Жанна Ворлеанская

      Одиночество и шато казались несовместимыми. В замке никогда не прекращалась возня: где-то на улице стучали молотки слесарей, мастеривших что-то для хозяйственных нужд, в коридорах чётками натирали мраморные полы целые отряды горничных, слышался скрип от мытья окон.       Наверняка кухарки уже готовили обед, а лакеи занимались сервировкой, звеня керамическими тарелками и серебряными приборами. Интересно, скольких слуг мадам Буле отправила в деревню за продуктами для будущего ужина? Еда в поместье была всегда, но вот молоко и прочее скоропортящееся экономка требовала привозить самое свежее.       А чем занимались конюхи? Может быть, расчёсывали гривы или кормили лошадей. А вдруг отец уже пригласил кого-то на конную прогулку, и самых спокойных кобыл уже готовили для гостя?       И всё же посреди этой бьющей ключом жизни Жанна осталась совершенно одна. В попытках скоротать время она попробовала прочесть хоть несколько глав книги, которую оставил на подлокотнике Анри. Как назло, это был трактат по истории.       В своей нелюбви к науке Жанна вновь смогла убедиться, уже четвёртый час безуспешно пытаясь прочесть первую страницу работы Шарля Монтескьё «Размышления о причинах величия и падения римлян». Анри остановился где-то в самой середине, на восемнадцатой главе, коротко озаглавленной «Август». Его сестра учтиво заложила шёлковую закладку и принялась читать с самого начала. «Когда мы думаем о начале Рима, то не следует представлять себе, что он имел вид современного города», — снова и снова перечитывала она одну и ту же строку.       Наконец, смирившись с невозможностью прикоснуться через труды Монтескьё к античной истории великого Рима, Жанна раскрыла сочинение просветителя на той же восемнадцатой главе, вновь положила книгу также на подлокотник, а сама спустилась на первый ярус библиотеки и направилась к определённому шкафу. Взяв неприглядный томик, она вышла в сад шато, чтобы насладиться в очередной раз любимым романом под лучами весеннего солнца.       Шумели чуть слышно дубы, напевали что-то на известном только им языке птицы, в небольшом пруду плескалась вода — коль братья оставили её в одиночестве, почему бы действительно не отстраниться от обитателей замка?       В такой обстановке читать было приятнее и удобнее, чем даже в самом мягком кресле самого тихого читального зала. Она наслаждалась беллетристикой, которой сполна компенсировала неосведомлённость в науках. Именно так, сидя в тени деревьев, она познакомилась с любимым своим сочинением «Опасные связи».       Эта история была впервые прочитана Жанной ещё пять лет назад, когда мадам Буле, осознавая невозможность обучить воспитанницу учебным дисциплинам, имеющим хоть небольшое отношение к науке, посоветовала ей начать читать. С тех пор вновь и вновь та перелистывала страницы полюбившегося романа, будто бы впервые в жизни открывая его. Вновь и вновь она сопереживала хрупкой и по-своему несчастной Сесиль де Воланж, вновь и вновь проклинала интриганку маркизу де Монерей, вновь и вновь ненавидела виконта де Вальмона.       — Юная герцогиня изволила посетить любимый с детства сад чтения ради? Я никогда не скрывал своего восхищения вами и вашим столь искренним стремлением обучаться, — раздался над склонившей над книгой голову Жанной хриплый мужской старческий голос.       Этот голос всегда с самого рождения Жанны читал молитвы и проповеди, — к ней подошёл пожилой уже капеллан-аббат Гастон Леспуар. Этого человека никто не помнил молодым — для Жанны с самого рождения он всегда был глубоким, морщинистым, сгорбленным, стариком, опиравшимся на именную трость, подаренную герцогом в честь одного из юбилеев. Быть может, даже дед Жанны никогда не имел возможности увидеть своего капеллана молодым.       — Я очень рада увидеть вас, монсеньор. С этой фразы начинается каждая наша встреча, — сказала с улыбкой Жанна, смотря в его глаза.       — Ох, я вовсе не «монсеньор», мадемуазель. И пусть я не епископ, всё же имею проницательность замечать в вас прекрасное. Когда-то я наблюдал за взрослением герцога и его сестры — вы абсолютная им противоположность.       Он прожил очень долгую жизнь, видел и деда Жанны, которого не суждено было застать ей самой, крестил её отца, ему же во многом принадлежит заслуга в том, что готическая замковая капелла осталась таковой, а не была снесена или перестроена.       — Можете мне не верить, аббат, но я только что произнесла все ваши слова про себя. Не подумайте, что я считаю это чем-то плохим. Есть то, что следовало бы оставлять неизменным.       — И я абсолютно с вами согласен, некоторые вещи просто обязаны оставаться такими, какими они являются. Наши пращуры вовсе не были глупцами. Их порядок стоит уже столетия, и наше ремесло состоит в его сохранении.       Аббат оглянулся и приблизился к Жанне.       — Жаль лишь, что человек за свой недолгий век вынужденно меняется. Вы расцветаете с каждым годом всё ярче, а я всё больше похожу на так любимые мной финики…       Аббат Леспуар вовсе не был лишён чувства юмора, и даже всячески поощрял шутки, позволяя говорить в свой адрес многие с первого взгляда обидные вещи. Жанна никогда сама не подшучивала над капелланом и не понимала его стремления высмеять самого себя, а потому, как и всегда, кротко улыбнулась.       — Может ли столь скромный служитель узнать, чем увлечена этим днём юная аристократка?       Жанна смутилась. Она знала с точностью до слова, что скажет ей священник об увлечении, но всё равно прикрыла книгу, показав ему обложку.       — Вновь взялись перечитывать этот вздор, юная герцогиня? Позвольте старику присесть, иначе он тут же рухнет прямо у ваших ног без чувств, не выдержав чтения подобного… вздора, — повторяясь, пробубнил согнувшийся над книгой почтенный старик в чёрной рясе.       Вся фигура пожилого аббата олицетворяла католическую церковь: почтенный старик с удивительно богатой тростью, в аристократическом напудренном парике и маленьких очках.              — Святой отец, я знаю, что вы скажете мне, и всё же считаю, что герои в этом произведении наимилейшие.       — Разумеется, мадемуазель принадлежит к поколению, которому чужды раздумья о корне проблемы, поиски смысла бытия. Вы удивительнейшие из людей — ища выгоды и забавы, вы презираете предков и существующий уклад. Клянусь, на чём прикажете — это всё закончится ужасными событиями…       — Откуда знать нам, что подготовила судьба?       — Как бы ни восхищался я вами, вы ещё не так мудры, как мне бы того хотелось. Всё готовит нам Провидение, всё по его воле происходит…       — А Провидение против нас?       — Ох, мадемуазель, пути Господа неисповедимы. То, что Он готовит нам, нельзя называть ни добром, ни злом. Оно есть благодать, которую мы, как истинные детища своего Творца, должны принимать с трепетом в душе, пусть Он пошлёт нам даже наказание.       — И что же? Господь будет наказывать меня за чтение одной-единственной книги?       — А вы от скромности не умрёте… — лукаво улыбнулся священник.       Жанна как-то смущённо опустила взгляд.       — Что же, у Господа нет других забот, кроме как карать вас за каждый пустяк? Когда-нибудь случится нечто, чем расплатимся за содеянное мы все, и молитесь, моё дитя, чтобы чтение этой злосчастной книжонки осталось единственным долгом перед Ним.       Разговор из радостного и приветливого грозился перерасти в нотации о неверности суждений молодого поколения и рассказ о Страшном суде. Казалось, что за прошедшее время у него накопилось слишком много идей и жалоб, и наконец-то за полгода подвернулась возможность выговориться.       Беседу прервала появившаяся горничная Мадлен.       — Господин аббат, святой отец, вас разыскивает герцогиня, — неожиданно протараторила она, чем даже сумела напугать старика.       — Герцогиня, вероятно, вновь желает обсудить псалмы… — пробубнил тот и поспешил удалиться, ловко и быстро переставляя трость.