запах свободы

      Гию чувствует себя слегка… некомфортно. Нашивки его лонгслива, подаренного (точнее, принудительно протянутого) Тенгеном, неприятно царапают нежную кожу спины. Ноздри невольно суживаются от концентрации запаха краски, металла инсталляций, разномастного парфюма толпы и хорошего табака. Уши уже почти смирились с несколько непристойно громким индастриал-техно и гулом толпы, а глаза постепенно привыкают к темноте, поглотившей заброшенный завод, который сегодня вечером стал сценой для восхождения Тенгена и открытием его выставки. Да, Гию совершенно точно чувствовал себя некомфортно. Освещались лишь экспонаты. Парочка одиноких диско-шаров отражали скудный свет, но этого почти хватало, чтобы не врезаться в кого-то, кто стоял в метре от тебя, а значит, так и было нужно. Все продумано до мелочей. Кроме громкости музыки, которая буквально отдает эхом в барабанных перепонках и бьет по грудной клетке. Как тут обсуждать с произведения искусства, чтобы производить впечатление высоко-интеллектуального человека — не совсем ясно, но наверняка и это продумано. Все схвачено. В углу — проектор, бьющий мощным лучом на голую белую стену. На ней крутится нарезка: толпы в метро в час пик на Александерплац; чьи-то целующиеся губы в красном неоне; колеса покоцанного черного борда крупным планом. Резкий переход — кто-то бежит от вспышек полицейской мигалки, рука с баллончиком краски на фоне пока еще голой стены. Оскал и язык, плавно проходящий по самокрутке, обнаженная спина на черных простынях, глаза с расширенными зрачками, в которых отражаются переливы редкого света в клубе… Гию отвлекается от бесконечного калейдоскопа кадров. Он смог найти уединенное (на сколько это возможно в нынешних реалиях перформанса Узуя) местечко и смотрит на единственный оплот спокойствия в этой безумной какофонии граффити и современного искусства, в котором Томиока не понимает ровным счетом ни-че-го. Почти академический рисунок красного поля в старинной раме. Слегка выгоревшая из-за жаркого июльского солнца трава, лиловое небо, красные цветы, заполонившие собой всё поле. И маленькая, еле заметная, фигурка ребенка вдали. Он не просто смотрел на эту картину, он смотрел в картину, он буквально тонул в ней. И серый Берлин, и грохот техно, и все эти запахи — всё это, наконец, отступило. Выгоревшая трава, словно старая газетная бумага. Лиловое небо, тяжелое, как мрачное будущее, которое ждет тебя впереди. Алые маки (теперь он разглядел — это маки, а не просто цветы), будто капли крови на почти бездыханном поле. И этот ребенок. Такой маленький, одинокий, такой потерянный… Он убегает? Но куда? Или от чего? Или кого… Из темноты появляются Мицури и Обнанай. Канроджи снова была в своей розовой шляпе, и Гию вновь ощутил прилив гордости. И гневный взгляд Игуро. Мицури казалась слегка нелепым (но прекрасным в этой своей нелепости!) и трогательным розовым цветком, который каким-то никому неизвестным образом смог взойти на мертвой бетонной почве холодного завода. — Смотрите! — ее голос, обычно звонкий, сейчас был приглушенным, почти благоговейным. И даже музыка не могла это перебить. — Как будто… Как будто эта картина дышит! Трава, этот ветер… Чувствуете? И ребенок там, вдали. Он как будто убегает от всего этого. В тишину. Обанай стоит чуть позади, в своей вечной маске, которую сейчас нацепил еще выше, почти на глаза. Он не отвечает, но его взгляд, скользнувший с картины на профиль Мицури, теряет привычную колючесть. На мгновение в нем мелькает что-то устало-нежное. Или Гию это всё кажется из-за плохого освещения? Игуро аккуратно, будто боясь разбить хрупкую вазу, берет Канроджи за руку. Она оборачивается и тепло улыбается ему, а не картине. И Томиока снова чувствует себя лишним. — Еле нашел вас! — из темноты, подобно рыжему призраку, выныривает Ренгоку. Его глаза ослепительно блестят пьяным блеском, а запах ванили почти выветрился и оставил после себя лишь аромат парфюма с пачули и легкий перегар. Он смотрит на картину и улыбается. — Рад, что Тенген решил ее выставить. Она очень много для него значит, — он переводит взгляд на Гию, и последний еле сдерживается, чтобы не закатить глаза. — Оо, повернись, дай тебя рассмотреть! Томиока страдальчески вдыхает, но крутится. Кёджиро внимательно вглядывается в подарок Узуя. На Гию черный свободный лонгслив с цитатами на латыни из «Степного волка» и белыми пионами, испачканными кровью. Относительно спокойно и почти буднично на фоне остального кастома Тенгена. И подозрительно подходяще Гию. Он пытается вспомнить, когда успел проговориться, что этот роман Гессе — его любимое произведение, и с ужасом понимает, что точно не говорил этого. «Жить полной жизнью можно лишь ценой своего «я»». — Узуй — гений! — Ренгоку говорит громче, чем нужно. Он жестикулирует больше, чем обычно. Он покачивается и вряд ли в такт техно. Он будто бы пил не для веселья. А от чего-то бежал. — У тебя все хорошо? — Гию не понимает, что говорить, но сказать, спросить что-то нужно. В ответ Кёджиро лишь заливисто смеется и считает, что делает это искренне. Но Томиока понимает, что что-то не в порядке. Ничего, блять, не в порядке. И больше ничего не говорит. — Голубки, я украду у вас нашего молчаливого писателя! Ему еще нужно написать репортаж для Тенгена, а если он будет стоять тут, с вами, то… так ничего и не увидит! — его вновь хватают за рукав (как в день их знакомства) и волокут куда-то вглубь толпы. Ренгоку расталкивает людей по пути, попутно слишком громко извиняясь, и старается несильно расплескать содержимое своего стакана, но за ними все равно остается мокрый, липкий след. Гию пытается одновременно не поскользнуться, никому не наступить на ноги, не оглохнуть от гула музыки и толпы и не задохнуться от круговорота запахов пота, бетона, краски, парфюмов, травки, алкоголя… Его психологический дискомфорт начинает переходить в физический. Но у него даже почти получается отвлечься до начала панического приступа, и он даже ни разу не упал, пока тащился за Ренгоку. Они наконец-то останавливаются. Перед глазами Гию — странная инсталляция из старых, покоцанных многочисленными падениями и трюками, скейт-досок, сваленных в хаотичную кучу. У Ренгоку перехватывает дыхание. — Тэнген не просто так их собрал. У каждого борда есть своя история. На этом, — он тыкает дрожащей рукой на ярко-красную доску, — я впервые встал на колеса!.. А этот скейт… он еще помнит падение Шины с самой высокой рампы в Кройцберге, нам тогда было лет четырнадцать! — он продолжает говорить о скейтбордах, и Гию вновь с удивлением отмечает, что ему интересно. Ему хочется хоть таким образом прикоснуться к этой истории, к прошлому ребят. Ему хочется вкусить вкус их свободы. — Вот эта с заброшенного спота, где Аказа знатно разъбался, пытаясь доказать, что родился с приклеенным к ногам бордом, а в итоге оказался в больничке с переломом, а эта… — Кёджиро резко замолкает. — На ней катал Гёмей. — он молчит с секунду, а потом снова пытается улыбнуться. — Колеса еще будто пахнут жженым асфальтом и пивом, согласен? А звук, ты его слышишь? Правда, это просто восторг?! Гию прислушивается. Из центра сферы доносится едва уловимый сквозь общий грохот ритмичный скрежет, стук колес, гул — запись катания, вплавленная в металл. — Это, Гию, сердце нашего Берлина! Сердце моей, нет… нашей свободы! Тенген попал в точку! — в его голосе звучит искренняя гордость за друга. Звучит тепло их совместных воспоминаний и взросления, взлетов и падений, смеха и сломанных конечностей, запечатленное в этом железном хаусе. — Я всегда попадаю в точку, бро! — Узуй материализуется за их спинами, как джинн из лампы, не меньше. Такой яркий, даже без кричащих оттенков. Он в конечно-же-в-блестящем серебряном свитере, к его привычной цепочке с драконом добавлены еще множество других, а на ногах — свободные, но так гармонично сидящие, темные брюки и какие-то кастомизированные, тоже серебряные, адики. Гию буквально обволакивает дорогущий (ну, а как иначе?..) парфюм Тэнгена, и Томиока несколько задыхается в аромате горького апельсина, туберозы и орхидеи. — Я, если честно, делал эту композицию не просто так. Я хотел предложить её тебе потом, Кё, для твоего музея… Где, как не в музее скейтбординга моего лучшего друга, ей место? Ведь я уверен, что дело выгорит, и ты откроешь его в будущем! А я, если нужно, помогу, чем смогу, — Гию впервые видит Узуя несколько смущенным. Потом он чуть отходит в сторону, чтобы дать пространство шумным (ну если только совсем чуть-чуть…) друзьям порадоваться без него. Он смотрит на них, таких ярких, чуть неловких, но счастливых, слышит пьяные причитания радости Кёджиро и сам невольно улыбается. Свет проектора, бивший в их сторону, резко качнулся, и луч уперся в них, ослепляя Тенгена. Он, проклиная под нос что-то смутно похожее на «ничего, блять, сами не могут, за что я им вообще плачу», растворяется в толпе, рванув наводить разборки. — Он волнуется, — Ренгоку вновь прикладывается к бокалу. Его глаза совершенно пустые. — Никто не видит, что за его маской самоуверенности скрывается страх маленького мальчика, который так и не получил одобрение отца, — Кёджиро поперхнулся. Видимо, осознав, что сказал лишнее. И замолкает. Гию удивленно смотрит на молчаливого Ренгоку. Он правда хочет что-то сказать, чтобы заглушить эту непривычную тишину, но говорить и подбирать слова вслух, а не на бумаге, он не мог примерно всегда, поэтому ничего странного, что сейчас с этим снова проблемы. Но Томиоку спасает явившийся из темноты Обанай. И Гию еще никогда не был так рад его видеть. — Где этот кретин? — голос Игуро низкий, озлобленный и почти шипящий. Он резко выхватывает у ничего не понимающего Ренгоку стакан и пытается пробиться в его отуманенный алкоголем сознание. — Надо срочно его найти и заставить выключить эту хуйню! — Обанай кивает головой в сторону проектора и внимательно прочесывает взглядом толпу в поиске, видимо, ослепительной улыбки хозяина вечера. Кёджиро в этот момент смотрит в противоположную сторону, в стену с проекцией видеоряда. Пару секунд он все еще ничего не понимает, а потом на его лице появляется чистая паника, и эйфория испаряется, сменяясь настоящим ужасом. — Тенген уже дает интервью, — тихо говорит Гию и показывает вглубь зала, туда, где у барной стойки собралась кучка людей, снимающих со вспышками сияющего Узуя. Кёджиро бросает на Томиоку потерянный взгляд и буквально испаряется в темноте, вслед за Обанаем, а Гию остается совершенно один среди груды металла и старых скейтов, абсолютно сбитый с толку. Он наконец поворачивается к стене, которая наделала столько шума. Видеоряд спокойно продолжается: всё те же губы, облизывающие самокрутку, все те же глаза с расширенными зрачками; танцующие кисти рук на фоне скоростной трассы ночного Берлина; мастерская художника ранним утром, когда солнце только-только встает над домами… Гию смотрит и никак не может понять, что происходит. Но что-то точно не так. Он интуитивно чувствует, приближение какого-то масштабного пиздеца, буквально ощущает это нервными окончаниями своего вспотевшего от волнения тела. Игуро и Кёджиро пытаются докричаться до Тенгена сквозь грохот музыки и толпы, но тот лишь лениво отмахивается от них, как от надоедливых фанатов, и улыбается еще более искренне, позируя очередному блоггеру. Люди, стоявшие около входа, внезапно зашевелись несколько иначе, будто освобождая кому-то проход. Звук, конечно же, не смолк, но как будто бы даже он притупился, изменилось его звучание (или Гию снова преувеличивает?..); к техно-грохоту присоединилась нервная волна приглушенных возгласов.       И они вошли в образовавшийся проход. Два силуэта, от которых веяло таким концентрированным, ничем не разбавленным хаосом, что даже привыкшие ко всему берлинские тусовщики отпрянули в стороны. Санеми. Санеми, мать его, Шиназугава, собстсвенной персоной. И… Гию понадобилась секунда, чтобы вспомнить этот ярко-розовый крей-кат, который в тусклом освещении арт-пространства казался фиолетовым — соперника Санеми в том скейт-поединке. Аказа. У Томиоки перехватило дыхание, он буквально физически не может сделать вдох. Сердце бешено застучало, будто передавливая сосуды шеи, не давая нормально дышать. Встреча с Санеми, их первая, кстати, после того идиотского пьяного вопроса в туалете бара, была совершенно точно последним, чего он хотел прямо сейчас. Да и вообще когда-либо. Но особенно сейчас, когда назревает какая-то проблема с видео Узуя, и всем абсолютно не до спасения Гию. Но еще больше его пугала не встреча с Шиназугавой. Его пугал Аказа. Они шли сквозь людей и, казалось, даже не замечали производимого эффекта. Для них то, что люди почти в страхе расступаются перед ними было нормой, чем-то таким привычным, будничным. Они были белыми акулами в окружении декоративных рыбок. И прекрасно это знали. Санеми… Санеми, блеять, смеялся. Хрипло, надсадно, запрокинув голову, так по настоящему и живо. Гию раньше никогда не видел его таким — не просто в, так сказать, нейтральном настроении, а именно… по искренне счастливым? Волосы Шиназугавы были взлохмачены сильнее, чем обычно, на шее — свежий красный след, будто от удавки. На белом худи краснели бурые, ржавые разводы — кровь. И Гию крайне сомневался, что это кровь самого Санеми. Аказа шёл на шаг позади, а его улыбка (или правильнее сказать «оскал»?) была полной противоположностью искреннему смеху Шиназугавы. Его улыбка — хищная, холодная, натянутая лишь уголками тонких губ. Его глаза, цвета древнего льда, не выражали ровным счетом ни-че-го. Пустые. Как у акулы. Он смотрел сквозь людей, арт-объекты, искусство, вечеринку. Он сканировал. Сканировал пространство на предмет угроз, вычислял слабых и оценивал сильных. А в его наушниках обычно (стопроцентно!) играет рамштайн. Или что еще покруче. На Аказе — мешковатые черные карго, увешанные массивными цепями, и Гию, блять, уверен на тысячу процентов, что они не просто для антуража и дополнения образа. На нем грубые мартинсы с железным носом, которыми (Томиока готов поспорить на еще недавно выигранную сотку!) Аказа по выходным избивает каких-то несчастных арабов. Ну, или индусов. А массивный кастет с выгравированным черепом и каплями еще не до конца засохшей кровь лишь усиливает все эти картинки в голове Гию. Через черную майку-сетку в обтяжку проступают контуры сухого, накаченного тела и синих линий многочисленных татуировок. А сверху… Кожаный бомбер. До боли знакомый. Они подходят к инсталляции из скейтбордов и все еще не замечают Гию, прижавшегося практически вплотную к холодному металлу. Может, пронесет, и в темноте на него вообще не обратят внимания?.. Томиока изо всех сил старается не пялиться и в целом как можно меньше привлекать внимание. Но что-то не дает ему этого. Он как будто не может перестать подглядывать, как какой-то неловкий школьник, из темноты и груды металла. От Санеми и Аказы несет сигаретами, адреналином, металлическим запахом свежей крови и чем-то еще — чем-то звериным, первобытным, тем, что щекочет ноздри и заставляет волосы на руках вставать дыбом. Так пахнет драка. Так пахнет насилие. Так пахнет смертельная опасность, которая ни раз проходила где-то совсем рядом с ними и уже успела въесться, впечататься в них. И Гию кажется, что он ни капельки не преувеличивает, думая и бесконечно прокручивая в голове все эти мысли и описания. Да, ни капельки. Аказа замечает его первым. Он не двигается, просто смотрит. Его ледяной взгляд скользит по Гию, как по предмету мебели, не узнавая, не интересуясь, а просто фиксируя его присутствие. Или оценивает прочность костей Томиоки…Воздух становится густым и липким, как сироп. Или как выпивка, которой Кёджиро так щедро поливал пол. Санеми, все еще хохотавший над чем-то, вдруг резко поворачивается, будто почувствовав на себе взгляд постороннего. Взгляд Гию. Дикий смех Шиназугавы стихает, сменяясь низким, таким уже до боли знакомым хрипом. Он делает шаг вперед. И Гию сдерживается изо всех сил, чтобы не сделать шаг назад. — Оо, ёбана… А вот и наш интимный биограф. Ну, привет что ли, писака. — Санеми прищуривается, шрамы на его лице изгибаются, а сам он ухмыляется. И если до этого у Томиоки оставалась хоть толика надежды, что в тот злосчастный вечер Шиназугава был слишком пьян и по совершенно счастливой случайности забыл их разговор, то сейчас она рассыпалась в прах. Видимо, вслед за остатками гордости Гию. — Нашел уже ответы на все свои грязные вопросики? Томиока ощущает, как кровь приливает к лицу, горло пересыхает, как по спине бегут мурашки, а руки в карманах штанов начинают дрожать. Он старается не смотреть на Аказу, который явно не совсем понимает, что происходит, но не спешит вмешиваться. Гию смотрит в упор на Санеми. И не отводит взгляд. — Тот вопрос был риторическим, — Томиока буквально заставляет свой рот открыться, язык — хоть как-то пошевелиться, а голос — не дрогнуть. И тут же коробится от собственных слов. Что за бред он сказал?.. Санеми, очевидно, полностью солидарен с мыслями Гию. — Риторическим? — Шиназугава притворно-задумчиво почесывает подбородок, на котором виднеется свежая царапина. — Хм, ну нихуя себе. Не знал, что залезать кому-то в трусы — это риторический вопрос. Аказа издает короткий звук, нечто среднее между кряканьем и покашливанием. Он все также не смотрит на Гию, его внимание полностью приковано к Санеми, он будто пытается считать состояние Шиназугавы. Но атмосфера вокруг них меняется. Становится еще плотнее, тягучее. — Так вот, литератор, риторический вопрос — это когда спрашиваешь у Узуя, долго ли еще он собирается втирать нам про свою гениально-блестящую хуету. А твой вопрос… Хм, даже не знаю, — Санеми хищно улыбается. — Знаешь, больше похоже на интерес. Личного характера. И тут происходит то, чего Гию ожидал и одновременно боялся больше всего на свете.       — Интерес… личного характера? — переспрашивает Аказа. Его голос тихий, бархатный, почти ласковый, и от этого мурашки по спине Гию ускоряются еще сильнее. Теперь он смотрит на Томиоку. И Гию определенно намного больше нравилось, когда Аказа не то, что не смотрел на него, а вообще, блять, не знал о его существовании. В его глазах мелькает что-то — не интерес, а скорее оценка опасности, которую сразу же оценивают как незначительную. В его голосе нет явной угрозы. Только легкое, холодное любопытство, но звучит он так, будто только что озвучил приговор. Смертный.       — Я собирал материал. Для вдохновения. И несколько увлекся. Ты… Точнее, теперь уже вы, — Гию старательно подбирает слова, пытаясь выжать хоть каплю своего литературного сарказма. Но находит лишь паническую пустоту. — Колоритные персонажи. — Что он, блять, несет?.. Санеми фыркает, но в его глазах на секунду вспыхивает нечто похожее на заинтересованность. Аказа же теперь смотрит на Гию внимательнее, будто пытается убедиться, что не пропустил ничего важного при первом сканировании. Под этим холодным и безразличным взглядом ледяных глаз (и дело совсем не в их цвете) Томиока чувствует себя жалкой мухой, которая осмелилась подлететь слишком близко к паутине ядовитого паука. И его добыче. — Колоритные… пер-со-на-жи, — повторяет Аказа, невыносимо медленно растягивая слова. Он делает шаг вперед, всего один, но Гию инстинктивно отступает назад и упирается спиной в холодный металл инсталляции. Что ж, теперь бежать некуда. Хотя что-то ему подсказывает, что в этом всё равно не было бы никакого смысла. — И каким же героем я буду в твоем материале? Злодеем? — уголки его губ изгибаются в хищном оскале. А потом Аказа кладет руку на плечо Санеми. Пальцы легли чуть выше ключиц, там, где виднелось начало красного следа на шее. И начал нежно, почти ласково поглаживать обнаженную кожу Шиназугавы. Аказа. Гладит. Санеми. По шее. Этот, на первый взгляд, практически невинный жест в исполнении Аказы звучит громче любого крика. Это — жест собственника. Жест маркировки. Гию почувствовал это на каком-то инстинктивном уровне. Он пересек какую-то невидимую черту, о существовании которой даже не подозревал. Он чувствует, как горит лицо, как в ушах что-то звенит, заглушая техно, как адреналин на пару с кортизолом ускоряют ток крови, бегущей по сосудам, как нервный ком подступает к горлу.       — Поживем — увидим, — это единственное, на что его хватает. И тут приходит спасение. Из темноты, подобно рыжему ангелу-хранителю, материализуется Ренгоку. С неестественно широкой улыбкой. — Гию, вот ты где… — Его взгляд метнулся от Томиоки к Санеми и застыл на Аказе. Весь и до этого нервный вид Кёджиро будто достигает своего апогея. Его прежняя взволнованность мгновенно сменяется на какую-то абсолютно новую смесь ужаса и чего-то еще. — Шина, ты уже тут!.. И Аказа… Не знал, что ты… — голос Ренгоку становится неестественно высоким, натянуто-громким. Санеми безразлично пожимает руку в знак приветствия, а сам не отрывает хищного взгляда с Гию. Гию, который только сейчас, рядом с Кёджиро, начинает дышать полной грудью. И тут случается что-то странное. Ледяная маска Аказы на секунду тает. Уголки его губ чуть приподнимаются, но не в ухмылке, а в чем-то гораздо более сложном… В намеке на простую, почти человеческую улыбку? — Кё, — голос Аказы звучит тише, приглушеннее. Он отпускает шею Санеми. — Выдохни. И, думаю, тебе хватит на сегодня. Ренгоку вздрагивает, как от пощечины, но в глубине его теплых глаз как будто начинают зарождаться огоньки такой знакомой и привычной, слегка детской и наивной, радости. Он нервно сглатывает, выдыхает и подходит ближе к инсталляции, попутно доставая пачку ментолового лаки страйка. — Как вам? Это… для моего музея. — Оо, это же обломки моей доски, — Аказа довольно хмыкает и как будто полностью забывает о существовании Гию. И слава богу. Санеми нехотя отвлекается от внимательной слежки за Томиокой (а иначе это никак и не назвать…) и тоже всматривается в композицию Тенгена. Кёджиро почти успокаивается и начинает что-то трындычать про скейтборды, изредка нервно посматривая на всё еще проигрывающийся видеоряд. Аказа перехватывает его взгляд. Кадр сменяется. И Аказа замирает. Полностью. Абсолютно. Гию не понимает, что происходит. Он не понимает масштаб катастрофы, но становится ее молчаливым свидетелем. Он следует за обездвиженным ледяным взглядом Аказы. И, наконец, видит. На стене проецируется то самое видео, которое Гию заметил еще в начале вечера, но совсем не обратил на него внимания. Обнаженная мужская спина на черных атласных простынях; рельефные мышцы напряжены под кожей, покрытой паутинкой татуировок и свежими следами от чьих-то ногтей. Камера медленно скользит вниз, к пояснице. И тут Гию увидел их. Шрамы. Неглубокие, смутно знакомые шрамы от гравия, асфальта, многочисленных падений со скейта и еще более многочисленных драк. Такие же шрамы он видел, когда Санеми наклонялся за бордом на площадке. Встревоженный взгляд Гию резко поднялся выше, внимательнее рассматривая рисунок татуировки — переплетение шипов, японских иероглифов, демонического глаза. Именно эти чернила виднелись на предплечье Санеми, выглядывая из-под рукава худи. Сердце Гию упало. Это была не просто какая-то голая спина. Это была спина Санеми. А потом Томиока, уже и так онемевший от ужаса, видит деталь на краю кадра. На прикроватной тумбочке, почти не в фокусе камеры, лежит та самая серебряная цепочка с кулоном-драконом, которую Узуй не снимал никогда. Кровать Тенгена. Время остановилось. Гию теперь видит. Гию все еще до сих не до конца осознает весь масштаб пиздеца, но теперь он хотя бы видит. Теперь он понимает, чего так испугались Обанай и Ренгоку. Но уже поздно. Пиздец произошел. Шум вечеринки, техно и гул толпы превращается в глухой монотонный звук, как при резком погружении в толщу воды. Аказа не смотрит на Санеми. Он смотрит сквозь него. Ренгоку, понявший всё за секунду, издает тихий, почти мычащий звук ужаса. А Санеми продолжает рассматривать инсталляцию и что-то бормотать себе под нос. И все еще не видит экрана, свою спину. Все еще не знает. Аказа медленно, очень медленно, переводит взгляд на Санеми. Не гневный. Не ревнивый. Пустой. Бездонно-пустой. Его лицо, до этого бывшее просто ледяным, становится каменным изваянием. Он смотрит на Шиназугаву буквально секунду. В этот момент Санеми наконец поднимает глаза. — Эй, вы чего заткнулись то все, а?.. Движение Аказы — сокрушительно быстрое. Его кулак в кастете со всей силы врезается Санеми в солнечное сплетение. Шиназугава издает резкий, горловой хрип. Его тело сгибается пополам, он хватается за живот по инерции, лицо перекашивается от искреннего непонимания, удивления и боли. Он не падает, но его качнуло назад. — Совсем ебанулся?! За что, блять?.. Аказа молча хватает Санеми за волосы, жест, одновременно такой интимный и унизительный, и грубо разворачивает его голову. Кадр сменяется ровно через секунду, но уже было поздно. Санеми уже все понял. А Аказа его резко отталкивает, будто нашкодившую псину. Шиназугава замирает. Застывает. Мышцы на лице заиграли, а в глазах, еще мгновение назад полных боли и удивления, вспыхивает чистейший, бешеный, животный ужас. Он увидел свою голую спину в постели Тенгена. И уходящую спину Аказы. Который просто развернулся и направился к выходу. Просто ушел. Стыд и ужас в глазах Санеми испепеляется за долю секунды. Шиназугава резко выпрямляется. Он сплевывает на холодный бетонный пол слюну с примесью крови, из его горла раздается низкое, хриплое, доносящееся из глубины грудной клетки, рычание. Санеми достигает Аказу буквально за долю секунды. Бросается на него не как обиженный ребенок, а как загнанный в угол зверь, выпустивший свои изголодавшиеся по свежей плоти клыки. Его удар — резкий и молниеносный, отточенный годами уличных драк. Аказа блокирует предплечьем, но отшатывается от силы свинга Санеми. И отвечает мгновенным апперкотом, от которого Шиназугава ловко отклоняется. Это не была какая-то хаотичная потасовка, а скорее… танец? Жестокий танец на ринге, где опытные боксеры знают каждое движение своего оппонента. Они принимают стойку. И молчат. За них всё говорят их удары. Люди вокруг них в панике расступаются, Ренгоку обреченно наблюдает со стороны и даже не пытается вмешиваться. Знает, что бессмысленно?.. Гию тоже смотрит. Смотрит и вспоминает, как нечто похожее уже видел в день знакомства с Кёджиро и остальными, когда его привели на скейт-площадку. Он уже видел эту драку. Только тогда она была на рампе. Санеми бросается первым. Его четко поставленный хук справа разбивает блок Аказы. У последнего перехватывает дыхание, но он быстро отвечает мощным ударом ноги по ребру соперника. Их лица были искажены не злобой, а каким-то странным, почти эктазным напряжением. Это не выглядит как драка насмерть. Это выглядит как ритуал. Как язык, на котором говорили только эти двое, который был непонятен никому со стороны. И тем более Гию. Аказа резко дергает Санеми за волосы. Снова. Он откидывает его голову назад и что-то тихо шипит прямо ему в ухо, так, что слышно только им двоим, а потом хватает за шею. Прямо поверх красной отметины. Шиназугава быстро вырывается, скалится в ответ, как обезумевший дикий зверь, и грязно бьет локтем прямо в лицо Аказе. Внезапно всё оживает. Музыка резко выключается, луч проектора вырубается, а помещение озаряется тусклым, болезненным светом. Тишина после обрубленной музыки — оглушительная. В воздухе повисает вакуумное безмолвие, в котором слышно лишь громкое и тяжелое дыхание. Санеми и Аказа тоже замирают. Они молча смотрят друг на друга, совершенно не обращая внимание на окружающих. — Не думай, что так легко отделался, — Аказа не пытается запугать, он просто констатирует факт, а потом уходит, ни разу не обернувшись. Толпа перед ним в страхе расступается. Санеми смотрит в спину уходящему Аказе, и эту безмолвную тишину нарушает лишь гулкий топот удаляющихся шагов. И тут, наконец, объявляется главный герой вечера. Из динамиков раздается щелчок, а затем — голос Тенгена. На удивление ровный, почти веселый, будто ничего и не произошло. — Друзья! Спасибо всем вам за этот блестящий вечер! Спасибо, что пришли разделить его со мной… — он появился где-то сбоку от диджейского пульта. Даже в этом тусклом свете была заметна его бледность, но на губах была та самая ослепительная улыбка, натянутая на столько, что казалось еще чуть-чуть — и разорвется. — Кажется, мои ребята излишне увлеклись своим перформансом! Но зато это живые, настоящие эмоции! Где еще вы такое увидите? — он заливисто смеется. И этот неестественный звук был страшнее, чем если бы он закричал. — К сожалению, на этом наш скромный вечер подошел к концу! Не забывайте постить кадры и отмечать меня в инсте, всех люблю! Тенген швыряет микрофон, который с противным визгом падает на пол. Он не стал ждать аплодисментов, а просто отходит от пульта и замирает с этой застывшей улыбкой, пока мимо него проходили люди. Свет на несколько секунд включается на максимум, ослепляя всех — последний мрачный акт этого безумия, — и затем гаснет. Остается лишь несколько включенных аварийных ламп, отбрасывающих длинные уродливые тени на еще более уродливую сцену этого блестящего перформанса. Эффект сработал. Ошеломленная толпа, лишенная главного зрелища и музыки, начала расходиться. Люди перешептывались и бросали удивленные любопытные взгляды в сторону Санеми, но медленно двигались к выходу. Узуй кивал, механически отвечал на прощальные комплименты, но его взгляд был пустым. Он будто смотрел внутрь себя. И отчаянно пытался найти там хоть что-то. Вечеринка, еще минуту назад кипевшая своей сумасшедшей жизнью, достигла своей кульминации, главного перформанса вечера — краха. И умерла в одно мгновение. Как только последние гости скрылись в дверях, улыбка Тенгена испарилась. Это больше не был ослепительный Узуй, а лишь его блеклая тень. С его лица будто стерли эту фальшивую маску. Он молча посмотрел на оставшихся. На Ренгоку, пытавшегося отвлечь Санеми. На Обаная, смотревшего на Тенгена своим самым холодным и убийственным взглядом. На испуганную Мицури, которая тяжело дышала и заслоняла руками рот, видимо, пытаясь не расплакаться. И на Гию. На Гию, все еще стоявшему в ступоре. Тенген смотрел на свой разрушенный вечер. И на пустую стену, где еще недавно крутился такой претензионный видеоряд. В его взгляде, наконец-то, читалось то, что он чувствовал на самом деле. Паника. Такая же, абсолютная и всепоглощающая, как у Санеми. — Иди домой, Томиока, — тихо говорит Обанай. В его голосе не слышно привычного яда, лишь бесконечная усталость. Гию молча кивает. Он не может, да и не хочет говорить что-нибудь, а уж тем более — спорить. И находиться здесь хотя бы еще секунду. Он быстро движется к выходу, вслед за толпой, и по пути ловит на себе пустой взгляд Санеми. Краем уха слышит, как Тенген что-то тихо говорит, обращаясь к Шиназугаве, но совершенно не слушает. Это не его дело. И вот он на свободе. На улице моросит холодный берлинский дождь, смывающий с разгоряченного лица остатки этого безумного перформанса. Гию дрожащей рукой зажигает сигарету и делает первую глубокую затяжку. Он стоит один под дождем, в пересушенном горле — долгожданный вкус табака, в ушах — все та же оглушительная тишина, а перед глазами — воспоминания: хохочущий Санеми, ледяной Аказа, лицо Тенгена, искаженное паникой. И потерянный Кёджиро. Гию пришел на эту выставку за вдохновением. И он его получил. С лихвой. Он достает телефон, вытирает рукавом лонгслива воду с дисплея и открывает заметки. И пока капли дождя продолжают стучать по экрану, Гию пишет. Всего одну строчку. Первую строчку своей новой книги.

«Он пах травкой, кровью, дешевыми сигаретами и чужим страхом».