запах свободы

«Если потерплю неудачу — рассыплюсь на части.

Может, это все просто проверка,

Потому что я чувствую себя хуже всех,

И потому я всегда веду себя, будто я лучший»

Год назад

      Тенген был один дома. Его лофт, как всегда, напоминал декорации к какому-то стильному артхаусному кино молодого и пока еще ноунеймного режиссера, только-только окончившего немецкую киноакадемию. Квартира, занимающая весь верхний этаж исторического жилого дома, представляла собой смесь изысканной богемности с легким налетом андеграунда, но в этом и был смысл. Тенген всю жизнь жил меж этих двух миров, и ему казалось забавным, что его собственное жилье также мечется и не может определиться, что оно на самом деле. Из панорамных окон простирается оживленный ночной город, огни элитных бутиков Фридрихштрассе, Бранденбургские ворота, а прямо по центру, как на туристической открытке, сияет неоновым кристаллом телебашня. Весь Берлин, такой игрушечный, был у его ног. Высоченные потолоки, с обнаженными балками и кирпичной кладкой, вмещали в себя трековые светильники, выхватывающие из полумрака холсты, прислоненные к колоннам, столу и стенам в хаотичном порядке. В гостиной стоял низкий диван в стиле баухаус, обтянутый черной кожей; на кухне — массивный стол из слэба вяза на стальных ножках, на котором лежала внушительная стопка налички, зиплок плана и советская хрустальная ваза с красными яблоками; уродливо-красивый торшер из 70-х, купленный на воскресной барахолке. На барной стойке из полированного дуба царил творческий хаос: рядом с дизайнерским набором для коктейлей и бутылкой Hibiki лежат полупустые тюбики краски, макетный нож и забытая кем-то пачка красного Мальборо. В углу, у окна, застыли призраками черные пластмассовые манекены; один — в почти полностью законченном кастоме, а на другом были накинуты лишь шёлковые ленты цвета горького шоколада. Рядом — громоздкая швейная машинка Horizon, стоившая как несколько зарплат средненького юриста. И повсюду — на темном паркете, в разноцветных картонных ящиках из икеи, на дизайнерском диване — валялись обрезки дорогого японского денима и куски грубой кожи. На полу лежала стопка артбуков Йоджи Ямамото. Проектор бесшумно работал, и на голой стене застыл кадр из какого-то черно-белого авангардного перформанса. Тенген, развалившись на персидском ковре, был частью собственного интерьера, но пока еще не до конца понимал, осознанно ли у него это получилось или нет. На нем — хаори, цвета насыщенного рубинового бароло, привезенное прямиком из Токио. Тонкая серебряная цепочка с драконом привычно лежала на изящных ключицах, а на пальце поблескивало кольцо-печатка с абстрактным узором — подарок Мицури. Напротив панорамных окон, визуально удваивая и без того почти бесконечное пространство, было огромное зеркало во всю стену, и отражение ночного города в нем терялось в сюрреалистической перспективе. Тенген потягивал виски из граненного стакана, рассеяно следя за своим отражением в этом изображении его идеально контролируемого хаоса, пахнувшего краской, травкой и дорогим диффузором с ароматом глицинии. И тонкой кистью, с кроваво-красной подводкой для век, проводил по контуру глаза, превращая собственное лицо в очередной арт-объект.       — Надо бы вызвать клининг на этой неделе, — задумчиво говорит он в пустоту и скручивает косяк. Телефонный звонок прерывает звучание расслабленного джаз-хауса и собственных мыслей. Узуй лениво отвечает, не глядя на экран.       — Тенген, — Обанай. Он звонил ему только в двух случаях: когда нужно было вытащить кого-то из говна или отчитать Узуя за то, что тот втянул кого-то в это самое говно. — У нас ЧП. Аказа уехал из города. В Париж, с концами.       — Блять. У нас не просто ЧП, у нас — апокалипсис сегодня.       — Рад, что ты сам сумел осознать масштаб проблемы и тебе не нужно, как обычно, всё разжевывать.       — Я сейчас сброшу, — Тенген откидывается поудобнее на спинку дивана и делает еще одну затяжку.       — Стой! Санеми сейчас нельзя оставаться одному. Я уже отправил Кё к нему, но… Короче, он один с ним не справится сейчас. Они едут к тебе. Я на сутках, физически не могу вырваться, — голос Игуро старался оставаться ровным, но Тенген отлично различал в нем напряжение.       — Блестяще, просто блестяще, — Узуй язвительно ухмыляется своему отражению. — Значит, меня нанимают в няньки. И мне нужно будет прогонять деток всю ночь со своего балкона, чтобы ни один до утра не сбросился и не оказался в новостных каналах—       — Тенген, — Обанай начинает шипеть в трубку. — Один долбанный вечер. Хотя бы на один долбанный вечер перестань быть эгоцентричным мудаком. — Эгоцентричным мудаком. Мило. Этот парень в застиранном белом халате явно забыл, с кем разговаривает. — Пожалуйста, просто побудь рядом, чтобы Шина не выкинул ничего. Или не вкинул слишком много… Просто, блять, будь рядом, чтобы он не натворил хуйни. Посидите, выпейте, покурите, я не знаю. Завтра я возьму это на себя. «Пожалуйста». Тенген моргнул. Ему послышалось? С каких пор Обанай говорит ему «пожалуйста»?       — Слушаюсь, доктор, — с фальшивой почтительностью пропел Узуй. — Будем сидеть тихо, пить, нюхать…       — И за Кё тоже присмотри. После Гёмея… Теперь еще и Аказа. Он на грани, — Обанай перебивает, игнорируя язвительность Тенгена.       — Да, понял, понял. Не психану, не продам их в рабство, обойдемся даже без передозов. Максимум — замутим оргию.       — Блять, у меня бабка дементная обосралась и сбежала, — рычит Игуро. — Какой ебанат её привязывал? — кричит он кому-то, и звонок прерывается. Обанай побежал решать свои важные медицинские дела.              Тенген устало кидает телефон рядом с собой. Перспектива быть нянькой весь вечер вызывала приступ негодования. Сам Узуй, восходящая звезда арт-сцены, дизайнер и король вечеринок — и вот он сидит дома в ожидании двух сломанных друзей, чтобы вставить им соску и поменять подгузник. Хотя у него сегодня было в планах снять ослепительную домашку любопытного содержания с двумя красотками… Просто, нахуй, блестяще. А еще завтра воскресенье, и это ни капли не улучшает его настроения. Прошло уже несколько лет, но он все также ненавидит чертовы воскресения. Наверное, это с ним на всю жизнь, и сколько бы лет не пройдёт он все еще будет их ненавидеть, ведь воскресенье — это день, когда выходные с их бесконечными вечеринками уже позади, и если тусовка была правда неплохой, то тогда тебя ждёт похмелье или отхода. А еще воскресенье — это воскресная служба, куда его всегда насильно таскал с собой отец. Видимо, папаша искренне верит, что если каждую службу отмаливать свои грехи и давать церкви щедрые пожертвования, то так он правда станет — или останется? — хорошим человеком и не попадет в ад после смерти.       Он докуривает косяк, не отрываясь от своего отражения. Голова абсолютно пустая, никакие дебильные мысли не пытаются испортить ему настроение, волнение тоже куда-то уходит — именно за это Тенген и любил травку. Он все еще не отрывается от созерцания зеркала и чувствует, как где-то внутри что-то начинает подрывать. Совесть?.. Его друзьям сейчас плохо, и ему нужно что-то сделать, как-то их отвлечь, помочь, хуй знает, поддержать, но… Он не знает, что ему делать, ведь к нему, по понятным причинам, редко обращаются за психологической поддержкой. И Тенген привык к этому, он даже не обижается, но сейчас он правда хочет сделать что-то хорошее и…       Или его просто накурило?       Вскоре в дверь постучали — Ренгоку, но больше не сияющий и не улыбающийся. Его рыжие волосы растрепались и прилипли к влажному лбу, будто он тащил на себе что-то тяжёлое — или кого-то —, а в широко распахнутых глазах плескалась паника, которую он даже не пытался скрыть под привычным оптимизмом.       — Шина внизу… Сидит, курит у подъезда. Не хочет подниматься. Я его еле запихал, а потом — вытолкал из такси, — выдыхает Кё, проходя внутрь и снимая куртку дрожащими руками.       Тенген невольно морщится. Видеть Ренгоку таким потухшим было также противно, как наблюдать, как кто-то выплеснул ведро дешевой кислотно-зеленой краски на свежий холст Баскии.       — Спокойно, бро. Разберемся. И не из такого говна выбирались.       — Из такого, как раз-таки, еще не выбирались… — Кё привычным движением подходит к бару и наливает себе стакан японского виски. — Мне страшно за него. И за всех нас. Такое чувство как будто всё совсем скоро разрушится, знаешь?       — Ничего не разрушится, не ссы. Завтра его заберет Обанай, и он будет под строгим наблюдением нашего юного доктора, — Тенген тоже наливает себе и устало садится на дизайнерский ковер, облокотившись спиной на диван. Хорошо, что он выкурил косяк до всего этого дерьма. Он посмотрел на встревоженного Кёджиро и вздохнул. — Нам просто надо пережить сегодняшнюю ночь и постараться отвлечься. Кстати, у меня сегодня были планы, я хотел с двумя малышками снять занимательный арт-хаус…       Ренгоку смотрит на него несколько секунд, будто не понимает, о чем Узуй вообще говорит, а потом фыркает и садится рядом на пол. На его лице наконец-то мелькает тень улыбки, не такой ослепительной как раньше, но всё-таки.       — Не, ну а что?! — Тенген подмечает эту перемену в лице друга и продолжает. — У меня было столько заебов с этой коллекцией, что я даже не помню, когда в последний раз трахался! Ужас, месяца два, не меньше, представляешь?! А ведь секс — это легальный наркотик! Лучшее вдохновение для творчества! Весь этот дофамин, окситоцин…       Кёджиро качает головой, но его улыбка уже не собирается сходить с лица и становится более искренней. — Заниматься любовью и просто трахаться — это разные вещи. Твои малышки — это лишь способ убежать от самого себя. Но ты ведь прекрасно знаешь, о чем я говорю. Если ты так пытаешься забыться, если тебе так легче, то супер, но помогает ли тебе это на самом деле?       Повисает молчание. — Кё, я говорил тебе, что ненавижу, когда ты включаешь роль моего личного психолога? Кёджиро заливисто смеется, и всё почти, вроде как, начинает налаживается, ведь Кёджиро смеется, как входная дверь резко распахивается. В проеме, подсвеченный сзади тусклым светом из лифта, застывает Санеми, с бычком во рту, воротник куртки поднят, взгляд смотрит вникуда. На секунду Тенгену кажется, что это не его друг, а герой какого-то нуарного триллера, например, таксист Скорсезе, явившийся вершить свой суд. Или самосуд. Шиназугава молча проходит вглубь помещения, не здороваясь, не закрывая за собой дверь, вообще ни на кого не реагируя. А Кёджиро больше не смеется.       — Разберемся, — уже менее уверенно повторяет Узуй.       Спустя час Тенген и Ренгоку все также сидели на полу, полностью игнорируя существование большого круглого стола на кухне, а Санеми больше не появлялся в зоне видимости. Узуй забрался на диван, вытянув длинные ноги, а Кёджиро, не меняя позиции, наливал себе очередной стакан. Между ними — пепельница, ломившаяся от стиков (Тенген запрещает курить сигареты в своем лофте и вынуждает всех давиться его айкосом), почти пустая бутылка виски и спокойная тишина. Ренгоку уже изрядно развезло, его рыжие волосы, растрепанные еще сильнее, норовят вот-вот рассыпаться из небрежного пучка, а глаза — по-пьяному стеклянные. Узуй выпил больше, но держался собраннее, лишь легкий расфокус взгляда и несколько замедленные движения выдавали его состояние. Из глубины лофта донесся приглушенный шум воды — Санеми начал воспроизводить хоть какие-то действия для своего жизнеобеспечения.       — Шина скоро снова сторчится. Ну, или вообще передознется. Надеюсь, что хотя бы не у меня в квартире, — Тенген смотрит на дно своего стакана и говорит тихо, хотя прекрасно понимает, что никто кроме Кё его не услышит. Потом переводит взгляд на кореша, молча втыкающего в стену. Надо как-то расшевелить Кё. — Ака-а-аза… — Узуй намеренно растягивает это имя, внимательно наблюдая за реакцией. Ренгоку напрягается, и его пальцы впиваются в бутылку с такой силой, что костяшки фаланг белеют. — Снова поднасрал всем. И что ему понадобилось в этом Париже? Не думал, что он фанат недели моды, галереи Лафайет и милых французских улочек, — Кёджиро в ответ пожимает плечами. — Его отъезд вывел из себя нашего итак не самого психически стабильного друга… Или не только его?       Кёджиро резко поднимает голову. Его пьяный взгляд плывет, а обычно такое открытое лицо становится настороженным. — И к чему ты это?.. — Да так, ни к чему. Анализирую просто, — Тенген делает вид, что безумно заинтересовался узором ковра и медленно водит рукой по его колючему ворсу. — Просто интересно, что будет, когда он вернется из своего внезапного парижского вояжа. Надеюсь, хотя бы сувенирчики захватит. Точнее, если вернется.       — Он вернется, — резко выпаливает Ренгоку, наливает себе остатки виски в стакан и делает два судорожных глотка. — Он вернется, и… и все будет как раньше, все будет как всегда.       Тенген понимающе улыбается.       — Эй, бро. Я знаю, что все сейчас думают только о состоянии Шины, но ты то тоже переживаешь эту утрату, — Кё удивленно смотрит на Узуя, как будто не ожидал услышать от своего друга что-то смутно похожее на поддержку. — Вы ведь росли вместе почти. Да, Санеми потерял своего, — Тенген равнодушно кивает рукой, не договаривая, — но ты… ты тоже потерял друга детства. Так что… блять, разговаривать будто разучился, — он хмыкает. — Короче, если что, ты же знаешь, что всегда можешь обратиться ко мне за помощью, да?       Ренгоку пьяно улыбается и лезет, блять, обниматься. Узуй фыркает и пытается отвертеться, но смеющийся Кёджиро не дает ему это сделать.       — Так, ладно, а теперь к действительно серьёзным вопросам! У меня назрел вопрос. Ну, чисто гипотетический.       Ренгоку перестает дурачиться и теперь с опаской смотрит на Тенгена, прекрасно зная, чего от него можно ожидать. И одновременно с этим даже не догадываясь, что тот мог задумать в этот раз.       — Вот скажи, — Узуй принимает позу мыслителя, задумчиво прислоняя палец подбородку. — А какой он, секс с парнем? Мне так, для общего развития. Как художнику, знаешь?       Кёджиро поперхнулся виски, который так недальновидно решил отпить именно в этот момент. Теперь он смотрел на Тенгена с таким искренним и неподдельным недоумением, что Узуй не смог сдержать ослепительной улыбки. — Э-э… — Если быть сверху, то по факту не так уж сильно отличается от анала с девушкой, так ведь? Так вот, я думаю, может, попробовать разок… Так, ради эксперимента. Новые границы постичь типа, — Тенген говорит это легко, будто размышляет какую цветовую палитру использовать в новой коллекции, а Кёджиро медленно заливается румянцем. — Ну, должен же он чем-то отличаться, да? Энергией там, вайбом, не знаю.       Ренгоку молчал, и его пьяное веселье испарилось без следа. Сейчас, сидя в квартире своего лучшего друга, он чувствовал себя адски некомфортно. Тенген задумчиво наблюдал за ним, потягивая свой золотистый айкос. Воздух сгустился, стал тягучим, будто жвачка, потерявшая свой сладкий вкус бабл-гамма. Тенген правда не понимает, кто его тянет за язык, но он уже не может остановиться.       — А вообще, бро. Скажи честно. А этот ваш секс… Он вообще существует? Или это какая-то городская легенда? Просто лично я вообще не могу вспомнить, когда ты в последний раз с кем-то спал.       Ренгоку замер еще сильнее. Его спина, обычно такая ровная, сгорбилась. Тенген уже думал, что не дождется ответа, но тут Кёджиро все-таки заговорил. — Я не вижу смысла в этом всём без чувств, так что… Взял аскезу от секса, не знаю, до лучших времен. — Он пытается снова улыбнуться. Выходит у него, надо сказать, хуёво.       Тенген смотрит еще мгновение в потухшие глаза напротив и наконец может заткнуться. — Ладно, забей. Я просто тоже не в себе из-за всей этой хуйни с Шиной и Аказой. Но просто знай, что я… я рядом. Всегда. Если ты захочешь поговорить, о чем угодно, про отца, например, то я правда выслушаю. И прости, если задел как-то…       Это было самое честное, что он сказал за весь вечер.       Ренгоку медленно кивает. Вода в душе перестает шуметь. В лофте наступает тишина, и затейливый хаус из колонки не может ее заглушить. Воздух, итак напряженный из-за их разговора, теперь готов взорваться в любую секунду, ведь они так щедро поливали его бензином. И бомба по имени Санеми вот-вот появится перед ними.       Тенгену приходит сообщение от одной из девушек, и он скидывает свой адрес. Мысль об отмене даже не мелькнула в его голове, ведь зачем срывать спектакль, если главные актеры уже собрались на сцене?       — Ну что, — Тенген встает, берет еще одну бутылку и стакан. — На низком старте, Кё. Совсем скоро к нам выйдет самое проблемное дитя Берлина. И нам надо его как-то развлечь. Ну, или просто дать ему напиться в хлам.       Вечер только начинался. Ренгоку широко открытыми глазами смотрит на Санеми, который, оперевшись на стену, с мутным вызовом вглядывается в пространство у двери, словно пытается увидеть там кого-то, кто давно ушел. Кёджиро отворачивается и теперь смотрит на Тенгена, который в очередной раз берет скрученную купюру, вдыхает дорожку с винтажного зеркала, шмыгает носом и резко поднимает голову к потолку. Девушки сидят по бокам Узуя и пьяно улыбаются. Всё пошло куда-то не туда…       — Пацаны, ну же, не кисните! — Тенген хлопает Кё по плечу с такой силой, что едва не сбивает с дивана, и протягивает Санеми купюру. — Кокс просто ахуительный, спасибо, бро. Шиназугава дергается, его взгляд наконец фокусируется на Узуе, и его глазах плещется готовность к саморазрушению, готовность к чему угодно, лишь бы заглушить эту пустоту. Он подходит столу и повторяет за Тенгеном, снюхивая две щедрые дорожки.       Одна из девушек, симпатичная брюнетка, стягивает с себя топ, хихикая. Другая призывно проводит рукой по внутренней части бедер Узуя и что-то шепчет на ухо.       — Дамы несколько заскучали и напомнили мне об изначальной цели их визита!       Ренгоку удивленно моргает. Он уже слишком пьян, чтобы нормально соображать. Он уже слишком пьян, чтобы понять, о чем сейчас говорит Тенген. Его лицо слишком бледное, слишком сильно контрастирует с огненно-рыжими прядями из окончательно распустившегося пучка. Кёджиро снова смотрит на Санеми — на его сжатые кулаки, на пустой взгляд, обращенный в потолок. Совсем скоро его накроет, и всё будет совсем иначе. Потом Ренгоку смотрит на девушек, на их нарочито-соблазнительные позы, будто в ожидании начала спектакля. На Узуя — на его слишком-натянутую-слишком-широкую-улыбку «короля вечеринок».       «Короля вечеринок» вставило. И вечер идет по пизде.       За панорамными окнами — самый центр ночного Берлина. Жизнь кипит яркой подсветкой и чистым, нетронутым тучами, темным небом. А они сидят тут, в душном и просторном лофте, резко ставшим таким тесным, и медленно падают.       — Это какой-то полный пиздец, пацаны, — резюмирует Кёджиро и медленно встает, шатаясь. — Я пойду.       Тенген замирает, и его улыбка почти не дрогнула. — Бро-о-о, ну ты чего! Давай, оставайся! Сейчас начнется самое веселье! Расслабься!       — Я расслаблен, — Ренгоку врет, и все трое это прекрасно понимают. Он не расслаблен, он — разбит. Разбит видом медленно разрушающегося Санеми, видом беззвучной истерики Узуя, видом этой странной оргией забвения. И уходом Аказы. — Мне нужен чистый воздух. Пойду пройдусь, — он делает шаг к выходу, но потом все-таки поворачивается и ловит взгляд Санеми. Кёджиро смотрит, и в его взгляде нет осуждения, в нем только усталость, боль, предостережение и… жалость? — Шина, будь… осторожен. Пожалуйста.       Санеми ничего не отвечает, лишь глубже затягивается косяком. Ренгоку выходит, закрывая за собой дверь. Тишина после его ухода длится пару секунд, и Тенген нервно хватает яблоко из хрустальной вазы, чтобы на что-то отвлечься. Он перекатывает идеально-красный фрукт с ладони на ладонь и думает, что, наверное, всё идет куда-то не туда, а потом замечает на яблоке червоточину, уходящую в самую сердцевину. Узуй брезгливо поморщился и швырнул плод прочь. Сгнившее яблоко с глухим стуком упало со стола на паркет и укатилось дальше, к дивану.       — Ну и ладно! Нам и вчетвером будет ослепительно весело. Девчонки, не стесняйтесь! Шина, бро, давай…       Именно после этого прощального взгляда Кёджиро, взгляда, в котором Санеми увидел ту самую жалость, жалость, которую ненавидел больше всего на свете, — в нем что-то надломилось и сломалось еще сильнее.       Тенген берет блондинку за подборок, поворачивает её к себе лицом и целует, не отрывая взгляда от Санеми. Вторая девушка, хихикая, включает камеру на штативе, но Шиназугава этого не видит, ведь он тоже смотрит на Узуя. Тенген улыбается, обнажая скайсы на острых клыках и подталкивает партнершу вниз. Она послушно опускается на колени и быстрым движением распахивает его хаори. Санеми медленно, будто в слоу-мо, удивленно поднимает брови. Его лицо так и кричит: «Ты, блять, серьезно?». Узуй ухмыляется еще шире, наматывает волосы девушки на кулак и грубо насаживает ее на свой член до основания. Боковым зрением он подмечает, как ее глаза округляются, как она пытается ослабить его давление, как начинает вхлипывать и давиться, но ему абсолютно всё равно. Ведь он смотрит на Шиназугаву, внимательно следя за его реакцией, продолжая вдалбливаться в чужой рот. Ведь он провоцирует Санеми и даже не пытается это скрывать.       — Сразу видно, что сам никогда не сосал, — это первые слова Шиназугавы за этот вечер, и они довольно… занимательные. — И не понимаешь, насколько это, блять, некомфортно. Она сейчас мечтает лишь об одном — чтобы ты закончил всю эту хуйню как можно быстрее.       Тенген замирает и отпускает голову девушки, давая ей отдышаться. Она судорожно глотает воздух, хрипит и кашляет, а с головки члена до ее губ тянется паутинка слюны. — Что?       Санеми медленно поднимается. Он подходит, блондинка спешно отползает, а Узуй, несмотря на весь свой напускной цинизм, чувствует страх. Сознание на секунду просветляется от наркотического прихода, и он чувствует себя слишком голым перед своим другом. Блять, буквально.       — Я сказал — не понимаешь. Давай покажу наглядно. Ты же этого добивался?        «Неужели, блять, я действительно этого добился?..»       Тенген не успевает среагировать. Санеми рывком его разворачивает и с силой толкает на колени. Он грубо надавливает ему на подбородок, вынуждая разомкнуть челюсти и откинуть голову немного вверх. На выбритом лобке Санеми, прямо у основания члена, корявым шрифтом и слегка выцвевшимися чернилами красуется партак: «СОСИ ЛУЧШЕ». Тенген застывает, буквально парализованный этой убогой пошлостью, и Санеми, поймав его ахуевший взгляд, хмыкает. — Чё уставился? Инструкция, блять. Читай и выполняй. И аккуратнее с зубками, — последнее напутствие, и в девственное горло Тенгена входит член, перекрывая дыхание.       Санеми принимает его «приглашение». Но не из-за страсти, кайфа или классного экспириенса, а чтобы сломать, чтобы разорвать, чтобы ставить Узуя почувствовать ту же пустоту, что чувствовал он сам. Чтобы заглушить ту боль, образовавшуюся после того, как Аказа съебался. Чтобы доказать себе, что Ренгоку ошибался. Ведь осторожность — для слабаков. А он — Санеми, мать его, Шиназугава, и никто, блять, не имеет права его жалеть. Он делает этого, чтобы почувствовать хоть что-то.       А на Тенгена в один момент обрушивается весь мир. Его горло сжимается мучительным спазмом, пытаясь вытолкнуть член Санеми. Воздух перекрывает начисто. В глазах мутнеет, плывут тёмные пятна. Он пытается вырваться, но его волосы держит железная хватка с нечеловеческой силой. Его собственное тело предало его и вышло из-под контроля, а Шиназугава теперь был настоящим орудием пытки. Сквозь наркотический дурман холод пола впивается в его колени острыми иглами, но эта боль ничтожна на фоне всего остального. Из горла вырвался непроизвольный спазм — унизительный рвотный позыв. Вкус дорогого виски и ужина из ресторанной доставки горькой волной подкатывает к основанию языка, а из глаз, против его воли, хлынули горячие слезы, смешивающиеся с подводкой и превращающиеся в кровавые потоки. Ноздри защекотало, из носа предательски потекла прозрачная слизь, завершая полную потерю лица и достоинства. Он буквально задыхается, а во рту — лишь омерзительный вкус желчи, смешанной со слюной.       Санеми наблюдает за мучениями Тенгена с холодным и отстранённым интересом, будто это сейчас не его член насилует глотку Узуя, и продолжает ритмично двигать бедрами. — Дам подышать, если проглотишь слюни, — сипло говорит он, глядя на Узуя в буквальном, блять, смысле сверху вниз.       Тенген попытался, но мышцы его глотки, придавленные членом, отказались подчиняться. Базовый рефлекс, доведенный до автоматизма еще в младенчестве, оказался заблокирован. Он мог только давиться, чувствуя как очередной рвотный позыв подходит к корню языка, и как слюна пузырится и стекает по его подбородку, смешиваясь со слезами, а челюсть — болезненно сводит.       — Если не можешь, то тогда дыши носиком, малыш, — в голосе Санеми звучит ничем не скрываемая издевка.       Узуй снова пытается, он судорожно пытается вдохнуть, но носовые проходы забиты слезами и слизью. Паника, всепоглощающая паника и чувство тотальной потери контроля над собственным телом сковывает его. Тенген был просто куском мяса, который вот-вот задохнётся из-за члена, собственных слюней, соплей и желчи. Горло жутко саднит, в глазах щиплет, а сознание как будто медленно начинает уплывать. И тут хватка, наконец, ослабла. Тенген мучительно, надрывно закашлял, с присвистом глотая долгожданный воздух. Его тело дрожит, онемевшие колени ноют, и он физически не может смотреть на Санеми и замерших от шока девушек. Обезумевшие и покрасневшие глаза с лопнувшими капиллярами случайно натыкаются на собственное отражение в зеркале. Его губы — распухшие, асфальтово-багровые, а слезы, размывшие подводку, проложили по его щекам две извилистые ярко-красные дорожки.       Он плакал кровавыми слезами перед своим собственным раздвоенным изображением, и это было так правдиво и так уродливо, что перехватывало дыхание. — Наконец-то мы нашли то, в чем ты не настолько блестящий, наш золотой мальчик. Теперь у Узуя не остается никакой бравады. У него остается только ярость, и эта ярость — на Шиназугаву, на всю эту ситуацию и, самое главное, на самого себя — подталкивает его еще ближе к краю обрыва, хотя он уже и так давно балансировал над пропастью, удерживаясь лишь кончиками пальцев. Чтобы заглушить это мерзкое чувство унижения, ему нужно будет унизить в ответ. Ему нужно заставить Санеми почувствовать себя так же грязно, так же безобразно, сломать его еще сильнее. А для этого… — Мне надо догнаться, — хрипит Тенген и на негнущихся ногах волочится к придиванному столику. Там, на винтажном зеркале, уже разложен его алтарь саморазрушения, его единственное спасение и способ пережить эту ночь. Все эти воскресные службы не прошли даром, и теперь перед глазами ему мерещатся готические шпили, будто ему снова семь лет, а отец снова до боли сжимает его плечо, чтобы он не отвлекался от слов священника. И у подножия этого алтаря, будто упавшее с древа познания добра и зла, лежало то самое червивое яблоко. Его первородный грех, который он был готов повторять снова и снова. И больше ему не нужно идти на воскресную службу, чтобы его отмаливать. Ему больше ничего не нужно, кроме… Тенген рухнул на колени, как кающийся грешник перед исповедальней, и резким движением втянул в себя всю эту благодать. Всю эту ложную благодать, что должна была вознести его прочь из этого ада. Едкая божественная горечь ударила в носоглотку, и первый желанный спазм катарсиса пробежал по позвоночнику. Отец заставлял его учить Библию, ведь это обязательно сделает из него хорошего человека, и Тенген выучил. Удивительно, но хорошим человеком он от этого не стал, ровно как и его папаша. И теперь его евхаристия — это кокаин. Одна дорожка — и он святой. Две — и он Бог. Три — и этой ночи просто не существует.

***

      Тенген лежал на спине. Ночь закончилась, и его голова раскалывалась. Черные шелковые простыни его огромной кровати, стоившие как чек за ужин в мишленовском Facil, были липкими, мятыми, испачканными потом, спермой, слюной и вагинальной смазкой. Рядом сопела одна из девушек, с темными волосами и пирсингом в сосках, её рука лежала у него на животе, и ему хотелось скинуть её и отмыться от всей этой грязи. Другая, блондинка с нарощенными ресницами, свернулась калачиком у его ног, лицом к стене.       А слева лежал Санеми. Его обнаженная спина, покрытая шрамами, многочисленных татуировок и свежими царапинами, ровно вздымалась. Слишком ровно для человека, который несколько часов назад намеренно падал на самое дно, лишь бы новый день не начинался вовсе.       Тенген резко отвернулся. Всё тело обдало болезненным спазмом. В голове — яркие вспышки света от диско-шара в его гостиной, ставшей клубом «самоубийц» в эту ночь, грохот какого-то эйсид-техно, заглушающий стоны, горьковатый вкус порошка в горле, светлые волосы девушки, мелькающие между его ног, и его собственные пальцы, впившиеся в бедра брюнетки. А потом… а потом Санеми.       Санеми пьяный и объёбанно-агрессивный сильнее обычного. Санеми, который смотрел на него пустым взглядом, но в котором вдруг мелькает что-то — любопытство? вызов? отчаяние?.. Санеми смотрел на него с голодом такого знакомого желания признания. Тот же голод признания, что грыз самого Тенгена с тех самых пор, как он в шесть или семь лет осознал, что он — лишь вечная тень своего старшего брата. По настоящему золотого мальчика, а не фальшиво-блестящего, как сам Узуй. Идеальный сын, идеальный наследник империи отца, а теперь — идеальный управляющий директор в семейном девелопменте недвижимости премиум-класса.       «Почему ты не можешь быть как Кенджи?…» — эхо родительских фраз, холодных, как мраморные полы их особняка в Груневальде, до сих пор отдает в голове, уже давно превратившись в навязчивые воспоминания. — «Твои каракули, твой образ жизни, твои друзья — позор для нашей семьи, Тенген… Снова вырядился как клоун… Да что с тобой не так?!».       Деньги. В его семье всё всегда крутилось вокруг денег. Отец бросил их на стол, как кость блохастой псине, когда Тенген объявил, что пойдет учиться на дизайнера, а не на юриста. «Хочешь играть в художника? Играй, но без гроша от меня. Докажи, что можешь выжить без моей фамилии и без моих подачек!». И он, блять, доказал. Блестяще доказал! Кастом, граффити, картины, тусовки, выставки, мелкие (а потом и не очень) аферы… Каждый евро на его карточке, каждый бредовый лейбл на его спине — это плевок в лицо отцу, брату, их «высокому статусу». «Смотрите! Я могу! Я создаю что-то ослепительно прекрасное! Людям нравится!» — маленький Тенген еще долго может беззвучно орать, пытаясь докричаться до своего отца, до равнодушной толпы, до самого себя, но его все равно никто не услышит. Потому что никому это, блять, не надо.       Тенген смотрит на спящего Санеми. Он не помнил, кто из них начал, кто первый толкнул, кто первый прикусил нижнюю губу другого до крови, пока девушки на фоне визжали от восторга — или от ужаса. Он помнил только грубые прикосновения, больно сжатые запястья и сладковато-горький аромат полыни и кедра своего же геля для душа на коже Санеми. Помнил горловой звук, вырвавшийся изо рта Шиназугавы, когда он вошел в него — почти без подготовки, слишком резко, слишком сухо, несмотря на лубрикант, который кто-то из девушек сунул ему в руки. Помнил жесткую поверхность стола под спиной и жгучую боль в собственной промежности, когда Санеми, перевернув его, ответил тем же. Они оба — просто сломанные игрушки, только Тенген притворяется дорогой антикварной куклой, и они оба это знают, и Санеми мстит ему за это.       Это было… совершенно, блять, не блестяще. Это было грязно, мерзко, омерзительно. Пот, слюни, соленый привкус чужой кожи на губах, теплая сперма на животе, странный спазм в прямой кишке. Химический взрыв в мозгу, заглушающий на секунду вопль его собственного внутреннего голоса: «Смотри на меня! Я не тень! Я могу всё! Смотри-смотри-смотрите-все-на-меня!»… И ответная ярость Санеми, его попытка сломать, разорвать этот дешевый фасад, докопаться до чего-то настоящего, скрытого под этими блёстками и позолотой. Докопаться и не найти ничего. Только пустоту.       Тенген закрыл глаза. Он не хотел, чтобы эта ночь существовала. Он не хотел, чтобы новый день наступал. Он хотел, чтобы время навсегда остановилось на этом проклятом рассвете, чтобы больше никогда не смотреть Шиназугаве в глаза.       Утро пришло с дробящей головной болью и ощущением, будто его пропустили через мясорубку. Девушки исчезли, прихватив с собой парочку его дизайнерских аксессуаров «на память». Санеми ушел еще на рассвете, не попрощавшись, оставив после себя только смятые простыни и тяжёлый запах безысходности.       Тенген стоял перед зеркалом в ванной из черного мрамора — жалкой пародии на ванную отцовского особняка. Россыпь синяков по телу, ссадина на скуле, несколько багровых засосов на шее, слипшиеся волосы, опухшее лицо, тусклые глаза с лопнувшими капиллярами, губы, с засохшей капелькой крови в уголке... Он попытался улыбнуться свой фирменной улыбкой, такой ослепительной и блестящей, которую он оттачивал годами, за которой он прятал мальчишку, рисовавшего в дорогих скетчбуках странных существ и плакавшего ночами в подушку от равнодушия родителей. Уголки губ дрогнули, поднялись и замерли в жалкой гримасе.       В отражении был не Тенген Узуй, восходящая звезда андеграунда. В отражении был лишь мальчишка, так и не доказавший отцу и идеальному старшему брату, что его искусство — не просто блажь, что его блеск — не просто мишура, что он правда чего-то может стоить. Был лишь неудачник, который воспользовался слабостью своего друга (а Санеми правда был его другом, черт возьми, одним из немногих, кто по своему принимал его таким) в жалкой попытке доказать что-то самому себе.       — Блестяще, Тенген. Просто, блять, блестяще, — прохрипел он. — Доказал всем. Особенно, блять, себе.       Это зеркало убьет его когда-нибудь, но не сейчас. Тенген отвернулся, чувствуя предательскую влагу на щеке. И почему-то в голове снова возникла сцена, как отец бросает его лучший рисунок — летящего над Берлином красного дракона — в камин со словами: «Какие глупости. Займись делом». Он не понимает, почему снова это вспоминает, но пальцы впиваются в холодный кафель раковины, и ему хочется, чтобы это всё, наконец, закончилось.       

      Настоящее время. После выставки

Его лофт в Митте, последняя подачка папаши, обычно оглушавший соседей шумом тусовок и дорогой аудиосистемой, сейчас был мертвенно тих. Солнечные лучи, падающие через панорамные окна, освещали лишь пыль, летавшую в воздухе, и хаос после очередной вечеринки-срыва, который он так и не убрал: пустые бутылки, сброшенные со стола антикварные виниловые пластинки; осколки какого-то арт-объекта, зловеще блестевшие россыпью на паркете; окурки в стеклянной пепельнице и остатки белых дорожек, что должны были вознести к Богу, но почему-то снова привели лишь на дно.       Тенген сидел на холодном полу, прислонившись спиной к зеркалу, обхватив голые колени. В руках — старый плёночный снимок, на котором они сидят на крыше какого-то уже давно закрытого локального бара и пьют пиво. Санеми корчит рожу, Обанай курит, отвернувшись, Кё смеется во весь рот — кажется, Тенген тогда снова ляпнул что-то нелепое — Мицури улыбается прямо в камеру, а Гёмей… а Гёмей просто смотрел на них всех с такой теплотой, что сейчас, глядя на это, у Узуя что-то сжимается в горле.       Тенген стоит между Санеми и Кё, закинув руки им на плечи и хохочет. Просто Тенген, которому было хорошо.       А теперь?.. А кто он теперь? Предатель. Дурак, не проверивший видео, которое поручил Суме, Макио и Хинацуру. Конечно, они сделали это не специально, просто увидели красивый кадр на старом диске Тенгена, который он же дал им для подготовки к выставке. Подлец, выставивший обнаженную спину Санеми, как дешевый экспонат, всему Берлину. Иуда, вскрывший старую рану, которую они безмолвно договорились никогда не тревожить.       В очередной раз он все испортил. Оттолкнул Аказу от Санеми, единственного, кто еще мог пробиться сквозь броню Шины. Предал доверие Кё, который, казалось, верил в него намного больше, чем он того заслуживал. Напугал хрупкую Мицури. Заставил Обаная смотреть на него с тем же ледяным презрением, что и его отец. И бросил в растерянности молчаливого Гию, который лишь недавно начал пытаться доверять этому безумному миру, частью которого был Тенген.       А Санеми… Санеми теперь остался наедине со своими демонами. И Узуй знал, к чему это может привести. Слишком хорошо знал. Тенген провел пальцем по улыбке Кё на фото. Его собственная губа дернулась в жалкой попытке улыбнуться.       Деньги купили ему всю эту показную роскошь, но, удивительно, не подарили ни капли настоящего тепла. И он готов был отдать всё что у него было, лишь бы отмотать время назад и всё исправить, но это невозможно. Это, блять, просто невозможно, и все эти бабки ему не помогут. Его маска разбилась вдребезги, ее кровавые осколки усыпали черный мрамор ванной, и Тенген наконец вздохнул…свободнее? А под маской его всё еще ждал тот мальчишка с рисунком дракона. Так и не долетевший.

«О, ты не находишь это странным?

Единственное, что нас связывает — это одна фамилия.

Я победил тебя в твоей собственной игре, папочка?

Это же так типично для меня — ослепительно опозорить нас всех!

Добро пожаловать в семейные драгоценности!

Угольки становятся алмазами, которые продают дуракам.

Кипящий сапфир не может сохранять хладнокровие.

И Я не могу сохранять хладнокровие…»