запах свободы

Почему самые общительные и самые искренние дети так часто вырастают в таких антисоциальных взрослых? В антисоциальных взрослых, которые уже в свои двадцать с небольшим настолько заебаны жизнью и другими людьми, что полностью растеряли свои навыки коммуникаций и желание жить эту жизнь? Когда мы все повернули не туда? И кто в этом виноват?

      — Стой, ты хочешь сказать, что ничего не писал весь сентябрь, но после одного пьяного полуподката в туалете бара ты нашел вдохновение и строчил всю ночь? А, прости, забыла, как сильно тебя поразило выступление этих клоунов-скейтбордистов. Тогда вопросов больше нет.       — Ну… да.       — Очень красноречиво, Гию. А еще я очень рада, что ты позвонил мне впервые за несколько месяцев, чтобы что? Правильно, чтобы обсудить свою наркоманскую музу. Мне правда очень приятно твое внимание, это так мило, что ты не забываешь свою подругу детства.       Голос Шинобу даже по телефону остается таким же лелейным и приторным, и Гию буквально чувствует, что сейчас она привычно улыбается своей мерзкой ухмылочкой. Он переворачивается на кровати и закуривает, нервно теребя зажигалку. Зачем он ей позвонил? Мало ему было её токсичности все его детство, садик и школу? Чёрт, они даже поступили на соседние факультеты в один университет и постоянно пересекались между парами.       — Но я правда рада, что давно ничего не слышала от тебя про Сабито. Знаешь, ты делаешь неплохие успехи, и хоть наркоман, усыпленный шрамами и не обделенной проблемой с психикой — не самый лучший вариант, но уже хотя бы что-то.       — Если я вдохновился им и спросил его о последнем сексе — это не значит, что я, э-э, влюбился в него.       — Томиока, ты буквально спросил у него, когда он последний раз тра-хал-ся. Скажи честно, скольким еще людям ты задавал этот вопрос?       — Я был пьян и сделал это, чтобы поддержать спор и заработать деньги.       — Гию, ты никогда не спрашивал меня даже о моих отношениях, а не то, что о сексе. А мы общаемся с трех лет. Мы с тобой вообще никогда не обсуждали секс. Скажи честно, а когда вы с Сабито общались, ты был снизу или…       — Я не хотел тебя смущать такими личными вопросами.       — Ты не ответил.       — Ой, прости, мне кто-то звонит, нужно ответить.       — Томиока, кого ты пытаешься обмануть. Единственный, кто тебе может звонить — это мошенники из банка, которым ты с чистой совестью поведаешь все свои паспортные данные, если, конечно, решишься ответить на звонок, ведь твоя социофобия и звонки…       — Спасибо за то, что выслушала!       Он сбрасывает и с наслаждением слушает тишину. Да, звонить Шинобу, чтобы обсудить это было ошибкой. Да и обсуждать то нечего. Но неловкость, которая настигла его практически сразу после пробуждения, слишком сильно засела в голове, слишком глубоко поселилась грудной клетке, и Гию совершенно не мог справиться со своими эмоциями самостоятельно, поэтому пошел на такой необдуманный шаг. Черт, что он вчера нёс Санеми… Как ему теперь с ним общаться? Как он теперь вообще сможет общаться с этой компашкой, простите, крю? Ведь вчера, после этого злосчастного вопроса, сразу же, как он получил ответ, Гию просто улыбнулся и вышел из туалета этого теперь ненавистного бара. Была, конечно, надежда, что Санеми просто не вспомнит об этом пьяном диалоге, но то, с какой сосредоточенностью он считал дни, прежде чем дать Гию ответ, убивали эти мысли. Убивали эти мысли, не дав им даже окончательно сформироваться в больной (из-за похмелья) голове и растаптывали в труху и без того не самое благоприятное ментальное состояние Томиоки.       Наступил октябрь, и вчерашняя теплая погода стремительно менялась, а лишь недавно пожелтевшая листва начала быстро опадать на мокрый после дождя тротуар. Солнце сегодня не пробивало через пыльные жалюзи комнаты в общежитии, и из-за открытого окна дул лишь холодный, пронизывающий ветер. И в завершении этой и без того чересчур жизнерадостной картины на мрачную столицу Германии начинала опускаться плотная пелена тумана.       Гию невесело хмыкает и надевает огромный бежевый кардиган из овечьей шерсти, который когда-то принадлежал его отцу, и заправив домашние спортивки в пушистые носки кремового цвета, выходит на общий балкон с чашкой уже слегка остывшего травяного чая. Закашляв, он сильнее натягивает длинные рукава уже давно растянутого свитера и продолжает шаркать ногами, которые по дурости обул лишь в старые кроксы. Шинобу бы сейчас опять сказала, что я выгляжу и звучу, как старый дед…       Гию крайне надеялся, что такая резкая смена погоды не была своеобразным символом. Символом, намеком или прямым доказательством судьбы или вселенной, что его едва начавшаяся дружба с ребятами уже успела развалиться, так нормально и не сформировавшись. Хотя, если снова вспомнить, что он вчера сказал Санеми…       С третьей попытки Томиока смог зажечь сигарету и устало облокотился поясницей на холодные перила. Выкинув из головы все дебильные мысли, он начал обдумывать, что ему сегодня хочется съесть на ужин. Приготовить что-то на общей кухне или слегка потратиться и сходить в какую-то забегаловку? Начинал накрапывать мелкий моросящий дождь, солнце было полностью затянуто мрачными тучами, а Гию лишь недоумевал из-за собственной пьяной дурости и разглядывал ржавчину на перилах балкона. Ну и думал, что все же приготовить на ужин. Рамен быстрого приготовления звучал уже не так уж и плохо в такой день, верно?       Дверь на балкон открылась, и из-за нее показался парень, которого Гию уже видел пару раз в общежитии. Нужно ли с ним здороваться? Или пока мы официально не знакомы, то делать этого не стоит?       — Привет, будет сигарета? — у него странный, будто слегка надломленный голос и пустые с налитыми кровью белками глаза цвета свежей листвы, которая еще не успела впитать в себя достаточное количество хлорофилла, а на правой щеке два неровных шрама. Почему Гию преследуют люди со шрамами?       Гию протягивает пачку незнакомцу и случайно прикасается к оголённому участку кожи чужого запястья. И по инерции отдергивает руку, так как обжигается холодом. Черт, он что, из морозильника вышел?       Парень будто и не замечает этого.       — Знаешь, я знал, что встречу здесь кого-то в данный момент. За сегодняшний день я раз десять чувствовал запах сигарет и каждый раз выходил с надеждой на балкон, но было пусто, и я понимал, что этот кто-то курит в своей комнате. И уже без особой надежды вышел в одиннадцатый раз. Как видишь, моя интуиция меня не подвела.       — С одиннадцатого раза?       — Согласись, тоже неплохо. А если бы я сдался, то сейчас бы продолжил умирать без никотина. Но я тут. И в моих руках — твоя сигарета, — для пущей убедительности он трясет своим запястьем перед глазами Гию, чтобы тот точно осознал, что сигарета Гию сейчас в его руках.       — Не легче было выйти в ближайший магазин и купить самому пачку?       — Я не ищу легких путей.       — Можно еще было бычки собрать.       — Я уже все собрал.       Под его глазами залегают глубокие синяки, будто бы в последний он спал примерно никогда, кожа — почти пепельного цвета, а одет он в самую оверсайзную одежду, которую Гию когда-либо видел. Мертвенно-бледное запястье, которое снова слегка оголяется из-за жестикуляции, кажется неестественно худым для взрослого парня, и Томиока не выдерживает.       — Ты… чем-то болеешь?       — Ну, можно и так сказать. И уже довольно давно. Ладно, спасибо за угощение, — парень вяло салютует двумя пальцами и уже собирается уходить, но Гию протягивает ему две сигареты, и тот ломано улыбается.       — Вау, спасибо. Буду должен. Если что, я живу в восемнадцатой комнате, если нужно будет курево или что покрепче — заглядывай. Только лучше после шести, иначе я буду спать.       — Кто ходит стрелять сигареты в 6 утра?       — Я про вечер. И не только сигареты. Меня, кстати, Масачикой звать.       Вернувшись в свою комнату, Гию понимает, что этот Масачика точно выглядит нездоровым. Черт, он выглядит как отъявленный наркоша, звучит как отъявленный наркоша и пахнет как… что-то пустое, обреченное и отвратительно уставшее. И если по Санеми было не так легко понять, что он страдает наркозависимостью (скорее, проблемами с агрессией), то на этом новом знакомом будто висела огромная вывеска с бегающими красными буквами «всем привет, я сижу на наркоте». Томиока нехотя вспомнил все фильмы нулевых про наркоманов, которыми он засматривался в детстве, и его передернуло. Масачика выглядит как среднестатистический героинщик из «Мы — дети со станции Zoo».       Депрессивный и дождливый Берлин мрачно простирался из окна, а Гию устало пытался найти смысл идти на завтрашнюю лекцию. Зачем он записался на этот дополнительный курс по «Влиянию Германии на современное искусство»?..       Смысл он так и не нашел, но в итоге все равно сидел на первом ряду лекционного зала в ожидании прихода преподавателя. Вокруг было куча незнакомых людей, и дело даже не в том, что Гию не знал ровным счётом никого со своего факультета. Дело в том, что здесь была реальная куча незнакомых людей с разных факультетов, которая безостановочно галдела, кричала и была чересчур активной для блядских девяти утра. (Гию думает, что общение с Санеми точно нужно минимизировать, так как он начинает слишком много материться, и ему это не очень-то и нравится. Хотя, может, сам Санеми уже минимизировал их общение, и Гию зря переживает).       Его телефон издает сигнал, оповещая о новом уведомлении, и Гию рассеянно смотрит на экран, ожидая увидеть очередное рекламное сообщение, приглашающее урвать кухонную утварь по семидесятипроцентной скидке. Кстати, было бы неплохо прикупить новую сковородку.       Ренгоку (рыжее недоразумение): «обернись!!!1!1!!!»       Ренгоку (рыжее недоразумение): «не смей никуда убегать на перерыве!!!!! мы с Тенгеном тебя все равно найдем хаххахаахха!!! ;)))))))»       Гию оборачивается будто в замедленной съемке. С заднего ряда ему радостно машут два поистине самых ярких и громких студента многострадального берлинского университета. Узуй ему что-то кричит, но Томиока, к сожалению (или к счастью?), не слышит из-за гула толпы. Гию неловко машет им в ответ и так же заторможено поворачивается обратно. А ведь думал не идти на эту лекцию… И что теперь делать? Они ему точно не дадут уйти так просто, а Тенген не упустит возможность вживую выяснить про то ночное сообщение, которое Гию так необдуманно отправил, когда находился совершенно не в той кондиции, чтобы совершать какие-то мало-мальские адекватные действия…       Естественно, лекцию Томиока не то, что не конспектировал, но даже и не слушал, полностью погрузившись в свои переживания, которые с каждой минутой (Гию казалось, что с каждой секундой) затягивали его в предпаническое состояние все глубже и глубже.       Тенген, не реагируя на вялые сопротивления Гию, тащит всех в университетскую столовую. С разбегу запрыгивая за центральный столик, он достает из своей какой-то очевидно дорогой и брендовой сумки сэндвич, который слишком аппетитно пахнет моцареллой и хрустящей курицей, вызывая у обычно не завтракающего Томиоки болезненные спазмы в желудке. Если, конечно, не считать за завтрак кофе с сигаретой. Гию подходит к Кёджиро, уже стоящего у кафетерия, и устало потирает лоб.       — Кажется, на день рождение Мицури я натворил дел.       Томиока правда не понимает, почему общение с Ренгоку дается ему относительно просто. И уж тем более он не понимает, почему сам начинает диалог. У Кёджиро — самый теплый и открытый взгляд из всех, что он видел, а еще от него пахнет сладкой выпечкой. Вы знаете хоть одного плохого человека, который пахнет вкусными булочками? Вот и он, Гию, не знает.       — Ты о том ночном сообщении? — сегодня Ренгоку собрал часть волос в небрежный пучок, а свое безразмерное вырви-глаз худи оставил дома, оставшись лишь в оранжевом, конечно-же-оранжевом, лонге и черных мешковатых карго. Гию хочет сказать, что сейчас он выглядит более-менее по-человечески, но вовремя закрывает рот. Как минимум, потому что его никто не спрашивал. А как максимум — это просто, блин, неприлично. — Меня больше интересует, как ты смог это узнать, — он неловко теребит выбившуюся прядь и улыбается одним уголком губы, а его такие-добрые-и-честные-глаза-прямо-как-у-щеночка-лабрадора внимательно смотрят на Гию.       — Просто взял и спросил.       — Просто взял и спросил у Санеми такое личное? И остался при этом невредимым? Не знал, что так можно.       Они берут еду и идут обратно к их столику, где их нетерпеливо дожидается Узуй. Гию кажется, что с каждым новым шагом к этому злосчастному столу он стареет на несколько лет, но он старается отмахиваться от этих мыслей.       — Ты забавный, Гию. Ты мне сразу понравился. Так что постарайся поменьше переживать из-за этой ситуации. Уж если Санеми тебе ничего не сделал, то чего тогда бояться Тенгена? Конечно, он может довести до смерти своими расспросами и, наверное, это не самая приятная смерть, но… — Ренгоку снова теребит выбившуюся прядь волос и кладет руку на спину Гию. И опять улыбается. Чёрт, если хоть один человек на свете, которому этот парень не улыбается так тепло и искренне? — В любом случае. Спросил и спросил, что теперь поделаешь. Все равно уже ничего не изменить, но зато ты сделал что-то, о чем сейчас немного жалеешь, а это же намного лучше, чем жалеть о не сделанном, сечешь? И я рядом. Помни об этом.       Гию не успевает ответить, как на него налетает Узуй и торопливо сажает рядом с собой.       — Рассказывай всё. Мне нужно для протокола. И для кое-чего еще, — он многозначительно смотрит на Томиоку, а потом переводит свой самый тяжелый взгляд в мире на Кёджиро и ослепительно, мать его, улыбается. Ренгоку устало вздыхает и тянется к желтой трубочке, торчащей из его стакана с апельсиновым фрэшем. Интересно, Кё сломается, если его перестанут окружать теплые оттенки? И он реально стоял у кассы и выбирал трубочку для сока конкретно желтого цвета?..       — Не было таких условий. В споре не было ничего про пошлые подробности. И я ничего не узнавал больше.       Узуй смотрит на Гию с таким разочарованием, будто тот начал с ним спорить про то, что через одежду и индивидуальный стиль нельзя самовыражаться. А ведь именно этим и занимается вся компания, а Тенген — в первую очередь. Да и вообще, Тенген всегда и везде в первой очереди, по крайней мере, в собственном мировоззрении. Он достает из-под своей яркой банданы с драгоценностями (Гию готов спорить на свою печатную машинку, что Узуй никогда не наденет на себя бижутерию) скрученную купюру и протягивает Томиоке.       — Пиздишь?       — Пизжу, — Гию улыбается и под заливистый смех своих приятелей забирает свою честно заработанную сотку. Кто, чёрт возьми, хранит деньги в головном уборе? Можете не отвечать. Конечно же, Тенген Узуй.       — Я — честный человек, всегда держу свое слово. Проиграл — заплатил. Но будь аккуратнее, Гию, ведь я обязательно выведаю у тебя все неловкие подробности. Когда ты будешь меньше всего этого ожидать. Например, завтра вечером.       — А что будет завтра вечером?..       — Ка-а-а-к, ты не знаешь? Я провожу собственную выставку, на которой буду показывать свою новую коллекцию кастома и картины. Будет куча народа, классный диджей, много алкоголя, и да, там будет даже твое любимое дешьманское пиво, — Тенген хмурится в адрес Кёджиро, чьё настроение после последних слов заметно улучшается, и он с бесконечными причитаниями благодарности возвращается к своему скромному завтраку, не забывая при этом оповещать всех в столовой о том, что даже обычная яичница может быть чертовски вкусной. — Ну, и само собой, вы все приглашены. Я хочу, чтобы вы все стали свидетелями моего дебюта как творческой звезды в берлинской тусовке. И нет, Гию, у тебя не получится отвертеться, я уже выяснил всё твое расписание на месяц вперед. И было бы круто, если бы ты чиркнул пару строк об этом мероприятии, у нас с Мицури есть знакомые в онлайн-издательстве. Понимаю, что ты — писатель, а не журналист, но подумай о моем предложении. Убъешь двух зайцев одним махом: и твое имя засветится в модном журнале, и слегка заработаешь. Ну, и я сделаю тебе небольшой подгон, точнее уже сделал, осталось лишь вручить.       Гию искренне пытается успеть за словами Узуя, но выходит у него, честно говоря, так себе. Он улавливает лишь саму суть — на самом деле никакого выбора у него нет, и Тенген все давно решил за них. И за него, Гию. Он обреченно кивает.       — Как всегда скромно и ни сколько не зазнавшись, — Ренгоку искренне смеется, но неожиданно уголки его губ опускаются, а мимические морщинки от частых улыбок становятся слишком четкими из-за странного освещения столовой. — Бро, пожалуйста, держи себя в руках.       Узуй начинает вертеться в недоумении, и камни на его бандане ослепительно ярко блестят даже под этим дебильным тусклым освещением. В совокупности с его высоким ростом и статной фигурой, которые были бы видны даже если бы он сидел по-турецки на полу, не заметить Тенгена еще со входа в помещение — просто-напросто-таки невозможно. А особенно невозможно его не заметить, если ты проходишь рядом с их столиком, чем в данный момент и занимался вялый призрак, простите, Масачика. Он безразлично поднимает покрасневшие глаза с лопнувшими капиллярами и бегающими зрачками, которые частично скрывает капюшон чёрной толстовки, и замирает на месте.       Гию замечает, что Тенген уже пребывает в процессе создания новой тирады, и даже думает вмешаться (ого!), но помощь приходит оттуда, откуда не ждали. Точнее, наоборот. Как раз от Кёджиро это вполне себе ожидается.       — Кумено, привет! Как жизнь? Сто лет тебя не видел, думал, что ты…       — Сдох? Жаль, что нет, — Тенген облокачивается на стол и смотрит исподлобья. И Гию абсолютно точно не нравится этот взгляд. С Узуем лучше не вступать в конфронтации…       — Да нет же! Съехал с общаги. Или, может, числанулся. Я помню, что тебе совсем не нравился твой факультет, но это и логично. Кому в здравом уме может быть интересна прикладная математика, или что ты там изучаешь? Только если таким отбитым, как Санеми, — Ренгоку дает ощутимый подзатыльник Узую и продолжает при этом улыбаться, конечно-же-улыбаться.       Масачика выглядит определенно более живым, чем вчерашним вечером. Он пожимает руку Кё и Гию и даже в состоянии переброситься парочкой дежурных фраз, игнорируя прожигающий взгляд Тенгена. Гию рассказывает про их недавнее знакомство, а Масачика довольно резюмирует, что Томиока-ака-бесплатный-дилер-сигарет — это его лучший сосед за последние несколько лет. Или за всю жизнь, это Гию не совсем понял.       — Думал, что до шести вечера тебя нет смысла будить. Обманул?       Кумено медленно скручивает самокрутку, и Гию с удивлением понимает, что не чувствует запах травки. Или он уже просто на столько к нему привык? Масачика медленно скручивает самокрутку и устало смотрит на Гию, а синяки под его глазами потемнели еще на несколько оттенков и теперь вполне в состоянии соперничать по интенсивности цвета с волосами Гию.       — Если я просто скажу одно слово, а именно, Санеми, мать его, вопросов больше не будет? — Масачика видит непонимание на лице Томиоки и обреченно вздыхает. — Этот дебил еще на работе и заставил меня пойти на лекцию по какой-то там архитектуре электронно-вычислительных ебанных машин, чтобы отметить его, чтобы он не терял свою ненаглядную стипендию. И да, Шина — единственный человек, который может позвонить мне в восемь-мать-его-утра и добиться своей цели. Ненавижу его.       — И ты выглядишь достаточно активным и живым даже не смотря на то, что проснулся в восемь, мать его, утра.       — Малыш, я на завтрак въебал пять дорог фена. Конечно, я, блять, стал похожим на живого. Если мое сердце сегодня наконец не выдержит всего этого дерьма, вы знаете, кого винить.       — Точнее, кого благодарить? Может быть, тебя самого и твою совершенно не блистательную наркозависимость? И, Гию, если ты не хочешь пойти по стопам Санеми, который подсел на эту херню именно под влиянием этого наркоши, то я настоятельно рекомендую тебе не водить с ним дружбу.       — Именно поэтому ты продолжаешь водить дружбу с Шиной? Не боишься тоже пойти по этой кривой дорожке? Или просто нравится периодически пользоваться его услугами на какой-нибудь тусовке? — Масачика ломано улыбается и смотрит на Узуя с насмешкой. Ему слегка сводит челюсть, и Гию случайно замечает, что зубы у него выглядят совершенно не здоровыми, а парочка из них даже заменены железными. Да уж, Масачика Кумено — прекрасный и наглядный пример последствий употребления наркотиков. Можно смело печатать плакаты с его фотографиями и развешивать их по всему Берлину. Но когда кто-то обращает внимание на подобные социальные штуки?       Кёджиро вскакивает на секунду раньше Узуя (видимо, у них это уже почти отработанная схема?) и героически закрывает собой безразличного Масачику от разгневанного Тенгена.       — Поговорим как-нибудь в другой раз, окей? Спасибо за то, что посидел с нами, — Ренгоку удается перекричать оглушительно громкого Узуя и относительно мило попрощаться с Кумено. — А теперь давайте вернемся к обсуждению твоей выставки, Тенген, потому что Санеми точно не обрадуется, если ты изобьешь до смерти его друга детства, который и так находится не в самом фрэшевом состоянии!       Гию вжимается в стол и под взглядами всех собравшихся в столовой студентов (и нет, в этот раз он даже не преувеличивает) думает лишь о том, как его угораздило влиться в эту неадекватную компанию. И как чертовски сложно общаться с такими разными и непростыми людьми. Хотя любое общение с любыми людьми для него всегда было сложным. Но сейчас не об этом.       — Гию, я соглашусь с корешем. Масачика — не самый простой человек с не самым простым прошлым, настоящим и, скорее всего, с не самым радостным будущим. И он правда оказал большое влияние на Санеми, когда они еще были детьми. И хоть нельзя полностью перекладывать на него вину за действия Шины, но.. Правда, будь осторожен при общении с ним. Береги себя, — Ренгоку уже не улыбается и внимательно смотрит на Томиоку. — Обещай не втягивать себя в проблемы, которые буквально кишат на вечерних улицах и клубах Берлина.       Гию хочется сказать, что до знакомства с этой компашкой у него не было и шанса втянуть себя в проблемы подобного рода, ведь он буквально не выходил никуда из своей комнаты, а его единственной реальной проблемой было лишь отсутствие вдохновения. Но он молчит и согласно кивает.       — Вот и славно! Так что там о твоей выставке, а, бро?

Мир так ужасен,

А ты так прекрасен. Помни об этом всегда