troubledyouth

Ну, или если внимательно приглядеться, именно с той стороны, откуда этот глаз становится выпуклым, будто бы делаешь его своими руками, то его там никогда и не было; о том, что случилось, ему сказали позже, позвонили по телефону, и ему пришлось взять трубку, и когда ответил, ему сказали, что так и так, да, он в больнице, а потом, что было вероятнее всего, переведут его в другое отделение, и У. знал, конечно, в какое отделение, и он не почувствовал никакого, совершенно никакого разочарования, или опустошения, или расстройства, или скромного дыхания гнева, нет, это было сродни ничего, как просто констатация факта, и все, включая его, У., знали, что так все должно было произойти (но потом он узнал, что мало кто беспокоился, потому что О. в последнее время выглядел достаточно нормально, во всяком случае, находясь в обществе, эта его перманентная клейкая усмешка и поднятые будто бы в удивлении брови, складка меж, синеватые круги под, незримые следы веснушек и еле заметные шрамы на щеках и подбородке, он все смеялся и острил, он отпускал свои колючие шуточки, иглами под ногти, щедро смазанные в раскаленной воде, он был как он, но одновременно и нет, так казалось У., но он не видел его с месяц, после того, как они решили окончательно расстаться. А И. продолжал утверждать по телефону, пока У. вел машину, и У. знал, что таким образом он пытается очистить себя, снять с себя эту липкую, дотошную вину за то, что случилось, дескать, он не знал, он был с ним практически каждый день, и он звонил ему в течение, и О. говорил, как нормальный, и, вроде бы, даже начал работать над новой книгой, и, может быть, даже собирался наладить свои отношения с матерью и отчимом, и обещал зайти к нему, к И. на выходные, чтобы познакомиться с будущей женой (но он ведь был знаком с ней, хотел сказать У., но решил, что ему стоит все же промолчать), и по окончании это все падало, как кирпичи, причем, очень ловко, край к краю, они ровнехонько стояли и не готовы были пасть, и У. сжал руль правой рукой, а в левой все еще отдавались какие-то звуки, это голос И., скрежет и нечто. Беспокойное. Суетливое, тут и там, и стук о пол, это каталки или кресла для инвалидов, и судорожный, истошный писк, мониторов, и по завершении разговора У. только услышал нечто. Смазанное, жалкое, дотошное. Все в порядке, сказал женский голос, прежде чем И. окончательно отключился. У. съехал на повороте и стал в пробку, машины блестели под утренним, слабым солнцем, вода тонким слоем пота ржавела на коже. У. чувствовал себя. Подбитым на охоте. Боль от пули где-то ниже сердца, проходила, она тянула, несильно, но ощутимо. Поднималась выше, пока не остановилась где-то в горле, и ему пришлось, на мгновение, прикрыть глаза, чтобы не зарыдать, но он сумел взять себя в руки, и когда машины вновь заструились, двинулись, покатились, он нажал на газ и поехал дальше, и все тянулись, эти деревья и маленькие, симпатичные фасады магазинов, неспелые, пожухлые пешеходы и прохожие в странных пальто и коротких, дутых куртках, он все продолжал ехать, пока не свернул к белесому переходу, а там ловко вывернул на стоянку и остановился меж маленьких старичков-автомобтлей, тогда он заглушил мотор и устало откинулся на сидение, он видел всех их, плачущих и просто идущих, говорящих по телефону, и ощутил некоторое. Отсутствие. Будто бы он был меж двух, живое и мертвое, и они оба толкали его, то в одну сторону, то в другую, но он сопротивлялся и все так же оставался там, посередине, что раздражало, да, неистово раздражало его мучителей. Он пребывал в странном, тревожащем его внутренности расстройстве, так продолжалось уже некоторые время, может, пару лет, может, оно настигло его с тех пор, как он выпустился из школы, он точно не знал, все, к кому он обращался, говорили одно и то же и прописывали одно и то же, и он слушался их и принимал в течение нескольких, таких, гладких и податливых, беспечных и наивных, по-детски, но он уже давно забыл, что есть он, и что есть окружающие его люди, они все были для него лишь механизмом с давно прописанным сценарием, который тот великий и ужасный печатал на своей огромной, пыхтящей пишущей машинке; иногда он думал, что творцом являлся он сам, потому что вряд ли бы на его скромную персону обратили бы хоть крупицу внимания остальные люди, если он только не являлся главной фигурой в этой постановке. Вероятно, он просто забыл, что написал, но иногда он видел подвох в их движениях, в их речах, в их говоре, иногда он видел отсутствие на грани с отвращением, скользкое и влажное, пухлое в его ладонях, оно готово было выпасть и распластаться на полу, как кусок мяса, с маленькими, тонкими прожилками, розоватое и отвратительно пахнущее. Это начинало пугать его, это заставляло его гневаться, ему хотелось почувствовать хоть что-то, перестать находится в тесном пространстве этой чертовой комнаты, а когда он выходил на улицу, то его настигала необъятность пространства, она заставляла его закрыть глаза и бежать в какую-нибудь подворотню и прижаться лбом к холодному кирпичу, а когда его выворачивало, она обнимала его со спины, обхватывала за шею и начинала душить, и он видел ее полные глаза, один широко открыт, другой наполовину скрыт под морщинистым веком, и когда начинали закатываться, он мог почувствовать слабое, еле слышное дыхание улицы, окружающего его мира, и его охватывало отчаяние, что он не может ощутить это все сполна, не находясь под трепетным надзором принимаемых им препаратов.