Дневник семи дождливых дней.

Трава под ногами шуршала. Листья шумели, дождевые капли соскальзывали с них и падали на землю. Черные тучи даже не думали уходить. Энид шла вперед в свитере цвета молока, девушка шла за ней без зонта, медленно и лениво. Она могла читать или писать, но Энид сказала, что Уэнсдей сойдет с ума, если продолжит сидеть в четырех стенах. Дождь шумел, перебивал стук сердца и дыхание. Причал промок насквозь, Энид встала на край и взглянула вниз. Капли били по воде создавая приятное ощущение свободы. Девушка вдохнула влажный запах и прикрыла глаза. Она села на край и, свесив ноги, достала из кармана джинс смятую тетрадь с ручкой. - Что ты делаешь? - Уэнсдей слегка склонила голову и села рядом с девушкой. - Записываю. - Что? - То, что чувствую. - Она покрутила ручку в пальцах и почесала нос. - Помогает собрать мысли в кучу. - Я чувствую то же самое, когда пишу роман. Энид скрутила тетрадь трубочкой. - Ты описываешь главного героя по себе? - Да. - Она кивнула и скинула небольшой камушек в воду. - Так легче. Капли стекали по лицу, застревали на ветвях деревьев, очищали воздух и крыши. Он был по своему тихим, но казалось, перебивал любые слова, не давал говорить. - О чем твой роман? - Девушка детектив разгадывает дело убийства в лесу. Затем на крыше, а позже окажется, что убийца воспроизводит места убийств из книги, которую любил в детстве. Она непринужденно пожала плечами. - Это… интересно. - Не для тебя. - Почему? - Девушка задержалась глазами на чужих губах, а затем взглянула на воду. - Откуда тебе знать, может у меня под кроватью сотня детективов с убийствами? - Может быть я уже знаю, что у тебя под подушкой. Откуда тебе знать? Попытка пошутить. Уэнсдей выдохнула и потянулась руками к небу, спине стало легче. - Ты сейчас серьезно?! - Конечно нет, зачем мне лазить в твоих вещах? Блондинка раздраженно выдохнула и упала на причал. Спине сразу стало холодно и неприятно. Она смотрела на небо, пока капли дождя падали и разбивались о ее лицо. Дождь пах небом. Трава дождем. - Ты ведь пишешь мысли в тетрадь, не только для того, что бы собрать мысли в кучу? - Уэнсдей аккуратно села рядом с ней и взглянула на сырое лицо. Энид молчала. Собиралась с мыслями так долго, что девушка уже и забыла, что задала вопрос. - Да. - Кивнула она. - Не только. - А для чего еще? Свитер цвета молока насквозь промок и пропах небом и сыростью. Пальцы совсем замерзли, так же, как и нос. Аддамс потерла руки друг о друга и сжала их. Но не Энид. Ее ладони лежали на деревянной поверхности причала, так спокойно и легко. - Мы ведь взрослеем. Да? - Конечно. - А дневник растет вместе со мной, вот только, он помнит все, а я нет. Мысли останутся в нем навсегда, пока я не сожгу или не разорву его. Однажды, я читала свой самый первый дневник. Представляешь! Я верила в единорогов и зубную фею. Думала, что когда вырасту, смогу дотянуться до неба и коснуться звезд. - Ее глаза от чего-то потухли. - Я выросла, а звезды… они все так же далеко. Я считала, что леденцы сделаны из волшебного цветного льда и всегда пыталась найти его. Однажды, учитель посмеялся надо мной, когда я спросила у него, где находится этот волшебный лед. Энид говорила. Долго и тихо, замолкала, думала, а затем продолжала. По ее щекам стекали капли дождя, она вытирала глаза. Сырые ресницы дрожали. А Уэнсдей слушала, не перебивала, ждала. Когда Энид затихла, она долго молчала в ответ. - Говоришь так, словно все эти мысли делали тебя плохой. - Глупой. - Что? - Детская глупость… - Энид выдохнула. - У каждого такое бывают, все вырастают, ведь так? Да? Уэнсдей нахмурилась от чего-то. Телу совсем холодно, но она продолжала сидеть, потому что Энид не уходила. - Ты выросла сама, или тебя заставили? - О чем ты? - Ты ведь и дальше хочешь верить, что леденцы — это волшебный лед, а сахарная вата летние облака? Девушка сжала губы. Свитер совсем промок, потяжелел, казалось ее прибили к причалу. Не отпускали. - Хочу. - Тогда верь. - Но это глупо. - Она попыталась сесть, но тело вернулось назад. - А я… уже не ребенок. - Это не глупо. Это делает тебя не похожей на других. Если ты хочешь верить в это, зачем мешать себе? Думаешь, многие еще думают, что лед — это конфеты? Пальцы девушки сжались в кулак. Она собралась с силами и поднялась. Холодно, так сильно, что хотелось исчезнуть. Мурашки по коже, от взгляда темных глаз, от того, что она рядом. Так близко, совсем-совсем. Рядом, а прикоснуться нельзя. Энид верила, что Уэнсдей — это драгоценный камень. Ограненный алмаз. Черный опал или обсидиан. Такой хрупкий, что боишься прикоснуться, красивый, но такой дорогой. - Нет, не многие. - Покачала она головой. - Тогда будь особенной. Уэнсдей удивлялась. То ли себе, то ли девушке напротив. Почему Энид говорит ей все это? Почему доверяет, рассказывает все так легко. Девушке вдруг стало так интересно, что еще записано в этой светлой тетради. Девушки замолчали и молчали долго. Казалось, им обеим стоило просто помолчать и послушать, как капли дождя разбиваются о воду реки. Приятно, на столько, что хотелось остаться здесь на вечно. *** Стрелки часов медленно двигались к девяти вечера. Пальцы устали и девушка отодвинулась от печатной машинки. В воздухе от чего-то привкус волшебства и приятного аромата цветов. Пусть за окном все так же барабанил дождь. Энид лежала на кровати, уткнувшись в телефон, откуда доносилась неприятная, для ушей брюнетки, мелодия. Но Аддамс молчала, она уже давно не говорила Энид сделать звук тише или вовсе выключить его. Она привыкла и глупая мелодия уже не сбивала с мыслей. Уэнсдей взглянула на Вещь, кивнула ему и вышла на террасу под взгляд блондинки. Стол, пюпитр, промокшие ноты и виолончель, со струн которых сбежали капли. Мелодия в одну секунду заполнила воздух сонным чувством. Такая медленная, приятная. Казалось, это было проклятьем, потому что Энид не могла отвернуться. Голубые глаза наблюдали за девушкой в окне. А Аддамс наслаждалась ветром, что бил в лицо вместе с каплями. Пальцы потянулись к тетради под подушкой и Энид в одну секунду оказалась на полу возле окна. Волшебно. Темные волосы намокали вместе с одеждой. Вещь аккуратно переворачивал страницы. А Энид смотрела, завороженная, проклятая звучанием виолончели. Ручка бежала по страницам в клетку, записывая то, что глаза видят перед собой. Уэнсдей всегда казалась более живой, когда играла. Иногда Энид думала, что она молча кричала, выкрикивала все через струны с помощью смычка, который мог легко порваться от неудачного движения. Когда музыка утихла, Энид встретилась с девушкой глазами. Они молчали, смотрели на друг друга сквозь стекло. Руки Уэнсдей дрожали от холода, но она продолжала молча смотреть.