В глазах бериллового моря

Над головой Хоши расстилается полное звёзд небо. Эти яркие и далёкие светила отражаются в пустоватых голубых глазах бликами рассеянного тумана. Бледно-белые пальцы неуверенно тянутся вверх, туда, откуда насмешливо блестит растущая луна. Она ещё не совсем полная, но, кажется, уже через пару дней… …Тепло. Но больно. Левая рука в чём-то липком… И пахнет металлом. И ещё… ванилью. Хоши смыкает веки, глубоко вздыхая, и не решается шевелиться. Тело онемевшее и не слушается, но она знает – если попытается встать, то липкой алой жидкости станет больше. Неприятная тяжесть практически вынуждает вновь лишится сознания, но что-то на периферии замутившегося рассудка бьёт тревогу. Что-то… Что? Мысли путаются, а какая-то тупая боль ощущается так, будто её бессознательное тело пару раз швырнули в стену или об землю, как раз после того, как её шею порезали ножом. Порезал… Когда девушка вспоминает о мертвецки напуганных глазах юноши, её начинает тошнить. Не открывая глаз, чтобы не тратить драгоценные остатки сил, она касается окровавленной рукой шеи. Если бы у Хоши ещё оставались на это силы, она бы очень, очень удивилась. Совершенно неловко, но крепко была забинтована рана, так, словно её спаситель долго не мог решить, остановить кровотечение или задушить. Теперь понятно. Именно мысль о спасителе тревогой скреблась на душе и в угасающем сознании. – Уже очнулась? Славно. А то я подумывала скинуть твоё тело с обрыва. Ха-ха-ха, не подумай лишнего, мне просто не нравятся трупы! – Не слишком… правдоподобно… – кашляет Хоши в ответ. Она даже не думает, что говорит. Перед её взором ещё стоит окровавленное тело юноши, практически её ровесника, который знал явно больше, чем следовало. Интересно, Идзанами убила его из-за этого или… – Не-а. Просто я терпеть не могу, когда кто-то берёт то, что ему не принадлежит. Надеюсь, ты понимаешь, что ты только моя кукла? – хмыкает она. Идзанами ещё и мысли читает? Может быть, пленница произнесла это вслух? Проклятая привычка вести диалоги с самой собой, треклятые часы! – Да, понимаю. Этот… парень… Слова даются с трудом. – Очень надеюсь, что ты спросила это просто так, иначе я лично воткну тебе нож туда, где у тебя сейчас бинты. Не благодари за это, кстати. А то вдруг правда умрёшь. И тогда… «Понятно-понятно, не обязательно угрожать. Какая… безвыходная ситуация. Сколько ещё мне придётся здесь лежать?» – думает девушка, заранее удостоверившись, что сейчас думает молча. Лежать в собственной запёкшейся крови надоедает довольно быстро, а земля, ранее скрываемая туманом, теперь холодна и пуста. Хоши всего-то хочет прикрыть глаза и уснуть ещё ненадолго… Но, когда она предпринимает попытку поступить так, её будят «ненавязчивым» пинком. Даже это нельзя? – Запрещать спать жестоко, вдруг я правда умру? – бормочет она, поднимая взгляд на своё Божество. Неожиданно укоризненно таращатся голубоватые глаза. В них скользит густой лавандово-синий яд. Идзанами оживляется. Её длинные ресницы, обычно прикрывающие радужку в хитром прищуре, теперь восхищенно-взволнованно распахиваются и подрагивают. Она складывает руки в молитвенном жесте – так молились на праздники в небольшом городке. Если уж Божество молится… – Этот самонадеянный парень тебе ведь шею повредил, а не мозг? Така-а-ая удивительная храбрость. Ладно, пока прощу, но только потому, что твои глаза сегодня более живые, чем обычно. И я даже буду столь великодушна, что отвечу на твой вопрос! – она заливается смехом. Одновременно как психически больная и как ребёнок, который получил желаемую игрушку. Наверное, для неё так и было? – Этот юноша… Такой же вестник, как ты. Бывший вестник, точнее. Тот Бог, чье имя он носил на своём запястье, совсем слетел с катушек и теперь сидит, заточенный в какой-нибудь пещере на до-о-олгие века. – Идзанами растягивает слова намеренно, и они выходят длинными и вязкими, будто патока, – Наверное, бедняжке было совсем некуда податься. Так разочароваться в жизни, чтобы прийти в мою обитель… – Понятно… – вздыхает Хоши и снова смотрит в небо. Прямо над её головой – яркая звезда, которая слегка расплывается и двоится в глазах. Так давно не иметь возможности просто лежать и смотреть в небо было неприятно, но ощутимо лишь сейчас. Красиво… Будто весь мир замер на мгновение. Её тело вновь внезапно отрывается от земли. Ледяные руки в чёрных перчатках держат её легко и небрежно, как будто она ничего не весит. Идзанами смеётся. – Насмотрелась? Я передумала отпускать тебя одну, это только первый раз, а ты уже нашла неприятности. – Они сами меня нашли. – беспечно отзывается девушка, – Или мне стоит опасаться кого-то ещё? Как много… У Вас врагов? – Спроси что полегче. – фыркает Божество. Она, кажется, на секунду забывает о том, что у неё на руках её кукла, и пытается неосторожно повести плечом. Благо, она вовремя вспоминает, иначе Хоши опять пришлось бы встретиться лицом с землёй, – Проще будет перечислить тех, кто не является моими врагами… Мне хватит пальцев одной руки. Такие безумцы, конечно, встречаются редко, но, если кто-нибудь ещё коснётся тебя, то я отрежу руки и ему, и тебе. Имей это ввиду. – Хорошо, как прикажете. – чуть улыбается пленница. Она все-таки засыпает, когда они почти добираются до обители. Идзанами закатывает глаза, но, точно переступив через свою неприязнь, осторожно укладывает свою куклу на кровать. Её тонкое одеяло, в котором девушка выходила в сад, теперь было запятнано грязью и кровью, поэтому, поморщившись, Божество всё же приносит новое. Часы настойчиво тикают над головой, напоминая, что уже давно за два часа ночи. Идзанами, крепко заперев дверь, возвращается во двор. Когда она возводит очи к небу, в ответ на неё смотрит та большая, яркая звезда. Хочется потушить её, подавить её, затянуть её пеленой сахарного тумана… Но, как её не спрячь, всё равно свет разгонит пелену, прорежет тьму, сожжёт пламенем остатки ночи. – Сей сладостный рассеяв миф… Ты вспомнишь, что ты должен сделать. – тихо шепчет Божество, – Глупость человеческая. И сквозь её лавандовый яд отчётливо просвечиваются давно забытые слезы. Таковой была вся жизнь, запечатлённая в веках одним молчаливым небесным светилом. И пусть.