troubledyouth

Ну да, ты не просыпаешься. Конечно, большая часть тебя хотела проснуться. Вновь ощутить этот полный, маслянистый мир. Снова быть здесь, а не болтаться где-то вне. Тебе сказали, что опухоль сдавила твою кишку, поэтому последние две недели твое тело получало необходимое благодаря этой хитрой, тонкой трубке. И к тебе приходила твоя жена, и она сказала, что все будет хорошо. Что тебя все еще ждут дома. И перед операцией вы попрощались. Ты был уверен, что по окончании придешь в себя, но ты так и не пришел. Ты не верил в Бога и в загробную жизнь, но последние несколько месяцев умолял его забрать тебя к себе. Ты не мог более выносить всех этих страданий. Бог оставил тебя, и ты прекрасно это понимал. Так вот, когда тебе удалили все то, что смогли удалить, ты пробыл здесь еще несколько часов, а потом покинул этот мир в половину первого. Жене позвонили через двадцать минут, но ты уже не смог узнать, что она сказала тем окружающим, среди которых находилась. Честно говоря, тебе было не до этого. Ты медленно шел назад, пропуская через себя свое прошлое. Свои воспоминания, все то, чего ты смог добиться. И чего не смог. Вот ты ходишь в школу в своем городе Н. Вот ты сдаешь выпускные экзамены и поступаешь медицинский университет. Работаешь медбратом в психиатрической больнице. По выходным напиваешься с теми, которых уже еле помнишь, в общежитии. Заканчиваешь свое обучение и начинаешь работать в больнице. Женишься, чтобы поехать в Йемен, но, вот незадача, у тебя не получается уехать. Поэтому ты уже женат н лет. И ты несчастлив. Во всяком случае, ты упорно отрицаешь это. Плывешь дальше. Точнее, медленно тонешь, но ты этого не хочешь замечать. Ты чувствуешь себя. Отлично. Ты маленький повелитель своего невзрачного мирка, в котором тебя чтят и уважают. И ты продолжаешь пить по по возвращении и ложиться спать, а после, не взирая на головную боль и отсутствие (всего), идёшь на работу. Ты ходил на работу. Не то, что последние два года, когда боль была настолько сильной, что ты подсел на лирику. Она немного остужала. Ты спал и ел, ел и спал. И смотрел бои без правил по телевизору или на ноутбуке. Когда тебе становилось легче, то ты вставал. И с помощью ходунков плелся, шаг за шагом, облизывая ступнями пол, добирался до компьютера, усаживался на стул. И включал его. И смотрел новости. Читал статьи по медицине. Ты все еще хотел быть здесь, вновь, дальше строить свое королевство. Потому что ты король, а короли не умирают, они живут так долго, как могут. Они не хотят терять свою власть. И ты тоже не хотел. Желал управлять своей жизнью хотя бы в этой плоскости. Но, правда, текст становился все. Бессмысленные. И буквы агрессивнее. Пока они не стали тем, чем были всегда — сырым мясом. Которое, если им не воспользоваться, тухло на солнце, а над ним, образуя нечто, парили мухи. Вот и ты был этим мясом, а они парили, но ты был не в состоянии их отогнать или позвать на помощь, чтобы тебя сварили, обжарили, потушили, сделали тем, чем ты был в самом начале своего пути. Но ты был здесь, все, что случилось с тобой, это, конечно, не твоя вина, но ты запустил это (то есть, свою проворную, упрямую болезнь) до такой степени, что достиг той своей конечной цели. Беспощадное умирание. И ты до конца не принимал этого. Ты никогда не хотел умирать. Во всяком случае, вот так. Как жалкий, ничтожный инвалид, неспособный даже сходить в туалет без помощи (людей или ходунков, неважно). Может, ты хотел бы дожить до старости, когда вокруг тебя собирались бы дети и их внуки (но у тебя не было детей и желания их иметь). И у тебя был бы большой двухэтажный дом. И английский бульдог. И большая, суровая, мощная полка с книгами. По истории или медицине, неважно. Тебе бы просто хотелось, чтобы она была. И, может, ты бы продолжал смотреть свои бои без правил по кабельному. И пить коньяк или виски в любое время дня. И слушать шансон до тех пор, пока из-за слез не затошнит. Возможно, тебе бы удалось посетить могилу своих родителей в Германии. И, наконец, через такое долгое время увидеть сестер и племянников. И покурить сигары на Кубе, пока симпатичные девушки будут бежать вдоль и поперек, по пляжу, желая поскорее опуститься под воду. И ты бы лежал, открытый, для солнца или новых знакомств, пока она тлела в твоей правой, сухой руке. И вытянул бы ноги. И захрустели бы пальцы. И был бы закат, молочный, смешанный с малиной. И такой густой. Спокойный. Липкое сменилось бы прохладным умиротворением. И ты бы встал, надев на себя сандалии, и пошел бы обратно в отель, чтобы съесть свой ужин, а потом, может, прогулялся бы набережной. И все казалось тебе это. Таким. Жалким. Что ты не смог осуществить в течение своей жизни. Только твоя вина, конечно. Ты это ты. Но ты это не я. И все слишком. Поздно, вот чего ты боялся больше всего.