В глазах бериллового моря

Ветер дует в лицо, и Хоши не может вспомнить, когда она в последний раз чувствовала что-то такое – в обители Идзанами чаще всего было холодно, но безветренно. Божество крепко держит Хоши за руку и точно боится отпустить, даже когда дыхание последней немного сбивается, она нехотя замедляет шаг. Хоши неуверенно думает о том, что Идзанами ожидаемо не устаёт и почти не касается земли. – Фу, Хоши, ты такая неторопливая. Ты испытываешь моё терпение или ты правда настолько хлипкая? – наигранно обиженно надувает губы Божество, когда её вестник, тяжело выдыхая и склонившись над землёй, останавливается. – Ну да ладно, так и быть, на этот раз прощаю. – Вот уж… спасибо… – усмехается та. – Где мы? Она оглядывается по сторонам. Земля местами выжжена, а деревья, немногочисленные и худые, шуршат бледно-зеленой листвой. Сквозь молочные облака просачиваются тонкие солнечные лучи. Солнце… У Хоши в голове такой густой туман, как в обители, а теперь едва проясняется… Яд в глазах сияет синим бериллом, а мысли жгут руки холодом. Много, много давно забытых мыслей, от которых голова начинает остро болеть. Что-то она всё-таки упустила… – О, это поле боя – большинство сражений во время войны и сейчас проходят здесь, потому что свет рассеивает скверну… Что чувствуешь, милая? – Руки… жжёт… – болезненно морщится Хоши. Божество смеётся – её руки давно покрыты этими ядовитыми пятнами, которые всё то время были скрыты за чёрными перчатками… Хоши почти чувствует чужую боль. – О, привыкай… Они идут дальше. Вдалеке виднеется высокое дерево – Божество, кажется, следует прямо к нему. Хоши никогда не видела таких деревьев, но, быть может, благодаря детской любознательности, временами излишне умному Каю и книгам по ботанике из своей личной маленькой библиотеки она неплохо разбиралась в растениях и предположила, что это чуднóе, слегка корявое растение с мелкими белыми цветами – акация. «…Акация значит «невинность». И ещё – бессмертие». Идзанами, кажется, говорит это себе, но Хоши кивает и подходит ближе к дереву. После деревьев в саду своего Божества девушке ещё слегка тревожно касаться малознакомых растений, но где-то на дне её души и между ядовито-голубыми осколками берилла во взгляде шевелится её детское любопытство – ненароком вспоминаются их с Каем походы по лесу и его гербарий, ради одно лишь которого неловкие детские руки покрылись тонкими порезами от колючек и с трудом рвущейся травы. Зато Кай любил вплетать цветы в её пушистые волосы и всегда-всегда помогал обрабатывать раны… Маленькие белые цветы вспыхивают под пальцами Хоши, а та уже почти и не дёргается, смирившись с тем, что, возможно, все божественные растения не менее странны, чем их хозяева. Синие язвы-пятна на руках точно обдает лёгким, приятным холодком. Её примеру следует и Идзанами. – Чье… Чье это дерево? Не будет ли к нам вопросов за то, что мы залечиваем свои уродливые шрамы плодами чьего-то многолетнего труда? – тихо усмехается Хоши. В её голосе что-то, несомненно, изменилось, но ей и самой неведомо, что именно. – О, не стоит тревожиться на этот счёт. Думаю, эта садовница более всего на свете будет счастлива, если от её труда будет толк. Не знаю, была бы она настолько понимающей, чтобы принять и меня, но тебя, куклу «Божества-изверга», она бы уж точно пожалела. И, как ты наверняка догадалась, я до последнего буду использовать тебя в качестве оправдания своих слабостей. – с таким же смешком отвечает Идзанами. И в ней тоже что-то поменялось. …Да и ванилью почти не пахнет. – Зачем кому-то сажать деревья на поле боя? Не будет ли оно сломлено, сожжено иль срублено на дрова в холодную пору? Это… немного странно. – Дорогая, здесь всё довольно странно. Не была я так уж близка с сией садовницей, но её альтруистичность, признаться, до сих пор меня поражает. – И у неё, стало быть, нет яда в глазах? Только свет? Божество смотрит на вестника с непониманием в глазах, а затем разражается таким хохотом, что почти складывается пополам. – Ха… Ха-ха-ха! О Боже, это я довела тебя до безумия или ты всегда такой была? Ни капли осуждения, милая, просто у тебя странное восприятие реальности, ты знаешь? Теперь уже Хоши смотрит с непониманием. Была уверена она, что нездоровый, тёмный или наоборот, кислотного цвета осадок в разводах радужки заметен сразу, и яд – всё, что приходило в её голову. Такие глаза были у Кью, Идзанами, паренька с незавидной судьбой, встреченного в Саду, казалось, вечность назад… и у неё самой. А свет – странное, но манящее сияние, блеск, искра, будто свет не падает на лицо, а, наоборот, исходит из него. Кей, Джи, Кая и того величественного Бога. – Ну-ну, не делай такое лицо… С недавнего времени я обнаружила, что восприятие реальности немного субъективно, поэтому не осуждаю тебя за твою полоумность. О, я полагаю, я из тех, у кого «яд в глазах», м? Хоши кивает, даже не заботясь о том факте, как отреагирует Божество. А она реагирует. – Фу, как грубо. – и отворачивается. Хоши еще раз касается дерева. Она потихоньку начинает чувствовать зависимость от этого приятного холода, так сложно отдернуть руку и снова-снова-снова ощущать боль… и, когда первое облегчение от физических ран наступает, она вдруг осознаёт, что стук часов в её голове становится чуть более приглушённым, поглощённый еле слышным звоном в ушах от внезапной тишины. «Так… тихо». – Скажите, почему Вы выбрали именно меня? Почему же, Госпожа Идзанами? Госпожа Идзанами на мгновение вздрагивает и замирает. Она не смотрит на своего вестника, и в этот момент её голос звучит немного тише, чем обычно. – Просто ты была бы идеальна, Хоши. Как мое идеальное творение, прекрасная и пустая. Слова даются Божеству с трудом. Она, судорожно натягивая перчатки до локтей, впервые так долго говорит-говорит-говорит и улыбка не сходит с её лица, даже если мысли путаются. Говорит, каким далёким был её идеал, как Бога – пустой, решительный, руководствующийся только разумом. Говорит, какой была она сама – слишком человечной для Бога, слишком Божественной для людей, не понятая и не принятая, с единственной целью – доказать, что её место в Небесной обители, в Божественной семье. Говорит, какой была Хоши и какая она есть; маленькая девочка с ядовитыми глазами и тихой душой; юная девушка с волей к жизни за стальными решетками и ненавистью к запаху ванили. Хоши знает – искусственному Богу никогда не создать настоящего человека. А сформировать уже существующего вполне реально. Хоши слушает и не перебивает, только чувствует, как трескается что-то в её сердце. – Я знаю. Вы – сплошная фальшь. Хоши тихо, надломлено смеётся. Идзанами резко дёргается с места и едва не душит её, но она не прекращает смеяться. Хочется её убить, выпотрошить, разорвать на части, но нельзя, нельзя! – Ха, ты… Не смей говорить так. Не смей даже думать об этом, потому что я вижу это на твоём лице. Невыносимо, просто невыносимо. – Вы не можете убить меня, не так ли? Я нужна вам. – продолжает давить Хоши, и на ее лице расцветает улыбка. Слегка издевательская, но… Хоши нужна. Хоши особенная. Хоши не одинока и никогда не будет… …что бы это ни значило. – Я всё ещё могу ударить тебя лицом об пол, если ты сейчас же не замолчишь. – Это уже не очень оригинально. – вестник ещё немного смеётся, а затем мотает головой и вздыхает. – Ладно-ладно, прошу прощения. Просто… хотя я уже знала, что на самом деле вы… хмм, стали Божеством по своей собственной воле, я не ожидала, что в Вас ещё осталась человечность. Приятно. – В этом мы похожи. – шепчет Идзанами. Ледяные пальцы, сжимавшие Хоши горло, ослабляют хватку, проводят по щекам и приподнимают её голову за подбородок. С таким неподдельным интересом, словно эти черты она видит впервые. – Но скажите… Зачем сражаться? Зачем нам на поле боя? Что-то вроде искупления грехов? Хотите залечить раны? – Как… много предположений… – насмешливо отзывается Божество, не отводя рук от лица своей подопечной. – Я не буду подробно рассказывать тебе о скверне, кроме того, что это заражение – остатки старого мира. Грехи и обиды, опухоль души, проявляющаяся на коже твоей. Впервые, когда я увидела тебя… когда я увидела твой непривычно размытый для ребёнка взгляд и услышала твой голос, окутанный мутным синеватым эхом, я сразу поняла, что ты та, кого я ищу. Мы заражены скверной, и нам никогда не выпутаться из этого. Ты чувствуешь это, да? Это чувство. Как будто голова пустеет и мысли, рождающиеся внутри неё, рваные и неизменно туманные? Это чувство. Как будто тебя сдавливает изнутри и сложно дышать? Идзанами отпускает Хоши и возвращается к созерцанию дерева. … – Ах, так мы умираем? Разве Боги умирают? – Все умирают, но с разной скоростью. Особенно быстро умирает то, что ещё живо. – Тогда… наверное, я понимаю. Как и сказала Ий, внутри всё сдавливает. Сдерживать слезы становится сложно, ещё сложнее понять, та ли это боль, о которой идёт речь. Хоши плачет. – Но… разве будет нам дело до войн, Богов или скверны, когда мы умрём? Не лучше ли пожить еще немного… без боли… без страха… Божество задумывается и горько смеётся. – Конечно, твоя правда. Не бойся, милая, как мой вестник, ты последуешь за мной, туда, где нет Богов и людей, войн и скверны, печали и радости… Ты последуешь за мной. – Вот именно этого я и боюсь. – тихо и саркастично отвечает Хоши, утирая слезы. – Какая же ты грубая, Хоши! Какие же живые у тебя глаза сейчас. Как звезды цвета берилла.