В глазах бериллового моря

– Ну же, придумай что-нибудь! Божество, кажется, в неистовом восторге, пока Хоши с трудом сглатывает слезы. Её руки закованы стальными цепями, как у пленных в тюрьме. И металл горячий, почти плавится по запястьям, но недостаточно горячий, чтобы быстро прожечь кожу – сначала казалось, что он едва ли тёплый, но руки жгло, и жгло, и теперь Хоши поняла, что это пытка. Чем медленней, тем болезненней и мучительней. Уже почти хочется плакать. – Давай, Хоши, дай мне имя! Это очень старое поверье, хотя, точнее, даже психологический фактор, особенно известный в городке Хоши – когда ты даёшь человеку имя, ты негласно связываешь его жизнь со своей. Показатель привязанности, невидимое клеймо, дающее понять, кто ты и кто подарил тебе жизнь. Бог же никому не принадлежит. По представлению Хоши, нельзя было простым смертным нарекать своими смертными именами бессмертную сущность, у которой, похоже, этих имён могли быть сотни, тысячи, миллионы и миллиарды. Хоши с её дурацким именем – крошечная звезда, невзрачное пятно в бесконечной вселенной, судьбе её новой госпожи. Божество может давать имя своей жертве. А жертва Божеству… Про-ти-во-ре-чи-е. Такой была вся она. – Поверить не могу, что ты не можешь ничего придумать… – разочаровано выдыхает Божество, – Твои предшественницы были… поинтересней. Тебе же говорили, что твоё имя не подходит к твоим глазам? Хоши смотрит пустым взглядом в пустые глаза напротив. Почти что такие же. Про-ти-во-ре-чи-е. – Идзанами. – бормочет Хоши. Она уже не помнит, где слышала это имя, но почему-то оно кажется подходящим… и единственным пришедшим на ум. Её затуманенный от боли рассудок хватается за эту мысль и выдаёт ответ раньше, чем начинает сомневаться в правильности выбора. Божество смотрит немного раздосадовано, но руки пленницы жечь перестаёт. Та, судя по виду, вот-вот потеряет сознание. – Кажется, такое уже было… – бормочет она. Нареченная Идзанами выглядит ещё более сумасшедшей, чем в момент их первой встречи. Хоши, откровенно говоря, настолько плевать, насколько это возможно. Она не умерла прямо здесь (на секунду задумывается, можно ли сказать, что это к лучшему, но отгоняет эту мысль) и она наконец может выдохнуть. Хоши и самой себе напоминает безвольную тряпичную куклу, обмякшую где-то на полу. Интересно, красива ли она теперь? Кукла, не годящаяся не то что быть украшением, но даже пылиться в углу книжной полки (а она уже почти была согласна на это!). Просто… подопытная. Какая мерзость Сомнений не остаётся, Идзанами безумна и безжалостна. Хоши уже не знает, что будет делать дальше, она уже ничего не знает. Конкретно сейчас ей хочется, чтобы её обожжённые руки коснулись холодной воды, а разум ненадолго забылся вновь. У Идзанами, однако, другие планы. – Ты – просто кошмарная кукла, Хоши. – фыркнула она, закончив примерять своё имя и записав его, похоже, по меньшей мере двадцать раз, – Я думаю, что, если ты плохо справляешься с этой задачей… – смотрит куда-то в потолок, пока Хоши так сильно затаила дыхание, что чуть не задохнулась, – Тогда, помимо всего прочего, я нарекаю тебя своим вестником! Поехавшая. Она точно чокнутая. Хоши не хочет знать, что означает этот титул. Она уверена, что это не что-то хорошее. Просто потому, что хорошего теперь быть не может. Идзанами двигается неестественно мягко. Её плавные шаги совсем неслышны, может быть, она все-таки не касается пола в принципе – Хоши не видно. Она касается обожженных рук своей «куклы», заставляя сильнее стиснуть зубы и издать еле различимый болезненный вздох. Этого достаточно. – Ты такая нежная! – говорит Божество то ли с восхищением от предвкушения следующей пытки, то ли с непонятным благоговейным трепетом, – О, эта боль на твоём лице! Ты нетерпелива… Выглядишь немного более живой, когда тебе больно… но твои безжизненные глаза… Они всё портят. Как же. Это. Больно. Идзанами точно знает, где кожа самая тонкая и обожжена сильнее всего и проводит пальцами именно там – наигранно ласково. Хоши не понимает, перед кем она притворяется, если их здесь двое, и Хоши явно не мазохистка. Девушка едва-едва всхлипывает. Ей страшно даже дышать лишний раз. Она не хочет думать, для чего и для кого весь этот маскарад, её рассудок уже банально не способен на такие сложные размышления. – Твоё имя тебе не подходит. Кто мог так назвать ребёнка с такими мёртвыми глазами? – она хмыкает и что-то ещё бормочет себе под нос. В голове у Хоши проскальзывает мысль о том, чтобы начать считать, сколько ещё раз она сможет это повторять. Может, у неё проблемы с памятью? Или это должно что-то значить? Больно. Внезапно Идзанами садится на колени. Она смотрит неожиданно серьёзно, снова что-то шепчет и прячет лицо в длинных рукавах. Потом её ледяная рука в чёрной перчатке осторожно берется за запястье Хоши, подносит его к своим губам и невесомо касается горящих от боли, в некоторых местах даже покрывающихся волдырями ожогов в лёгком подобии поцелуя. Девушка не ожидала этого. Совсем не ожидала. Из-за этого она обескуражена. Нужно ли что-то сказать или сделать? Что будет, если она поступит неправильно? – Молчишь? – хихикает Божество совсем по-детски, приподнимаясь и отряхивая подолы своих одеяний. Пол же настолько чистый, что блестит. Каждый из шрамов и ожогов Хоши затягивается так быстро, что она не замечает, в какой момент это произошло. С губ срывается вздох облегчения. – В таком случае, как моему вестнику, тебе нужно ещё одно имя… или фамилия… или… номер… – снова погружается в себя Идзанами, точно позабыв о своей пленнице и том, где находится. Она задумчиво теребит различимые только на близком расстоянии вышитые узоры на своём рукаве. Они такого же цвета, как и сама ткань, но, кажется, напоминают… звезды. – Или… раз ты мой первый вестник, то ты будешь носить моё имя. Сначала пленница не понимает, что она имеет ввиду. Потом начинает понимать. А в самом конце, когда Божество вновь заковывает её стальными наручниками, выжигая собственное имя на недавно заживших руках, девушка только плачет от боли и проваливается в спасительную темноту.