пусть Геката оберегает твои сны, Эстер, – ласково отвечает профессор и сидит рядом со мной, нежно поглаживая моё предплечье до тех пор, пока его снадобье не утаскивает меня в чёрную пустоту без сновидений. А затем начинаются серые однообразные дни, которые я старательно заполняю работой, исследованиями древних фолиантов с отцом, визитами в лабораторию к Тадди, прогулками с Джиованни, практическими занятиями со студентами – чем угодно, только бы не оставаться наедине с собой. Снотворное снадобье и вечный вкус полыни на губах становятся моими верными спутниками, помогая соединять дни в неделю, а недели в месяц. Корвус больше не появляется в моей жизни, а письма с символом вороного крыла, которые несколько раз возникали у меня на кровати, я развеивала в пепел не читая, и только моя подушка, пропитанная солью до краев, знает, чего мне это стоило… А в первых числах октября приходит тревожное сообщение: Святой Престол и Триумвират Ковена созывают экстренный совет, на котором обязаны присутствовать мы с Джиованни. – Ордену Первозданного стало известно о некоем древнем пророчестве, касающемся конца света, – неохотно поясняет Лукреция, когда я спешу к ней с расспросами. – Прости, дорогая, детали мне пока неизвестны, но они почему-то считают, что это как-то связано с вашей предстоящей свадьбой. Поэтому хватай под руку своего суженого и мчись в кампанилу собора Святого Марка, встречаемся там. Когда мы с профессором спешно вбегаем на верхнюю площадку колокольни, все остальные уже в сборе. Но меня не привлекает ни роскошный вид Венеции, ни вычурные статуи и барельефы, ни сам верховный первосвященник Франциск Первый в белоснежной ризе с золотым поясом – я не замечаю никого и ничего, кроме чёрной фигуры, застывшей у северной балюстрады. Ворон не глядит в мою сторону, созерцая город, раскинувшийся у него под ногами, но я всё равно поспешно отвожу взгляд и судорожно выдыхаю, нервно теребя вплетённый в волосы оберег из полыни. – Всё будет хорошо, – уверенно шепчет мне Джиованни, по-своему истолковав моё волнение, – они не посмеют отменить нашу свадьбу из-за какого-то глупого пророчества. – Твои слова бы Гекате в уши, – поспешно отвечаю я, совершенно не уверенная в том, какой исход меня устроит больше, но тут встаёт Франциск, и всё внимание сразу же обращается на него. Взволнованным голосом первосвященник рассказывает нам, что одному из святых отцов Ордена открылось страшное пророчество: союз двух древних родов закончится катастрофой для нашего мира, ведь мне суждено произвести на свет чудовище, которое уничтожит всё живое. Я невольно вздрагиваю, и листочек полыни под моими дрожащими пальцами рассыпается в пыль, но тут вперёд выступает Лукреция. – Мы ценим эти предостережения, Ваше Святейшество, – вежливо произносит верховная ведьма, – однако почему Вы так уверены, что это пророчество правдиво и, что ещё более важно, речь в нём идёт именно о союзе Эстер Кроу и Джиованни Калисто? Множество могучих родов ведёт своё происхождение от самой древности… – Но только в семействе Калисто была проклятая ведьма, имя которой вы вычеркнули из своей истории, – спокойно поясняет Франциск, поворачиваясь к ней, – а род Кроу славится сильными ведающими, способными побороть любое проклятие. Всё это было в пророчестве, и ещё в нём упоминается великий праздник, который соединит два сердца, а свадебная церемония будет проходить как раз во время Йоля. – А откуда Вам стало известно об этом пророчестве? – с сомнением переспрашивает Белогор. – Можем ли мы доверять его источнику? – Источник его, – надменно отвечает высокий голос, – сам Первозданный, наш небесный заступник, отдавший жизнь за неразумных детей своих. «Ну конечно, – мысленно шиплю я, с ненавистью глядя на высокую фигуру, вышедшую в самый центр. – Так и знала, что без тебя тут не обошлось, святой отец Бартоломью!» Он почти не изменился с момента нашей последней встречи, только черты жёсткого ястребиного профиля ещё больше заострились да тени под глазами стали намного глубже. «Неужели кровь невинных, ставших жертвами твоих фанатичных проповедей, по-прежнему не даёт тебе уснуть, – злорадствую я, – и чтение страницы задом наперёд не помогает? Эх, знала бы я, кто передо мной, во время той памятной встречи в соборе, посоветовала бы тебе ежедневно принимать ударную дозу полыни с бузиной вместо перекладывания подушек: и полной луны бы не прошло, как ты бы отправился прямиком к своему драгоценному Первозданному!» Но святой отец не слышит моих ядовитых мыслей и продолжает свою напыщенную речь: – Прошлой ночью он снизошёл ко мне, недостойному сыну своему, и явил мне видение: ведьма и ведьмак, что стоят пред нами, принесут погибель нам и всему миру, созданному божественной дланью… – Итак, – бесцеремонно перебивает его Лукреция, – Вы утверждаете, что Вам было видение о некоем древнем пророчестве, согласно которому союз родов Кроу и Калисто станет концом нашего мира? Звучит, мягко говоря, неправдоподобно… – Ворон, – неожиданно подаёт голос Франциск, и я невольно вздрагиваю, услышав имя, которое так старательно пытаюсь изгнать из своего сердца и своих мыслей, – а Вы что думаете по этому поводу? Вы старше всех нас вместе взятых, знаете ли Вы что-нибудь о подобном пророчестве? «Разумеется, сейчас он подтвердит эту чушь, чтобы разлучить меня с Джиованни», – хмурюсь я, с хрустом ломая очередную веточку полыни буквально за секунду до того, как ведьмак медленно качает головой. – Нет, Ваше Святейшество, – твёрдо отвечает Корвус, – о подобном я слышу впервые. И, с Вашего позволения, хотел бы напомнить, что большинство известных нам предсказаний в итоге не сбывались. Например, принцесса, дитя Кровавой Луны, которую Вы лично спасли от смерти, не стала в итоге деспотичным тираном, как предсказывало пророчество. – Изабелла Милосердная, – задумчиво произносит первосвященник, – я не встречал человека мягче и благочестивее… Хоть она и появилась на свет во время кровавого лунного затмения, но стала прекрасной королевой, которая привела свою страну к миру и процветанию без каких-либо жертв… – Исключения лишь подтверждают правило! – яростно протестует Бартоломью. – Разве не предупреждал нас Первозданный о появлении салемских ведьм, рождённых под чёрным солнцем? Но мы не вняли его гласу и жестоко поплатились: сколько невинных душ погубили эти исчадия ада? – Неизвестно, стали ли бы они такими, если бы не всеобщая травля и гонения, которым они подвергались с детства, – неожиданно вступает в разговор незнакомый мне седой священник. – И имеем ли мы право разрушать союз двух любящих сердец, основываясь лишь на туманном предсказании? Разве это угодно Ему? По залу расползается согласный шёпот: многие припоминают и другие известные случаи, когда пророчества не сбывались или когда из-за лживых предсказаний страдали невинные. Святой отец Бартоломью хмурится всё сильнее, но мне всё равно: я не могу оторвать взгляд от неподвижной фигуры, снова склонившейся над балюстрадой, и пытаюсь понять, почему Ворон так поступил. «Он мог и не подтверждать прямо, – лихорадочно размышляю я, кроша очередную веточку полыни, – достаточно было бы туманного намёка, что такое в принципе возможно, и обсуждение пошло бы в другом ключе. Почему же он этого не сделал? Смирился? Или… разлюбил?» – Довольно! – наконец не выдерживает Бартоломью. – Я вижу, к чему всё идёт: вы все слепы и не хотите следовать воле Первозданного. Ну что же, я сам стану светочем, который поведёт тех, чья вера крепка, на спасение нашего мира! – Не богохульствуй! – увещевает его верховный первосвященник, но святой отец никак не реагирует и устремляется вниз по лестнице. – Пусть идёт, – властно останавливает Франциск тех, кто бросается в погоню за Бартоломью, – он остынет, одумается и вернётся в лоно Ордена. «Ой ли? – с сомнением хмыкаю я, всё больше утверждаясь в мысли, что именно этот святой отец стал идейным вдохновителем ритуалов по лишению нас магических сил, как я изначально и предполагала. – Скорее, организует очередной поход против ведающих… Ведь те фанатики тоже твердили о том, что ведьмы, якобы, хотят испепелить весь мир, а Тадди недавно пояснил мне, что набор букв из его дневника, расшифрованных мной как «про… чистота», на самом деле означает «пророчество», туманный миф о конце света в магическом пламени. Все сходится: получается, Бартоломью каким-то образом удалось скрыть свою причастность к тем кровавым ритуалам даже от кристаллов и заклятий... Интересно, он сознательно утаивал детали пророчества до сегодняшнего дня или его полный смысл открылся святому отцу недавно, а до этого его посещали лишь туманные видения о ведьмах, повергающих мир в хаос?» За этими размышлениями я не сразу понимаю, что верховный первосвященник обращается к нам, и успеваю услышать лишь конец фразы: – … наше благословение, но возможно к ним стоит приставить охрану? К великому сожалению, если слух о проклятии разойдётся, неокрепшие умы могут превратно истолковать его и решиться на действия, противные Первозданному. – Я буду находиться в академии круглосуточно и лично позабочусь о безопасности синьорины Кроу и синьора Калисто, – неожиданно произносит Ворон, поворачиваясь к Франциску, и я поражённо замираю на месте, выпуская из пальцев изломанное полынное крошево. – На этом совет объявляю завершённым, – благосклонно кивает первосвященник. – А мы с братьями по Престолу завтра же отправимся по городам и весям, чтобы нести истинное слово Первозданного и пресечь возможную смуту. «Всё-таки вы тоже не верите, что Бартоломью будет сидеть сложа руки, – мрачно думаю я, старательно отводя взгляд от приближающегося к нам верховного ведьмака. – Но неужели этот ненормальный фанатик действительно решится на открытое противостояние и с Орденом, и с Ковеном одновременно? Год назад Святой Престол жестоко покарал всех причастных, кроме него, когда узнал о кровавом заговоре, но в этот раз отвертеться ему вряд ли удастся!» – Я перемещу вас в академию, – неожиданно сообщает Корвус, глядя мимо меня на Джиованни. – Я, конечно, не думаю, что Бартоломью будет действовать сразу, но лучше не рисковать. И постарайтесь пока не выходить на улицу, там может быть небезопасно… – Собираетесь изолировать меня и моего будущего супруга, синьор Ворон, как когда-то заперли Тадеуша? – ядовито спрашиваю я, не выдержав напряжения от его присутствия. – Тогда могли бы просто сказать, что пророчество существует: свадьбу бы отменили и нам не пришлось бы прятаться! – Не мог… Во-первых, это не помогло бы: Бартоломью всё равно попытался бы избавиться от вас на всякий случай. А во-вторых, я действительно не слышал ни о чём подобном ранее, – медленно отвечает верховный ведьмак, по-прежнему глядя в сторону, а затем добавляет так тихо, что его слышу только я. – Я больше никогда не буду врать тебе, Эстер… Эти слова и его надломленный голос заставляют осколки, которые я с трудом слепила в некое подобие сердца, снова рассыпаться колючей пылью вместе с моим амулетом из полыни. Я исступлённо впиваюсь в пальцы Джиованни, чтобы удержаться за него и не броситься Ворону на шею, наплевав на гордость, этикет, окружающих и чувства своего жениха. – Мы будем крайне благодарны Вам за перемещение, верховный ведьмак, – вежливо улыбается Джиованни и ободряюще сжимает мою руку, заметив моё смятение. «Не разлюбил», – болезненно-радостно ёкает сердце, когда Корвус вздрагивает, глядя на наши переплетённые пальцы, а затем отчаянным пасом выбрасывает вокруг чернильную тьму, перемещая нас троих в академию. Следующие две недели, которые я безвылазно провожу в альма-матер, превращаются в изощрённую пытку. Я не знаю, кого я раню больше, себя или Ворона, своими отчаянными попытками задеть верховного ведьмака посильнее. Возможно, мне стало бы чуточку легче, если бы Корвус хоть как-то попытался ударить меня в ответ, словом или флиртом с миловидными студентками, которые кружат вокруг него влюблёнными стайками, а не наблюдал с молчаливой обречённостью, как мы мило воркуем с Джиованни и каждый вечер скрываемся с профессором за дверью его комнаты. А может, наоборот, стало бы ещё тяжелее… Я не знаю ничего, кроме того, что снотворное с полынью уже почти не помогает, и от прикосновения к Джиованни я чувствую лишь безысходность, и никак не могу заставить себя хотя бы поцеловать его в щёку, не говоря о чём-то большем. Мой жених постоянно настаивает, чтобы в целях безопасности я ночевала у него, и галантно уступает свою кровать, устраиваясь на диване. Джиованни держится тактично, списывая мои странности на волнение перед предстоящей свадьбой, а вот Тадди, перебравшийся в лабораторию академии, чтобы поддержать меня во время моей вынужденной изоляции, наблюдает за мной с явным беспокойством. В конце концов мы же близнецы и чувствуем друг друга, и от Тадеуша не укрылись ни обречённый взгляд, с которым я смотрю на них с Вивьен, когда она забегает нас навестить, ни мои беспричинные вспышки гнева… Последний раз от меня досталось пучком полыни бедному Адриану, который заглянул меня проведать и, чтобы развеять мою скуку, на свою голову начал декламировать новую балладу: – Зелень листьев кострами истаяла, Догорело солнце закатами, Мы любили друг друга неправильно И расстались с тобой не по правилам… – Ты стала совсем бледной, девочка моя, – беспокойно замечает Лукреция во время очередного визита в академию, внимательно оглядев меня с ног до головы. – Я сижу тут взаперти уже полмесяца, без солнца и свежего воздуха, – неловко отмахиваюсь я с кривой улыбкой. – Всё скоро изменится, – заговорщицки понижает голос верховная ведьма, – ты слышала о Вселенском соборе в Риме? Я недоумённо качаю головой, и Лукреция с энтузиазмом продолжает: – Франциск намекнул мне по секрету, что они больше не намерены терпеть самовольство Бартоломью и его гневные проповеди, направленные против вас с Джиованни, и на этом соборе святого отца и его сторонников официально отлучат от Ордена Первозданного. Сначала об этом планировали объявить в Венеции, но побоялись спровоцировать конфликт: здесь слишком много ведающих… – Разумное решение, – рассеянно киваю я, пытаясь выдавить из себя хоть каплю радости от того, что скоро присмотр Ворона нам не понадобится: мне тягостно молчаливое присутствие верховного ведьмака, но не видеть его вообще – от одной мысли об этом становится ещё тяжелее. Лукреция ободряюще треплет меня по плечу, резко замирает, словно прислушиваясь к ощущениям, а затем расплывается в счастливой улыбке. – Так что поменьше волнуйся, дорогая, – подмигивает мне ведьма с понимающей улыбкой, – тебе вредно. Ошарашенная её странным поведением и противоречивой новостью о Соборе, я отстранённо наблюдаю, как Лукреция подлетает к Ворону и начинает что-то шептать ему на ухо, воодушевлённо размахивая руками. Слов мне не разобрать, но ведьмак вздрагивает, словно от удара, и я вижу, как белеют костяшки его пальцев, которыми он намертво впивается в столешницу. «Неужели он тоже не рад скорому расставанию, несмотря ни на что?» – мелькает в голове отчаянная мысль, и, словно в ответ на царящее в моей душе смятение, здание сотрясает мелкая дрожь. Удивлённые перешёптывания, звон упавших предметов и шелест крошащихся листьев полыни, вибрирующий под ногами пол – а затем резкий грохот, как будто рухнули лунные чертоги Гекаты, и чей-то отчаянный крик: – О Триада! Магический барьер… Он разрушен! – Как такое возможно?! – ошарашенно шепчу я, подбегая к окну, и замираю, не веря собственным глазам: толпа людей с факелами подходит всё ближе к академии. Оцепенев от ужаса, я, не отрываясь, смотрю на то, как огненные ручейки стекаются по венецианским переулкам к площади Святого Марка, превращаясь в пылающее гневом море, которое грозным валом накатывает на альма-матер, окружая нас горящим кольцом. А ведёт их, разумеется, святой отец Бартоломью: его волосы, всегда собранные в аккуратный хвост, теперь рассыпались по плечам белым саваном, а рот искривлен гневным криком. И мне даже не нужно слышать его и ревущую толпу, я и так прекрасно знаю, что они вопят: – Вспомним дела отцов наших и да последуем праведному пути! Избавим мир от хаоса! – Ведьмам – костёр! Они язва на теле нашего мира, они противны Первозданному! – Пусть огонь яростный снизойдёт на отродий дьявола и очистит их грехи в пепел! Паника растекается по залу вязкой патокой, грозя затянуть за собой всех, и то тут, то там раздаются испуганные возгласы: – Магия не работает: я пытался отправить заклинание Сообщения, но безрезультатно… – Порталы заблокированы, а нижние коридоры академии затоплены, нам не выбраться отсюда! – О Геката, мать-заступница, не оставь детей своих… Неприятное голубоватое пламя факелов напоминает мне ритуальные костры, только намного мощнее: огня здесь много, слишком много, и он не только блокирует нашу магию, но и словно высасывает её. Похоже, Бартоломью удалось каким-то образом усилить очищающее пламя, в очередной раз повернув его против ведающих, и теперь этот огонь способен разрушать даже защитные заклятья и барьеры… – Колючка, отойди от окна, это может быть опасно, – вырывает меня из оцепенения голос брата, а затем его уверенная рука оттаскивает меня в центр зала. – Это безумие, – раздается рядом голос, который я по-прежнему узнаю из тысячи, как бы ни хотела забыть, – лучше переждать за стенами академии… – При всём уважении, верховный ведьмак, – вежливо, но твёрдо перебивает Ворона Джиованни, – это не поможет. Нам нужно выиграть не менее получаса, и то если в самом городе магия и порталы работают и Святому Престолу уже сообщили о том, что здесь происходит, только им под силу образумить этих фанатиков… – Но спускаться вниз – форменное самоубийство! – горячится Корвус. – Толпа не станет тебя слушать, а просто разорвёт на части! – Они увидят, что я такой же человек из плоти и крови, как и они, – уверенно отвечает профессор, – а не чудовище, которым меня описывает святой отец Бартоломью. И выбора у нас нет: отсидеться в академии не получится, Врата Триады тоже скоро разрушатся, как магический барьер и Ваша маска… «Конечно, защитные плетения Ворона тоже распались, удивительно, что ворота академии ещё держатся», – прикусываю губу я, безумно жалея, что верховный ведьмак стоит ко мне спиной и я не могу снова увидеть его без маски. Корвус рефлекторно подносит руки к лицу, замирает и обречённо выдыхает: – Ты прав. Конечно, защита Врат Триады гораздо мощнее моей, но долго им не продержаться, если даже магический барьер не сумел устоять… Спустимся вниз и попробуем замедлить распад охранных заклятий. Жаль, что портал в подпространство, где хранятся запасы трав, без магии не открыть… – У меня в комнате есть немного сухой полыни, – воодушевлённо машет руками Джиованни, – окурим ей главный вход, может, она нейтрализует то, что блокирует нашу магию! – А я принесу свои кристаллы, – мягко вклинивается в разговор Тадеуш, – они способны удерживать энергию и не дадут ей утекать из плетений слишком быстро. Мой брат и жених стремительно срываются с места, а я остаюсь стоять, прожигая взглядом безмолвную спину Ворона. Перед глазами мелькают ужасные картины: Врата Триады рушатся, и обезумевшая от гнева и ненависти толпа врывается внутрь, набрасываясь на Тадди, Джиованни, Корвуса – и из моей груди вырывается тихий всхлип. – Тадеуш останется здесь, – мягко произносит верховный ведьмак, лишь слегка повернув ко мне голову, – и с Джиованни всё будет в порядке, обещаю. – А с тобой?! – испуганной птицей срывается с губ непрошенный вопрос до того, как я успеваю закрыть рот рукой. – Какая разница, – равнодушно пожимает плечами Ворон. – Если вдруг что-то случится, можешь принести на мою могилу букет полыни, если захочешь… – Решил быть похороненным как обычный человек? – выпаливаю я первое, что пришло мне в голову, ошарашенная обречённостью в его голосе, и с ужасом понимаю, что Корвус действительно хочет умереть. – Лучше гнить в земле, чем смотреть из чертогов Гекаты, как ты с ним… – глухо начинает верховный ведьмак, а затем обрывает себя. – Прощай, Эстер, прости меня за всё и прощай… Ворон уверенно делает шаг вперёд к Джиованни и Тадеушу, которые спешат навстречу с увесистыми свертками наперевес, когда мои пальцы яростно смыкаются на его запястье, и резким движением я разворачиваю мужчину к себе. Это выходит спонтанно, и я не знаю, что я собираюсь сделать: ударить, накричать, впиться в губы злым поцелуем – просто не хочу, чтобы Корвус уходил вот так. Но все мысли разом вылетают из моей головы, когда я вижу лицо ведьмака: бледное, отчаявшееся… и без какого-либо следа на щеке. «Проклятие спало, теперь он действительно может умереть», – с ужасом понимаю я, а затем мои ноги подкашиваются, и уже привычная темнота с радостью принимает меня в свои голодные объятия.