запах свободы

— Я все равно считаю, что жить нужно так, чтобы каждый день дарил тебе что-то блестящее. Ну, вы посмотрите на Санеми и Обаная — разве это жизнь? О чем они будут вспоминать в старости? Как Игуро тратил свою молодость, прозябая в городской больничке днями и ночами? Или вот Шина… — Завали ты уже свое заебавшее всех ебало, — Санеми зевает и равнодушно забирает свою зажигалку у активно жестикулирующего Тенгена. — Как же я раньше обходился без таких жизненно важных советов от нашего светилы, которому всю его жизнь устроили богатенькие родители. Открою для тебя секрет — кому-то нужно ебашить, чтобы достичь хотя бы чего-то в этой гребанной жизни. Просто родиться обеспеченным, харизматичным и зазнавшимся индюком получается далеко не у всех, — Обанай выхватывает зажигалку из рук Санеми и закуривает, глядя исподлобья на Тенгена (и Гию радуется, что не на него). Вечерело. Они наслаждались атмосферой аутентичного берлинского бара, сидя на веранде за просторным столиком, вокруг них висели гирлянды и разноцветные флажки, создавая вайбы «праздника, который всегда с тобой» (да, Хемингуэй писал это про Париж, но какая разница?); рядом стояли железные контейнеры в форме тубусов, которые также служили в качестве столов, а из окна модного заведения на Мицури лился слабый свет красного неона. Именинница неловко сидела между Кёджиро и Обанаем, и последний продолжал язвить в адрес Узуя, стараясь при этом успевать периодически откусывать от еще не успевшей остыть пиццы с грушей и горгонзоллой. Из-под пыльной брусчатки выглядывало несколько одиноких травинок, которых с каждой новой фразой Тенгена становилось все меньше и меньше (Санеми пытался выпустить пар хотя бы так, зверски сдирая их подошвой своих изношенных вансов, и никто ему не препятствовал, ведь мало кто хочет, чтобы его лицо оказалось на расстоянии интимной близости с ногами вспыльчивого скейтера). С соседних столиков раздавался непринужденный смех, из бара до них доносился негромкий софт-рок, а в воздухе витал запах дорогого пива, только что вытащенной из печи аппетитной пиццы и конечно-же-травы-а-как-же-без-нее. Плюсовая температура в совокупности с большими уличными обогревателями пока что позволяли слегка подвыпившим берлинцам провожать последние выходные сентября, сидя на открытой веранде и кутаясь в большие красные пледы. Чем и пользовались новые знакомые Гию. Томиока чувствовал себя довольно необычно. По дороге в бар (спасибо Кёджиро за маршрут, который он скинул (стоп, а откуда он взял его номер?..)) он успел зайти в неприметный секонд и купил совершенно неотразимую розовую с розовыми блестками (да-да, вы правильно прочитали) ковбойскую шляпу. На самом деле, Гию до последнего не знал, что он может подарить Мицури на день рождение, и дело даже не в том, что он видел ее один раз в жизни. Дело в том, что он никогда не общался с девушками настолько близко, чтобы те приглашали его на свои праздники (сестра и зазнайка Шинобу не в счет). Поэтому и заходил Томиока в секонд без особой надежды на успех, но когда он увидел эту огромную бархатную шляпу, то сразу понял — это оно. И оказался прав на сто процентов. Мицури, получив подарок (в красивом пакете, розовом, само собой), сначала впала в небольшой ступор, потом покраснела, затем чуть не прослезилась, а в конце набросилась на совершенно не ожидавшего такой подставы Гию с радостными причитаниями. Он обычно дарил что-то банальное вроде красивых ежедневников или другую бесполезную (но не для самого Гию!) ерунду, но Мицури у него ассоциировалась с чем-то вроде этой шляпы, и он решил рискнуть. Что-то воздушное, немного необычное и конечно-же-розовое и сладкое, как сахарная вата. (Интересно, а это нормально, что он сравнивает людей с продуктами питания или стоит все же написать своему психотерапевту?) И Томиоке показалось, что даже Обанай оценил подарок и простил Гию за то, что тот посмел себе обнять его девушку. Точнее, он позволил обнять себя, но сам этого не делал, но разве Игуро волнуют подобные мелочи? Они сидели в баре уже порядка часа, и Томиока до сих пор не захотел вернуться в свою комнатку в общежитие (моменты, когда Санеми проводил по нему слегка опьяневшим и уже привычно обезумевшем взглядом не считаются). И это определенно успех. На самом деле, Гию было тепло. И дело не в съехавшем на левое плечо красном пледе, не в третьем стакане стаута и даже в не жáре от уличного обогревателя. Ощущать что-то подобное в почти незнакомой компании, в многолюдном баре, в ненавистном городе было немного непривычно. А еще ему казалось, что он никому особо не мешает и даже не сильно раздражает. И Гию надеялся, что дело опять же не в третьем стакане стаута, а взаправду. Узуй уже в который раз пытался завести философский разговор о самой главной, по его мнению, драгоценности — молодости, и о том, как правильно её нужно проживать, а Обанай и Санеми вежливо, по-дружески, просили его сменить тему. Кёджиро и Мицури устало улыбались, окончательно махнув рукой на то, что с каждым разом мат Шиназугавы становился все громче и агрессивнее, и всё больше людей с недовольством начинают поглядывать на их столик. А Гию даже периодически умудрялся вставлять какие-то фразы в общую дискуссию, и его, к удивлению, внимательно слушали. Именинница мечтательно посмотрела в вечернее небо, и ее лицо и белый корсетный топ слегка окрасились в тепло-желтый оттенок из-за висящих наверху гирлянд. Она задумчиво теребила молнию на своей велюровой светло-розовой толстовке, которая была покрыта россыпью блесток, а на спине красовалась почти хентайная девушка из какого-то неизвестного аниме (по крайней мере, Гию надеялся что из аниме…). Вблизи он разобрал, что это не принт и не наклейка, а рисунок. И позже узнал, что именно Узуй ответственен за необычный кастом, который носит компания, а Тенген так же пообещал сделать что-то этакое и для самого Томиоки, что немного напрягло последнего. — Давайте поговорим о чем-нибудь менее конфликтном, — в уголках глаз Мицури собираются милые морщинки, на щеках проступает румянец от выпитых коктейлей, а сама она кладет голову на плечо Обанаю и задумчиво смотрит на пиццу, будто пытается найти в ней ответ на какой-то важный вопрос. Гию казалось, что это не очень то и просто, найти не конфликтную тему, когда за одним столом сидят такие люди как Санеми, Обанай и Тенген, но кто он такой, чтобы спорить с именинницей? Кёджиро куда-то отлучился, и Томиока вновь почувствовал нотку страха, оставшись за столиком без поддержки Ренгоку. Мицури это заметила и, допив последний глоток из своего бокала с каким-то супер-сладким коктейлем малинового цвета и украшенным ромашками, ободряюще ему улыбнулась. — Гию, расскажи о своих близких, которые остались в Дрездене. Наверное, ты сильно скучаешь по семье и друзьям? Пепел с сигареты Санеми упал на джинсы Обаная (тоже, кстати, кастомизированные Узуем: на черной мешковатой ткани была нарисована белая красноглазая змея, обвивающая ногу Игуро, а позже Томиока узнал, что эту змею зовут Кабурамару, и это — реальный питомец влюбленной парочки). Обанай недовольно зашипел в адрес Шиназугавы, и они в очередной раз начали пререкаться, но делали это уже настолько привычно, что никто, включая их самих, не верил в искренность этой очередной перепалки. — Мои родители погибли в автокатастрофе, когда я учился в средней школе, — звучит жутко, но на самом деле Гию уже давно пережил тот факт, что остался сиротой. И даже вполне спокойно может об этом говорить. Ну, и сессии с психотерапевтом, конечно, помогли. Канроджи сжала его руку, выражая сочувствие и поддержку, — и меня воспитывала старшая сестра. Пару лет назад она уехала в штаты по работе, где познакомилась с будущим мужем, и теперь зовет меня к ним в Нью-Йорк, но я пока не уверен, что готов переезжать так далеко. А мой, э-э, друг детства не так давно уехал из города, чтобы покорять европейские столицы, и мы с ним потеряли связь. Так что, моментами, мне бывало одиноко и дома. — И что же ты делал целыми днями, когда сестра и твой друг уехали из Дрездена? — Читал. Гулял, ностальгировал, писал. Много размышлял, занялся психотерапией. Думал, что вполне себе справляюсь без близкого общения с людьми. Потом, в вузе, познакомился с парочкой ребят, и иногда мы собирались в университетской библиотеке или книжных кафе. Было довольно весело. — Санеми, Обанай, приношу свои извинения. Ваша молодость тратится вовсе не впустую, если сравнивать с нашим новым депрессивным другом, — Узуй скептически смотрит на Гию и о чем-то сосредоточенно думает. Другом? Тенген назвал его их другом?.. — Да завались ты уже, доебчивая сорока, — почти лениво отмахивается Шиназугава. У него довольно странные понятия об оскорблениях. — Надеюсь, что ты возобновишь общение со своим другом, может быть, вы даже встретитесь здесь, в Берлине. Чем он занимается? — Мицури слегка пинает уже открывшего рот Узуя. — Он — диджей. Компания многозначительно переглядывается. В этот момент к их столику возвращается Кёджиро с подносом, заставленным стопками с алкоголем. Судя по усилившемуся огню в его глазах, парочку из них он уже успел осушить в душном баре. — Тогда ему самое место в столице техно. Надо будет обязательно собраться и сходить в клуб, я и Санеми наведем справки, может, найдем его контакты. Все единогласно поддержали предложение Узуя, особо не интересуясь мнением самого Гию, и приступили к тостам и поздравлениям. Спустя парочку уже откровенно нетрезвых, но теплых и искренних поздравлений за их столиком воцарилась по-настоящему дружеская атмосфера, а Гию снова не чувствовал себя лишним. В нем постепенно, пока еще супер медленно, зарождались первые скромные ростки надежды на возможную дружбу. На возможную дружбу?.. А зачем он вообще им нужен? Его нельзя назвать невероятно интересным собеседником, так как по большей части он просто молчит. И почти не улыбается. Разве этой яркой компании (школа Узуя дает свои плоды) нужен кто-то типа Гию? Молчаливого, хмурого Гию, у которого явные проблемы в общении и полное отсутствие друзей? Мицури мило смущается и совершенно не может контролировать свои слезы радости, слушая тосты компании, и периодически, точнее, после каждой новой фразы, бросается обнимать поздравителя. И Гию готов поклясться своей драгоценной печатной машинкой, что в такие моменты со стороны Обаная слышится буквально змеиное шипение. Узуй дожидается своего звездного часа и горделиво представляет четыре (Узуй, ты серьезно?) подарка, громогласно заявляя что-то про своих девушек, которые так старательно упаковывали коробки в конечно-же-ослепительно-блестящую-бумагу. Стойте, девушки? Во множественном числе? А еще Гию кажется, что Тенген как-то неодобрительно косится на ковбойскую шляпу на голове Мицури. И он уже морально готовится отстаивать честь своего подарка у этой доебчивой сороки (теперь Гию еще и ученик в школе Санеми, просто за-ме-ча-тель-но!). Санеми, будто слегка смущаясь, протягивает Мицури какой-то невзрачный сверток и просит (точнее, настоятельно рекомендует) развернуть его позже. Кёджиро дарит винтажный пленочный фотоаппарат, который самолично покрасил в розовый (о чем он радостно сообщает всем сидевшим на веранде). Мицури хлопает в ладоши от счастья, достает из вазы букет пионовидных роз, подаренных Обанаем, и заставляет всех стать рядом с ней, чтобы сделать первую фотографию на ее новую, самую-самую лучшую в мире, мыльницу! Гию сначала пытается вежливо смыться, предложив свою кандидатуру фотографа, но его нагло затыкают и двигают поближе к центру, рядом с Санеми, а смеющийся Тенген уже идет к ним с быстро найденной жертвой в виде довольно миловидной девушки в чересчур откровенно короткой юбке. А как на этот невинный флирт отреагируют твои девушки, а, Узуй? Санеми сипло дышит в правое ухо Гию, и последнему кажется, что Шиназугаве нужно завязывать с таким количеством ежедневно выкуриваемых сигарет. Ты когда-нибудь делал флюорографию, Санеми? Если нет, то советую ускориться, так как неизвестно, сколько еще смолы и травки они готовы профильтровать. — Улыбаемся и кричим «любовь»! — Мицури смеется и поправляет свою розовую шляпу с самыми яркими розовыми блестками на свете, а Гию испытывает удовлетворение, ведь он смог обставить Тенгена в этом «конкурсе на лучший подарок». Томиока чувствует какое-то шевеление справа и слегка поворачивает голову. Поворачивает голову и сталкивается лицом к лицу с изрядно подвыпившим Санеми. Санеми, который пьяно смотрит в глаза Гию, будто пытается в них прочитать ответ на какой-то жизненно важный вопрос. Наверное, хочет спросить, остались ли у меня сигареты. И не курю ли я какое-то тонкое бабское дерьмо со вкусом ментола или, не дай бог, еще чего похуже. Гию улыбается собственной догадливости. Догадливости же?.. Санеми удивленно поднимает свои почти незаметные брови, а шрамы на его лице изгибаются под странным углом. — Любовь! — раздается щелчок фотоаппарата. А, ой. Интересно, что подумает Мицури, когда проявит пленку и увидит этот снимок. — Че ты лыбишься? — и в голосе даже не слышится привычной агрессии. Может, текила и Санеми — это совершенно точно прекрасный дуэт? Гию молча протягивает пачку синего кэмела. Шиназугава недоуменно моргает, но берет сигарету и больше не задает никаких вопросов. — У нас тоже есть друг, которого мы давно не видели. Мы все очень скучаем по нему, хотя парни и стараются не говорить об этом вслух. Так что я тебя отлично понимаю. Знаешь, я до сих пор не могу поверить, что это случилось с Гёмеем. А его котенок, которого мы взяли к себе… Блин, от этого еще больнее, — Мицури грустно улыбается и молча выпивает очередную стопку. Гию как-то пропустил момент, когда любимые приторно-сладкие коктейли Канроджи сменились текилой, но допýстим. Компания, которая за последние полчаса только и делала, что тратила пленку на фотоаппарате, пила и веселилась, резко замолчала. Лицо Санеми искажается, и он начинает судорожно скручивать косяк. Наверное, мешать алкоголь с травкой не самая хорошая идея, но кто Гию такой, чтобы спорить с опытным в таких делах Шиназугавой? — За нашего друга. За Гёмея Химеджиму, — Гию впервые видит Узуя таким мрачным и задается вопросом, зачем Мицури подняла такую, очевидно, тяжелую тему на своем празднике. Они молча чокаются и продолжают сидеть в отрезвляющей тишине. Санеми слишком быстро докуривает косяк и резко отодвигает свой стул, проливая на стол несколько стопок. И уходит, никому ничего не сказав. Гию чувствует себя откровенно лишним и думает присоединиться к Шиназугаве, но что-то его останавливает. Ему хочется узнать, что случилось с этим Гёмеем, но он максимально не уверен в том, стоит ли это делать. — Эх, а все было так нормально, почти неплохо, — Узуй хмыкает и затягивается своей яркой электронной сигаретой. Теперь они сидят в облаке из аромата черничной сахарной ваты. (Тенген не любит запах сигарет, поэтому предпочитает курить лишь до омерзения сладкие электронки). — Я так люблю дни, когда у Шины нет недотраха, но или прошлая ночь у него прошла не блестяще великолепно, или у него ослепительно высокий тестостерон. — Ты на полном серьёзе связываешь агрессию Санеми с датой его последнего секса? Ахуенно нелогичная теория. Впрочем, от тебя я другого и не ожидал, — Обанай скептически смотрит на Тенгена. Гию задается лишь одним вопросом: как с грустных воспоминаний о своем друге они так быстро перешли к обсуждению половой жизни Санеми? — И сейчас он нюхает в туалете? Тогда самое время вызывать скорую, ведь всё ведёт к совершенно не блистательному передозу, учитывая сколько дряни в его организме находится прямо сейчас. Но как хорошо, что ты, Обанай, сейчас с нами! Поможешь своему лучшему другу и, по совместительству, отъявленному наркоше? Чёрт. Почему Гию не ушел, когда у него была такая возможность? — Я пойду проверю, как он, — Ренгоку нервно вскакивает и идет в сторону, куда ушел Санеми. И Гию кажется, что Кёджиро в этот момент был чересчур бледный. — Ох, бедный Кё, — Узуй невесело вздыхает и снова возвращается к своей дискуссии с Игуро. — Когда Шина придет в себя, спросим его, когда он трахался в последний раз. Ставлю сотку, что вчера они с… — Узуй, блять, заканчивай трепаться своим чересчур длинным языком. Иначе твоим подружкам придется с ним попрощаться. — И что ты мне сделаешь? — Тенген хитро улыбается и выдыхает облачко черничного пара прямо в лицо Обанаю. — Я — ничего, но ты отлично знаешь, как Санеми отреагирует, если узнает об этом милом диалоге. И не сомневайся, он узнает, если ты сейчас же не заткнешься. Узуй слишком быстро переводит разговор в нейтральное русло, но настроение у всех уже испорчено. Обанай начинает собирать подарки Мицури и оплачивает их счёт. Скоро возвращается Ренгоку и показывает палец вверх, а Узуй тихо бормочет что-то похожее на «живучий гад», за что получает немой выговор от всей компании. — Гию, прости, что тебе пришлось все это выслушать, — Канроджи расстроенно теребит веревку на одном из подарочных пакетов. — И вы, ребята, извините, что напомнила о Гёмее… Все уверяют Мицури, что она ни в чем не виновата, прощаются, и Гию пытается встать, но отвратительные вертолеты мешают ему сделать это нормально. И только в этот момент он осознает, что последние пять стопок текилы были лишними. Совершенно точно лишними. С большим усилием он доходит до туалета бара, и в эти секунды (которые кажутся намного длиннее, чем они есть на самом деле) у него перед глазами проносится красочный калейдоскоп из окружающих его людей, красного освещения бара и залитого выпивкой пола. Голова предательски кружится, но Гию кажется, что он стоит на месте, а кружится, на самом деле, всё вокруг. Пол плавно уходит из-под ног, приглушенный звук альтернативного рока из колонок доносится будто из-под толщи воды, а ледяная вода громко ударяется о белоснежный кафель старинной раковины и забрызгивает одежду. Томиока наклоняется и делает несколько жадных глотков, чтобы хоть как-то перебить ощущение пустыни в собственном горле. На самом деле, обычно ему нравится его пьяное состояние. Обычно. Ведь тогда большинство ненужных и практически навязчивых мыслей хотя бы на время уходят из его головы, освобождая место для других — хаотичных, абсолютно непоследовательных и иногда даже немного напоминающих безумные. Гию снова проводит мокрыми ладонями по лицу и приглаживает волосы. И понимает, что улыбается, а как долго он это делал — без понятия. Он поднимает глаза и видит в зеркале Санеми. Тот слегка облокачивается на деревянную дверь кабинки, невозмутимо курит и смотрит на Гию. И в этом странном тусклом свете туалета, пропахшего сигаретами и каким-то избитым ароматом диффузора зелински, Санеми выглядит чертовски притягательно. Санеми, в самом классном бомбере на свете, свободных бэгги-джинсах и поношенных вансах, выглядит, мать его, просто ахуительно. Томиока еще раз обливает лицо водой, в надежде, что ему это просто кажется. Или он просто пьян. — Ты странный, — голос Шиназугавы хриплый, но почти не раздраженный. Гию снова улыбается. Он, блять, улыбается этому парню второй раз за вечер. Это вообще нормально? — А ты сегодня разговорчивый. И достаточно спокойный. — Я и текила — это почти всегда хорошее сочетание. Но не меняй тему. Ты странный. Томиока непринужденно прислоняется к раковине спиной, не отрывая плывущий взгляд от Санеми. — А вот текила и я — не лучший вариант. — Блять, говорю же, что ты — ебанутый. Ну, и к чему этот твой высер? Гию продолжает улыбаться и наблюдать за быстрой сменой настроения своего собеседника. Санеми топчет окурок подошвой своих кед и начинает потихоньку заводиться. И Гию это практически нравится. Он закрывает глаза и выдыхает. Черт, ему это просто нравится, без практически. — У меня есть несколько стадий опьянения. Первая — я становлюсь почти социальным, и мне становится намного легче в компаниях. Вторая — я вспоминаю, что у меня есть неплохое чувство юмора, и иногда даже показываю это остальным, то есть, перестаю шутить только с самим собой. Короче, становлюсь похож на кого-то типа экстраверта. — Блять, ты реально конченный. Открою секрет: ты — не дохуя особенный, почти каждый... — И третья стадия, самая неконтролируемая. Я абсолютно перестаю соображать, что и кому говорить. И что делаю. Санеми непонимающе хлопает глазами и смотрит в упор на Гию, который слишком быстро и незаметно подошел впритык. И теперь нагло пялится. И наклоняется прямо к его лицу. — Когда ты в последний раз трахался, а, Санеми? Гию закрывает дверь своей комнаты и, не разуваясь, заваливается на кровать. Он судорожно выхватывает телефон из кармана, находит номер, который ему любезно скинул Кёджиро, и отправляет Тенгену сообщение: «Это Гию. С тебя сотка.» Потом перекатывается на другой бок и тянется к тумбочке, чтобы достать закрытую пачку сигарет. Закуривая, он включает рандомную песню, что-то максимально заезженное, но, чёрт, от этого совсем не ставшее хуже, а то и лучше. Только после припева Гию осознает, что все это время грустно кивал головой в такт Another love Тома Оделла, что вызывает у него приступ пьяного смеха. And I wanna cry I wanna learn to love But all my tears have been used up On another love, another love Он резко встает с кровати, не обращая внимание на жуткое головокружение (и то, что он чуть не упал на пол, но кого в пьяном состоянии это беспокоит, так ведь?), и впервые за месяц садится за печатную машинку. Пепел от сигареты медленно оседает на его серых брюках, за окном постепенно начинает светать, а плейлист с сопливой романтики плавно перешел на задорных Arctic monkeys, но это совершенно не сбивает Гию от чувства, которое его полностью захватывает ещё пару часов назад. Сейчас он чувствует что-то похожее на вдохновение, сейчас он чувствует что-то похожее на желание писать, и пока что он не думает больше ни о чем другом. Он не думает, что то, что он делает в данную секунду — это, скорее всего, всего лишь пьяный бред человека, истосковавшегося хотя бы по каким-то приятным эмоциям. Сейчас он думает лишь о собственном состоянии, собственных мыслях, которые просто-напросто-таки необходимо озвучить если и не вслух, то хотя бы на бумаге. Чтобы никто, кроме него самого, никогда не смог их прочесть или услышать. Сейчас Гию думал лишь об этом и об одном человеке. О человеке, у которого, судя по всему, в жизни случилось слишком много дерьма. О человеке, который не справляется, о человеке, который продолжает вариться в этом дерьме. Интересно, хватит ли ему сил? Выберет ли он жизнь? Томиока открывает окно, чтобы утром (оно уже давно наступило, но для него утро — это когда он просыпается, а не когда об этом назойливо сообщает будильник) не задохнуться от аромата перегара, находит в холодильнике бутылку воды, подготавливает таблетку обезболивающего, которая совершенно точно понадобится ему утром, и раздевается до нижнего белья. Уже лежа в кровати, Гию ставит телефон на зарядку, бегло просматривает множество сообщений от сходящего с ума Тенгена, взволнованного такой ночной активностью друга Кёджиро и раздраженного этими переписками Обаная (Гию добавили в их общий чат?..), и снова у-лы-ба-ет-ся. Перед тем, как наконец-то заснуть, он печатает сообщение, которое, как и сотни предыдущих, останется непрочитанным, ведь адресат уже давно сменил свой номер. «Наверное, я сделал это уже очень давно, но смог осознать лишь недавно. Я переболел, Сабито. И я чертовски этому рад.»