В глазах бериллового моря

Обязанности «вестника» оказываются поразительно расплывчатыми. Хоши не может точно сказать, сколько прошло дней, потому что счёт времени теряется, особенно когда неизвестно, как долго она спит, а в «Божественной обители» почти всегда светло как днём, но она уверена, что прошло не так уж мало. И всё ещё ничего не понятно, только выжженное имя «Идзанами», ей же и выдуманное, сдавливает правую руку. Хоши думает, что надо было назвать Божество короче, желательно одной буквой. Какая глупость. Хоши много спит, мало ест, ещё меньше беспокоится – мерно тикающие часы под потолком её комнаты так же мерно сводят её с ума. Ей не хочется думать и не хочется жить. Она практически завидует своей прежней жизни, хотя тогда этого, казалось, было недостаточно – у неё было всё, кроме свободы, но у неё были друзья и… какая-никакая семья, и изредка, но она могла дышать полной грудью. Клеймо же на её руке лишает и этого. Хоши упорно затыкает уши, чтобы не сойти с ума, говорит сама с собой, напевает какую-нибудь ерунду, просто чтобы заглушить часы. Но когда она засыпает, ей снится размеренное щёлканье секундной стрелки, стук минутной и каждый час тихий, но кажущийся оглушительным сквозь сон звон. Она просыпается в слезах. – Интересно, какая погода на улице? – спрашивает она саму себя вслух. Если Божество подслушивает её, то безобидное разглагольствование сумасшедшей ей вряд ли так уж сдалось. Потом это перестаёт помогать. Приходится заставлять себя отвлекаться по-настоящему, заставляя озвучивать всерьёз волнующие вопросы. Пусть Идзанами слышит, теперь уже без разницы. Её же не убьют за любопытство? Или убьют? – Интересно, как там Кай? – говорит Хоши решительно, – Интересно, он хоть иногда думает обо мне? Вспоминает ли хоть что-нибудь? Она не хочет контролировать себя сейчас. От этого зависит сохранение её рассудка, соответственно, и жизни. – Интересно, Кай ненавидит меня? Сон вновь короткий и спутанный. Спустя примерно тридцать… тридцать два оборота слабо различимой часовой стрелки Идзанами вновь возникает на пороге комнаты со своим дурацким, просто отвратительно приторным чаем. Она вся так сладка, так идеально-неправильна, что Хоши пьёт чай через силу и считает, через сколько оборотов минутной стрелки её начнет тошнить. Стараясь не смотреть лишний раз на Божество, девушка задумчиво переводит взгляд на маленькое окно с решёткой. Через него действительно почти ничего невозможно рассмотреть, но, кажется, вокруг «обители» снова туманно. Хоши не знает, как выглядит мир снаружи. Когда жрицы вели её сюда, поднимаясь всё выше в горы, вначале не было видно чего-то необычного вокруг, а затем она была слишком увлечена побочными эффектами той странной мутноватой жидкости. Может быть, и нет никакого тумана, стекла такие пыльные и скорее серые, чем прозрачные, так что сложно сказать. Идзанами внезапно смеётся, и Хоши не сразу понимает, почему. Потом понимает. Последние пару минут она пытается с отрешенным видом пить из пустой чашки. – Ха-ха-ха, хочешь увидеть, что за стенами? – Идзанами смотрит хитро, но потом снова смеётся и прикрывает глаза, – Глупость человеческая… «Быть может, любопытство утолив, сможешь познать сознания пределы…». Это стихи такие? У Хоши есть навязчивое ощущение того, что она это уже слышала, но не может вспомнить, где… Божество выглядит странно серьёзно, совсем неестественно для неё. «Сей сладостный рассеяв миф, ты вспомнишь, что ты должен сделать». Хоши сглатывает. Где же это было… Где она могла слышать такое? – Ну что ж, ничего не поделаешь, как мой вестник, ты должна хотя бы представлять, где ты живёшь… – Идзанами встаёт и оборачивается, – Идешь? Хоши встаёт так резко, что чуть не падает, чем опять вызывает смех.

* * *

Пленница застывает, едва Божество снимает с её глаз повязку. Её руки слегка подрагивают. – Ну как, нравится? – с гордостью в голосе, но слегка скучающе вопрошает Идзанами. Когда Хоши бодро кивает в ответ, она морщится и потирает переносицу рукой в чёрной перчатке, – Эй, я понимаю, инстинкт самосохранения славная вещь, но можешь хотя бы попытаться выглядеть искренней? За честное мнение о моём доме точно не убью, а за такую бездарную ложь – вполне могу. Идзанами сумасшедшая. Но пленница понимает – теперь ей или придётся говорить привычную полуправду, или научиться убедительней врать. Вариант «быть искренней» отпадает сразу, поэтому приходится выбирать из двух оставшихся. – Здесь в самом деле не так уж плохо. – наконец произносит она. Божество, чуть помедлив, кивает. Они следуют дальше. Вокруг туман. Он стелется по земле, так, что увидеть что-то под своими ногами не получается (хотя по ощущениям – обычная земля). Он окутывает редкие кривые деревья, которые отдалённо похожи на клёны с бардовыми и алыми, как разные оттенки крови, листьями. Никакого другого сравнения в голову не приходит. – Можно ли мне… посмотреть ближе? – негромко спрашивает Хоши. Идзанами сейчас подозрительно добрая, но даже если ей нельзя верить, не должна же она убить за такое? Божество кивает, восторженно улыбнувшись. Кажется, Хоши сделала всё правильно. Она медленно подходит ближе к одному из деревьев. От её приближения и тихого дыхания алые листья слегка светятся у черенка… Через секунду это подобие клёна вспыхивает кроваво-красной кроной и сияет пламенем в густой туманной дымке. Идзанами самодовольно усмехается, но ничего не говорит. На короткое мгновение Хоши завороженно замирает, а затем ускоряет шаг – да, её проводница явно не отличалась особым терпением и ждать её не собиралась. А жаль. Довольно прохладно, и девушка невольно кутается в своё лёгкое многострадальное белое платье. Ветра нет совсем, несмотря на то, что, помнится, чтобы добраться до обители, пришлось подниматься высоко на гору. Идзанами не смотрит на неё, двигаясь вперёд торопливо, будто пойти сюда – отнюдь не её идея и она на самом деле хочет просто поскорее закончить экскурсию. Потом Хоши понимает, почему – сад настолько огромный, что кружится голова и не видно никаких пределов. Да, сбежать было бы проблематично… Она, конечно, полагала, что двор у обители божества должен быть больше, чем двор у дома простых смертных, например, её родителей и Кая, но не настолько же. Они идут пол часа, час, полтора часа, пока наконец Идзанами не соизволила бросить взгляд на Хоши, тут же скривившись от отвращения. Девушка совсем замёрзла и совсем устала, но у Божества сия картина вызывала, скорее, неприязнь, как непомерно жалкое зрелище. Она тяжко вздохнула. – С тобой проблем не оберешься. Теперь ещё одежда новая нужна… Ведь ты не можешь умереть, пока я не захочу. Это было бы грубо и неучтиво с твоей стороны. Помедлив, она добавляет: – Ну, раз ты устала, то я проведу тебя обратно коротким путём. Это, разумеется, далеко не всё, что здесь есть. Потрясающе. По крайней мере, сегодня её не пытали и не пытались убить. Хоши довольна.

* * *

А пару дней спустя Идзанами заставила свою куклу изумлённо застыть в непонимании. Теперь в её комнате была небольшая, но очень прочная дверь, ведущая во двор. На молчаливый, но вполне понятный вопрос в глазах Хоши, Божество лишь слегка лениво зевнула и сообщила: – Ты же этого хотела? Радуйся, что я сегодня так милостива. Но благодаря тому, что я предусмотрительно сначала нарекла тебя моим вестником, я узнаю, когда ты решишь прогуляться. Ну или можешь попытать счастья и сбежать – я тоже буду знать. Когда Идзанами улыбается, она похожа на лису, причём на самую хищную лису из всех, что можно было себе представить. Хоши вообще не представляет, чего она теперь добивается – то выжигает ей руки, то даёт такую сомнительную, но какую-никакую свободу, то отпаивает своим тошнотворным чаем, то слушает мнение своей пленницы, даже обещая не убивать за него… Почему-то кажется, что Идзанами кожей чувствует эти мысли и подливает ещё чая в чашку. – Если ещё ближе к сути, то мне попросту лень с тобой гулять. Ну и, может быть, от свежего воздуха у тебя хоть немного изменится взгляд… Серьёзно, ты не то, что на куклу, ты уже на труп похожа. С тобой столько хлопот… – Я… постараюсь. Благодарю. – бормочет Хоши. На секунду её снова накрывает тревога… Но вместе с этим и какое-то сладостное, непонятное чувство в груди, – Приношу свои извинения за доставленные хлопоты. Идзанами фыркает и никак это не комментирует, только резким жестом выхватывает пустую чашку из пальцев пленницы и быстрым шагом уносится прочь. Её чёрно-белая мантия забавно развевается от её порывистых движений. Конечно, если позволили гулять, когда хочешь – грех не воспользоваться такой возможностью. На этот раз Хоши приходит в голову накинуть на плечи своё тонкое одеяло, чтобы хоть как-то согреться. Окинув напоследок взглядом комнату, она с силой дёргает ручку тяжёлой двери и выскальзывает наружу. Девушка смеётся, как безумная, когда избавляется от стука и звона в ушах. Она судорожно вдыхает воздух, едва не разрыдавшись от ощущения свободы и одиночества. Конечно, она не одна. Конечно, имя на её руке жжется, напоминая об этом, она в курсе, что Идзанами ни на секунду не отпустит её слишком далеко. Но ветер развевает длинные волосы, охлаждает ожоги спасительной прохладой, заставляет глаза слезиться, и Хоши ощущает себя так, будто её сердце вот-вот разорвется, болезненно, радостно ускоряя ритм. Как больно. Как несладко, как горько. Туман скрывает под собой всю фальшь. Кажется, девушка уже как два часа просто идет вперёд, внимательно рассматривая клёны и измеряя протяжённость сада, но её это не заботит. Всё в порядке… Во времени нет смысла. И ей не нужен смысл. Ей нужен ответ, ей нужна горькая, настоящая правда. Неважно, что она будет с ней делать. Деревья, благо, не такие искусственные, как всё вокруг. Они странные, немного неестественные, но всё ещё живые. Хоши не может удержаться – она протягивает руку к листьям. Те приветливо шевелятся в ответ, ярко подсвечиваясь какими-то флуоресцентными малиново-алыми красками. Совсем исхудавшие и бледные пальцы касаются листвы… Та вдруг загорается настоящим пламенем. На секунду кожу обжигает, но, когда девушка порывается отдернуть руку, разочарованно шипя от неприятных ощущений и разочарования, по телу начинает разливаться приятное тепло… В памяти всплывает что-то родное. Это непривычное, утраченное тепло, как… тогда, когда она, будучи пятилетним ребенком, сидела ночью на траве вместе с Каем, своей семьёй и его семьёй, они тогда устроили пикник и всю ночь смотрели на звезды… Когда она увлечённо читала какую-то детскую сказку, сидя ночью в комнате, освещаемой одной-единственной свечой – мать всегда ругала её за это, но так сложно было удержаться!.. Когда на её день рождения ей впервые подарили торт со свечками и она задувала их на одном дыхании, загадывая, чтобы все всегда были счастливы! Да, она ещё не знала, что этот торт ей купили на деньги, вырученные её семье, за то, что в будущем ей придётся… Она ещё не знала, как плакала её мать уже потом, глубокой ночью, тихо нашептывая это тягучее, тоскливое «за что нам это?». Хоши не знала, за что. Но она осознала это совсем недавно. Люди всегда будут сетовать на несправедливость, но правда в том, что «справедливости» не существует. Справедливость… никому не нужна. Кому-то всегда будет не везти, кто-то всегда будет страдать, и, глядя на тех, кто живёт и не знает горя, непременно спросит: «За что? Почему именно я?!» Потом она замечает, что, задумавшись, произнесла последнюю фразу вслух. Ну вот, уже с ума сходит. – Хе-хе, какая несчастная девочка. Ты же так страдаешь, неужели нет никого, кто проникся бы сочувствием к твоей истории? Хоши резко оборачивается, её сердце на секунду замирает, а затем начинает колотиться так сильно, что сейчас легко заглушило бы часы. Перед ней стоит паренёк, кажется, внешне не намного старше её. Он одет просто, неброско, как будто какой-нибудь совсем бедный житель их городка. Но чуднóй. Какой-то нескладный – высокий, тощий, со спутанными каштановыми волосами и большими, хитрыми зелёными глазами. Во взгляде что-то странное, пугающее, как будто тот же яд, что был у самой Хоши в худшие мгновения, что был у Идзанами, но не лавандовый – кислотно-зеленый, разрастающийся стеблями неизвестных смертоносных растений. Хоши пыталась скрыть свой яд, Идзанами – не скрывала, но и не подавала виду, а этот парень стоит и сверлит её взглядом, точно специально запугивая. И её бросает в дрожь. Девушка отшатывается назад, едва не теряя равновесие, и намеревается бежать. Тонкое одеяло спадает с её плеч, исчезая в покрытой туманом земле. Мысли спутались, ноги подкашиваются – и юноша хватает её за руку, цепко и точно держась за многострадальное запястье. Он хмыкает. – Даже поговорить не хочешь? Я думал, что ты уже как лет пятьдесят не касалась настоящих людей. Я-то думал, ты здесь в поисках ответов… – он, кажется, раздосадован, но пальцев не разжимает, наоборот, за руку притягивает Хоши к себе, – …А ты такая трусливая, что коленки подкашиваются! Ха-ха-ха! Он смеётся, и девушке хватает этой доли секунды, в момент, когда он ослабляет хватку – она вырывается, и, неожиданно для самой себя, не подумавши, произносит безразлично-ледяным голосом: – Так ты считаешь себя настоящим человеком? И что же ты делаешь здесь, в обители Божества? Юноша теряет дар речи. Его лицо остаётся изумленным, но он вновь неуверенно улыбается. Хоши чувствует, что попала не в бровь, а в глаз. – Ха-ха… Ха… А ты, выходит, всё-таки можешь так разговаривать? Я было подумал, что тебя по ошибке избрали… – Ты не дал ответа на мой вопрос. Если я права и тебя в самом деле не должно здесь быть, то… Девушка, разумеется, заметила эту перемену в настроении и намерена давить на больное, дабы извлечь как можно больше пользы из этого диалога. Парень прерывает её, дернувшись и выхватив из своего кармана нож. Тот в ту же секунду оказывается у горла Хоши. Она молчит, глядя на него. Она не отступит. – Да ты молодец! Ещё решительней, чем я думал! Думаю, такая главная героиня завладела бы вниманием зрителей не сразу, но зато с какой силой! – он шепчет это практически на ухо, придвинувшись ближе. На шее девушки проступают капли крови. И пусть. – Так долго притворяться жалкой, бесхребетной девчонкой, а в итоге таить столько яда! Поверь мне, я знаю ответы на все волнующие тебя вопросы, и с радостью отвечу, если не будешь дёргаться. – в его взгляде скользит не только яд, но и неподдельная жестокость, словно он с трудом держится, чтобы не вонзить лезвие ей в горло со всей силы, – Ведь кто знает, может быть, мы и подружимся… – На все волнующие меня вопросы? – хрипло уточняет Хоши. На её лице впервые за очень, очень долгое время проступает ядовитая усмешка. Так долго подавляемая безжизненным взглядом и собственным страхом… – Тогда мой первый вопрос… Как там Кай? Всё ли с ним в порядке? Юноша в ужасе отшатывается. Его руки подрагивают, с силой сжимая окровавленный нож. Он или шокирован, или в ярости… Или и то, и другое. Но он только заливается смехом, запрокинув голову. – Серьёзно? Ты могла спросить что угодно, например, как тебе выбраться отсюда, но ты спросила это? Ха-ха-ха, какая же ты занятная, Хоши! Ладно-ладно, практически на все вопросы, не цепляйся к словам! Этого я не могу знать, как минимум потому, что я не знаю, кто такой Кай. Ещё вопросы? – Это сильно снижает количество вопросов, которые я могу задать… Если ты знаешь только то, что касается этого места, но не знаешь ничего из моей личной жизни, тогда… Скажи, для начала, кто это Божество и чего она от меня хочет. Юноша кивает, всё ещё по-дурацки улыбаясь. – Прямолинейно. Но разумно, в принципе. Начиная с первого вопроса… Я не могу сказать тебе прямо, так не интересно! Но я дам подсказку, это совсем легко. Скажи, тебе казалось, что всё, что тебя окружает – безмерно фальшиво? Земля, на которой ты стоишь. Слова, которые ты слышишь. Вещи, в которые ты веришь. То, что ты прячешь? Это же… Совершенно, идеально, безупречно, сладостно-неправильно. Это… Он не договаривает. Его худое тело медленно оседает на землю, когда он заходится в приступе кашля, задыхаясь, и с неподдельным, безумным ужасом глядит на девушку. Белая рубашка пропитывается бордовой, как кленовые листья, кровью. Знакомая рука в чёрной перчатке держит нож металлической хваткой и бешенством, ощутимым в её дрожании. Пугающее изящество теперь показалось бы безобидным. Идзанами резко хватает Хоши за воротник платья, потому что у той окончательно подкашиваются колени, и рывком поднимает её на ноги. Рана на шее от такого кровоточит ещё сильнее, но обеим сейчас почти всё равно. Божество смотрит с яростью, в её вечно пустовато-спокойной синеве глаз уже не то, что яд – в них бушует ураган, как молнии в потемневшем ночном небе. И Хоши почему-то чувствует нечто непонятное. Будто среди бури в этих глазах мелькает отчаянный страх… Но, наверное, только кажется – девушка уже не уверена, потому что оставаться в сознании становится сложно. Идзанами замечает это лишь в то мгновение, и своими руками сильно сжимает шею своей куклы, своего вестника – то ли стремясь остановить кровь, то ли задушить. Чёрная ткань пачкается алыми пятнами. У Хоши мутнеет в глазах, и, уже проваливаясь в темноту, она тихо шепчет эту мысль, внезапно обретающую какой-то новый, искомый смысл: «Фальшь». Последнее, что она ощущает – будто кто-то с лёгкостью берёт её на руки, раздражённо проклиная происходящее.