запах свободы

revenge — xxxtentacion

missing you — boston bun

      Берлин в этот ранний утренний час — пустой и почти безжизненный. Воздухом было больно дышать, он — холодный и колючий, обжигает горло и будто замораживает мысли изнутри. Ровно +10 градусов — идеальное начало октября. Гию наконец-то облачился в свое любимое шерстяное пальто, и его окутало давно забытое тепло; он тонул в его уютной тяжести, наслаждаясь почти осязаемым чувством защищенности.       Он шел по непривычно тихим улочкам Кройцберга, вымытых ночным дождем, и его ноги в бордовых мартинсах сами несли его без цели. Тусклый свет фонарей растворялся в молочной пелене, не было ни машин, ни велосипедистов, ни клубящихся у баров людей, лишь одинокий мусоровоз, гремящий как умирающий зверь, где-то далеко. Окна в домах еще почти не горели, заведения были наглухо закрыты, и только из одной небольшой кофейни, затерянной между стенами с граффити, лился теплый желтый свет, и оживляюще пахло свежемолотыми зернами. Гию замер у витрины, наблюдая, как бариста лениво опускает стулья со столов, и толкнул тяжелую дубовую дверь, над головой звякнул колокольчик. Его сразу окутало запахом кофе, сладкой выпечки и скворчащего на сковороде бекона. Томиока быстро заказал у сонного бариста большую порцию американо и взял с собой два берлинских пончика, один с его любимым клубничным джемом, а второй — с заварным кремом.       Гию вышел обратно на улицу, снова погружаясь в промозглое утро. Горячий стакан в руке стал единственной точкой реальности в этом размытом заспанном мире. Первый глоток был горьким, обжигающим и практически воскрешающим после этой бессонной ночи. Бессонной ночи, которую он потратил даже не на рефлексию (это определенно победа). Он писал.       И живительное американо частично вернуло вкус жизни. И иллюзию контроля над происходящим. Зажав сигарету одними губами, он медленно выпускал дым в холодный воздух и рассматривал, как улицы постепенно оживают: вот парочка людей уже спешит на работу, пожилая старушка выгуливает белоснежную болонку на ярко-розовом поводке, какие-то школьники мчатся на великах, выкрикивая что-то друг другу. Город медленно просыпался, а Гию больше не чувствовал себя в нем одиноко.       И дело было совсем не в постепенно оживающих улицах.       Он рассеянно продолжал идти куда-то, пока не понял, что достиг конечной цели — асфальт сменился шершавым бетоном скейт-площадки. Он пришел туда, где все началось. Зачем? Чтобы убедиться, что ад закончился? Или чтобы найти в нем кого-то?..       Туман еще стелился, заволакивая белесой пеленой граффити на рампах. Воздух пах мокрым асфальтом, прелыми листьями и сладковатым душком перебродившего пива из переполненных урн. Рассветное солнце, еще такое бледное и негреющее, слабо отражалось в лужах на споте, как от разбитых зеркал. Было тихо так тихо, что слышно, как где-то капает вода с ржавой трубы.       И в центре этой почти пост-апокалептической пустоты был Кёджиро. Он сидел, сгорбившись, на краю самой высокой рампы. Просто сидел, медленно раскачиваясь в такт какому-то одному ему известному внутреннему ритму. Рядом вялилась пустая бутылка из-под самого дешевого виски, который только можно найти в Lidle, а внизу — его одинокий и влажный от дождя красный скейтборд, брошенный в лужу колесами вверх, (кощунственная небрежность, на которую он никогда бы не пошел в трезвом уме). В руке Кёджиро — тлеющая сигарета, пепел с которой падал ему на колени, но он этого будто и вовсе не замечал. Его волосы, обычно такие яркие и непослушные, сейчас были мокрыми и тусклыми, а оранжевая худи — темнее на несколько тонов, чем обычно. Ренгоку будто врос в этот пустой спот, а его взгляд, обычно такой теплый и цепкий, был прикован к трещине в асфальте с такой интенсивностью, будто он пытался силой мысли развернуть её и провалиться сквозь землю. Его взгляд был совершенно пустым, а лицо — странно спокойным.       Гию замер на краю площадки. Его собственное тело ломило от бессонной ночи, пальцы пахли краской от печатной машинки и дешевым табаком (стипендия закончилась, и его любимый синий кэмел теперь не по карману). Он хотел развернуться и уйти, чтобы не нарушать это хрупкое одиночество, но ноги сами понесли его вперед по влажному асфальту. Скрип его подошв по гравию казался оглушительно громким в этой утренней гробовой тишине. Ренгоку не шелохнулся.       Томиока молча снял свое шерстяное пальто и набросил его на окоченевшие плечи Кёджиро. Тот вздрогнул от внезапного тепла, как от удара током, и наконец поднял на него глаза. И Гию заметил то, что он всегда так боялся увидеть снова в глазах своих немногочисленных близких людей — больше не было искры от того костра, что обычно пылал в глазах Ренгоку. Было… было страшно. Страшнее, чем видеть откровенную ярость Санеми. Страшнее, чем холод в глазах Аказы. Гию за эти несколько дней, сам того не понимая, привык искать этот теплый, поддерживающий взгляд в толпе. И видеть, как самый веселый и жизнерадостный человек на свете сломался, было просто невыносимо.       Томиока сел рядом. Бетон — ледяной, холод и вода тут же просачивается сквозь тонкую ткань его брюк. Как Ренгоку мог так долго просидеть?..       От Кёджиро больше не пахнет сладкой выпечкой. Лишь пóтом, табаком, сыростью и перегаром.       Гию достал из пакета пончики и протянул один Ренгоку. С клубничным джемом. Кёджиро сначала не реагировал, но потом медленно, очень медленно взял дрожащей рукой. И прошептал что-то смутное похожее на благодарность.       Минуту они сидели в тишине, безмолвно поедая булочки. Только капли дождя отсчитывали время.       — Кофе еще горячий, — наконец сказал Гию и протянул напиток. Его голос прозвучал хрипло и непривычно громко в этой тишине. Ренгоку провел холодными пальцами по картону стаканчика, сделал один неуверенный глоток и слегка поморщился. Томиока кивает. — Я не знал, что приду сюда. И что встречу тебя. И какой кофе ты любишь.       Кёджиро молчит, и Гию думает, что ответа уже не дождется. Ренгоку кидает бычок вниз и достает новую сигарету. И наконец отвечает. Его голос был чужим, плоским, без единой ноты его привычного жизнерадостного тембра. — Что-то сладкое… латте-лимонный пай на банановом или что-то типа.       Гию снова отрешенно кивает, запоминая информацию. Назвать Кёджиро кофейным гурманом язык не поворачивается, но о вкусах не спорят. — Я, кстати, так и не ложился сегодня.       — Я тоже, — Ренгоку опять отвечает не сразу. Он затягивается и выдыхает табачный дым, который медленно растворяется в тумане.       И снова молчание. Гию смотрит на профиль своего… друга? На его темные круги под глазами, на влажные блеклые волосы, мокрый капюшон худи, виднеющейся из-под пальто. На кучку бычков лаки страйк с ментолом и пустую бутылку виски.       — Ты… — Гию пытался подобрать слова. Всё, что приходило ему на ум, было фальшивым и не тем. «Как ты?» — идиотский вопрос. «Всё будет хорошо!» — наглая ложь. — Ты давно здесь? — выдыхает он вместо всего этого.       Ренгоку медленно, будто с большим усилием, поворачивается к нему лицом. Его глаза наконец сфокусировались. Они, обычно тепло-карие, сейчас отражали цвет утреннего неба — серые, бездонные и такие же пустые.       — Не знаю, — честно ответил он. — Кажется, с тех пор, как всё закончилось. Просто… не смог больше никуда пойти, знаешь.       — Знаю, — Гию хмыкает. — Отлично это понимаю. Я, кстати, сегодня снова писал. — Продолжает он и сам не понимает почему. Как будто эта новость могла что-то изменить. Как будто это было хоть немного к месту, блять. — Целую ночь, никак не мог остановиться.       Ренгоку отрешенно кивает, снова разглядывая трещину в асфальте. — Это хорошо. Значит, не совсем зря всё это было.       В его голосе не было ни зависти, ни обиды, только бесконечная усталость.       — Кё, — Гию впервые называет его по имени. Ренгоку слегка вздрагивает. — Что… что теперь будет? Со всеми вами? — в воздухе звучит «что теперь будет с ним, с Санеми?», но оба делают вид, что это не ощущается. Что этот вопрос так и не прозвучал, даже безмолвно.       — С нами, — поправляет Кёджиро и горько усмехается. — Ты теперь один из нас. Хочешь ты этого или нет. И… прости меня за это. Прости, что из-за меня ты оказался на той выставке. Прости, что из-за меня ты связался со всеми нами. Прости, что я втянул тебя в это всё, а ведь понимал, что всё может кончиться плохо. Прости-прости-прости… — его голос срывается, его трясет, он шмыгает и прячет лицо в ворот пальто Гию. Последний на секунду теряется, но потом кладет руку на плечо и осторожно сжимает.       — За что ты извиняешься? Я в порядке. Я даже начал писать…       — Ты просто не знаешь, чем всё может закончиться, — Кёджиро всхлипывает и поднимает мокрые глаза на Гию. — И теперь, когда рванет, ты будешь рядом. По моей вине. Аказа и Санеми, они… как бензин и огонь, знаешь. По отдельности всего лишь мимолетная вспышка. А вместе… взрыв, в котором сгорают оба. И все, кто рядом с ними. И вот когда взорвется в очередной раз… а это, блять, будет скоро… — он замолкает.       Они снова сидят в тишине. Гию ломит от бессонной ночи, холод мокрого асфальта пропитывается через тонкую ткань брюк, а адреналин, на котором он выезжал последние несколько часов, постепенно выветривается из организма. — Как они?       Ренгоку вздыхает, надавливает костяшками на глаза и начинает их тереть. — Тенген… он не специально. Он просто колоссально проебался. Он не настолько отбитый, чтобы выставлять подобное. — Кёджиро хмыкает. — Как будто это что-то меняет. Осознание своей ошибки не стирает сам факт того пиздеца, который ты устроил. — Кёджиро медленно выдыхает сигаретный дым в утреннюю пустоту. И тихо добавляет. — Не нужно мне было тогда уходить, бросать их… Если бы я тогда только остался, а не сбежал, как последний трус… — он тянется к бутылке, но случайно задевает ее, и она падает вниз с пронзительно громким звуком. Ренгоку заторможенно смотрит вниз рампы, глядя на осколки стекла и свое бледное отражение в них. — Надо же. Даже не помню, когда успел допить.       Гию не совсем понимает, о чем говорит Кёджиро. И они сидят молча еще какое-то время, но теперь тишина между ними больше не была такой неловкой. Ренгоку изредка что-то бормотал себе под нос, какие-то обрывки фраз, обращенные больше к самому себе и туману, чем к Гию.       «… а потом он просто взял и уехал. Не оглядываясь. Не прощаясь…»       «… всё пошло по пизде. Снова всё пошло по пизде…»       «… Санеми падал. И Тенген падал вместе с ним. А я… а я их подтолкнул к этому падению…»       «… без него Берлин совсем не тот… он… он неплохой. Просто сложный… Знаешь, когда он уехал, то будто забрал весь кислород. Стало нечем дышать…»       Маска «Кёджиро Ренгоку», души компании и жизнерадостного, местами кажущимся до умиления наивным, балагура сползла, оставив после себя лишь усталость. Кё выговаривался, беззвучно плакал и воскресал. (Как феникс). И в этой его такой искренней уязвимости была странная, горькая правда. Не нужно было притворяться. Не нужно было улыбаться. Можно было просто быть. Разбитым, напуганным, потерянным. Настоящим.       Сквозь пелену тумана пробился первый луч солнца. Пока еще такой слабый, размытый, но все равно неумолимый. Он тронул рыжие пряди Ренгоку, заставив их тлеть, как уголек в пепле. Затем еще один. И еще. Туман начал отступать. Воздух пока еще холодный, но в нем уже чувствуется приближающееся тепло.       У Кёджиро в кармане завибрировал телефон. Он вздрагивает. Медленно, почти нехотя, достает его и щурится от яркого света дисплея в полумраке утра. Сообщение было длинным, эмоциональным. Это было понятно по тому, как взгляд Ренгоку долго скользил по строчкам. Он наконец прочитал его, поднес телефон к груди и наклонил голову, будто пытаясь впитать в себя каждое слово. Потом медленно повернулся к Гию. В его глазах, все еще красных и уставших, появилась первая за этот бесконечный день искорка чего-то живого.       — Мицури, — его голос все еще хриплый, но в нем уже звучат нотки жизни. — Она зовет нас к себе. Всех нас. Говорит, что напекла панкейков. Со взбитыми сливками и кленовым сиропом. И… чтобы мы тащили туда свои задницы немедленно. А, это уже от Обаная сообщение.       Он неуверенно улыбнулся. Это пока была не его солнечная и всепоглощающая улыбка, а сломанная, кривая, но удивительно настоящая гримаса. — Говорит, что мы все идиоты, но ее идиоты. И что завтрак ждать не будет. Так как она не выдержит и расправится со всеми панкейками сама.       Кёджиро посмотрел на поднимающееся солнце, на свет, который теперь заливал всю площадку и отбрасывал длинные тени от рамп.       — Пойдем? — тихо спросил он, и в его голосе впервые за весь разговор прозвучала не боль, а слабый, но отчетливый проблеск надежды.

***

      Квартира Мицури и Обаная находилась в Шарлоттенбург — респектабельном районе западного Берлина, с аккуратными мощеными улочками и послевоенными особняками. Как мимоходом обронил Ренгоку, пока они шли из метро, это был подарок родителей Канроджи, которые никогда не жалели сил и денег ради счастья своей любимой дочурки. «Наше место силы, тепла и эзотерики» — добавил он, и Гию, уже был готов к чему угодно. Или ему так только казалось?..       Его предчувствие оправдалось. Входная дверь распахивается, и их встречает Мицури. Мицури, в огромной мягкой пижаме с единорогами, от которой у Тенгена, наверняка, ни раз случался нервный тик. И у Санеми. А теперь и у самого Гию. Её густые волосы собраны в беспорядочный пучок, а на щеках — румянец от плиты и тепла квартиры. — Заходите, раздевайтесь! Обаная ночью вызвали в реанимацию, но он уже скоро будет! — её голос звенит с натужной, но все равно искренней бодростью, а сама она нервно крутится вокруг гостей, из-за чего её прическа и капюшон с розовым рогом подпрыгивают в такт движениям. — Кё-ё-ё, что с тобой? Почему ты такой мокрый?! Ты что, всю ночь был под дождем? Быстро в душ, мыться и отогреваться! Я дам тебе чистую одежду! — она, чуть не плача, толкает Ренгоку в сторону ванной, и потом поворачивается к Гию. — А ты пока располагайся, панкейки почти готовы!       Мицури убежала обратно на кухню, и Томиока замер на пороге, пытаясь обхватить взглядом всё пространство. Квартирка была не очень большой, но это не мешало ей быть… характерной. Она — буквально антипод всему, что окружало их последние сутки. Это был настоящий кокон, уютный, розовый и слегка безумный. Воздух густо пропитан запахом ванили, травяного чая и сладковатым дымком ароматических палочек и свечек — сливочным тортом и конфетами, кажется.       Первое, что бросалось в глаза — это подушки всевозможных размеров и оттенков розового. Они, на пару с пушистыми коврами, буквально оккупировали всю квартиру. Мягкие пледы с бахромой свешивались со спинок кресел и дивана. Гирлянды с теплым желтым светом опутывали многочисленные книжные полки и карнизы, создавая ощущение вечного мягкого вечера. Десятки растений в разноцветных кашпо, от крошечных суккулентов на подоконнике до огромной монстеры в углу, казалось, вот-вот отвоюют пространство у людей. Над кремовым диваном — коллаж из различных фотографий: парни на скейт-площадке; сосредоточенный Обанай за учебником и чашкой чая в руках; Мицури, в обнимку с родителями. На полках теснятся книги по медицине, и их изредка разбавляют толстые фотоальбомы и модные журналы. Отдельное место уготовлено для, вероятно, очень важной коллекции чая в красивых жестяных банках. На всех горизонтальных поверхностях — различные по цвету и форме ароматические свечки. Если из зажечь одновременно, то совершенно точно можно задохнуться… На вешалке — белоснежный, идеально отглаженный медицинский халат. В большом террариуме на тумбе из светлого дерева лениво извивается белая змея, Кабурамару, вспоминает Гию. А на подоконнике, свернувшись калачиком на одной из самых внушительных и розовых подушек, спала пушистая рыжая кошка, нежась в лучах утреннего солнца. Котенок Гёмея.       — Гию, располагайся на диване, я сейчас всё принесу! — кричит Мицури, пробегая мимо него с одеждой и большим махровым полотенцем, как маленький розовый метеор.       Он молча, почти благоговейно, разулся и прошел внутрь теплой квартиры, утопая ногами в мягком светлом ковре. Теперь ему удалось рассмотреть фотокарточки на стене подробнее. Много старых пленочных фоток и полароидов с различных эпизодов жизни Мицури и остальных ребят: вот маленький Ренгоку с сияющей улыбкой, обнимающий такую же счастливую малышку Канроджи на фоне детской карусели; вот Тенген, которому еще нет и 20 лет, рисующий граффити на какой-то стене, весь в краске, но его взгляд такой же дерзкий, как и сейчас. Мицури и Обанай, сидящие в обнимку на этом самом диване, на их шеях — любимая змея, а на лицах — самые счастливые улыбки на свете. Ренгоку в больнице, со сломанной ногой, но поднятым пальцем вверх и с совершенно неунывающими глазами, а рядом взволнованная Мицури и кто-то в белом халате. Компания ребят на крыше какого-то бара: Санеми высовывает язык, Обанай, отвернувшись, курит, Кёджиро заливается смехом, Канроджи смотрит в объектив с непривычно застенчивой улыбкой. Тенген, с растрепанными волосами и просто (а не ослепительно) счастливой улыбкой. Он стоял, закинув руки на плечи друзьям, и смеялся. И кое-кто еще. Взгляд Гию замер на парне, которого он никогда раньше не видел. Высокий, даже выше Узуя, со старым шрамом, поперек лба. Тот, чье имя он слышал лишь шёпотом, смотрел не в объектив, а на них, на всех сразу. С таким тихим, таким безоговорочным принятием, что Томиока резко отвел глаза. Это было слишком личное, слишком болезненное.       Фотокарточек было много, очень много, и Гию хотелось внимательно рассмотреть каждую, чтобы еще сильнее понять, чтобы еще сильнее погрузиться, чтобы почувствовать какого это — быть кем-то важным для остальных. Но две фотографии зацепили его внимание больше всего. На первой, очень старой и помятой фотокарточке, изображены три подростка на какой-то полузаброшенной скейт-площадке в Кройцберге. Санеми, со взглядом волчонка и сигаретой во рту, облокотился на рампу, а на его губах — нахальный оскал; Кёджиро, с еще более взлохмаченными волосами, чем сейчас, качается на доске, стоя на одной ноге, и смеется во весь рот, намного более искренне, чем Гию когда-либо видел. И между ними кто-то третий. Кто-то, у кого короткие черные волосы и холодный, пронзительным взгляд, резко контрастирующий с дикой, почти безумной, улыбкой. Томиока узнал эти глаза, потому что иначе — невозможно. И он никогда бы в здравом уме не подумал, что Аказа умеет улыбаться… Подростки на этом старом снимке выглядели неразлучными, выросшими на жестокой улице, они казались Гию одним цельным куском… мяса и души, и от этой мысли по коже Томиоки пробежал холодок.       И среди всего этого хаоса, на стене, усыпанной воспоминаниями, висела та самая фотография со дня рождения Мицури. На снимке они все были вместе на веранде того бара, освещенные гирляндами и кричащие «любовь!». Пьяные и счастливые. Канроджи в своей розовой шляпе сияла в центре, обнимая удивительно не хмурого Обаная и подаренный им же букет больших пионовидных роз, который почти полностью закрывал саму именинницу. Ренгоку и Тенген чокаются стопками текилы и смеются, а сбоку...       Гию и Санеми.       Фотограф поймал тот самый миг, о котором Томиока потом долго вспоминал. Он тогда слегка повернулся к Санеми, уловив его взгляд, и улыбнулся собственным мыслям, а Шиназугава удивленно поднял брови. На этой фотографии Санеми казался не таким резким, как обычно. В его глазах, затуманенных алкоголем и травкой, читалось не привычное презрение, а, скорее, любопытство. Их плечи на фото почти соприкасались. И все остальные казались лишь декорацией, которая только подчеркивала эту их странную, мимолетную связь, возникшую между ними в том шумном баре.       Гию был на этой стене воспоминаний. Гию… действительно стал «одним из них»?..       — Готово! — Мицури вошла в гостиную, держа в руках большую фарфоровую тарелку с идеально круглыми и золотистыми панкейками, щедро политыми кленовым сиропом и взбитыми сливками. Аппетитный запах ванили заставил желудок Томиоки жалобно заурчать после бессонной и голодной ночи. — Сейчас принесу чай, — уже поспокойнее заявила хозяйка квартиры и снова скрылась на кухне.       Из ванны наконец появился Кёджиро. В обычной белой футболке, черных спортивных шортах до колена и с небрежным мокрым пучком он казался… нет, он был безумно домашним, уязвимым и гораздо моложе своих лет. Запах перегара почти вытеснился ароматом геля для душа с запахом апельсина и гвоздики. Он уловил взгляд Гию и уголки его губ неуверенно дрогнули. — Спасибо. Что нашел меня там, — и в его голосе читалось невысказанное: «спасибо, что не оставил меня в одиночестве на краю этой пропасти».       Мицури замерла в дверном проеме с подносом в руках, на котором стоял красивый расписной чайник и пять кружек, все из разных наборов, но так неиронично хорошо гармонирующих друг с другом именно за счет своей непохожести.       — Спасибо, сестренка, — Ренгоку забрал у нее тяжелый поднос, и они все расположились на полу, на мягком ковре, за низким придиванным столиком. — Я попробовал связаться с Тенгеном, пока был в душе. Он… дома, у себя. Но на звонки так и ответил. А про Шину ничего неизвестно, — вздохнул Кёджиро и острожно подул на горячий чай. Его длинные тонкие пальцы крепко держали пузатую белую в красную полоску кружку. И все еще слегка дрожали.       Они молча поедали невероятно вкусные панкейки. Рыжая кошка (Гёмей дал ей имя «Саё», как потом обмолвилась Мицури) запрыгнула на колени Ренгоку и довольно мурчала, получая ленивые поглаживания за ушком. За окном снова пошел дождь, и это было самое настоящее наслаждение —находиться сейчас в этой уютной квартирке, которой внешняя непогода шла только на пользу.             В этот момент раздался звук открывающегося замка, и вошел Обанай, с капюшона его черного худи стекала вода, но от Игуро больше не пахло ненавистью. А лишь антисептиком, дождем, холодом раннего утра и усталостью бессонной ночи. Он выглядел смертельно заебанным, синяки под глазами стали еще явнее, а движения — несколько замедленными, будто он был на энергосберегающем режиме. Увидев их — Кё с опустошенным лицом, Гию с беззвучной тревогой и Мицури с её натяжным оптимизмом, он лишь молча поставил свой мокрый рюкзак на пол, разулся, кивнул всем присутствующим и ушел мыть руки. Вернувшись в прихожую, он на секунду задержал взгляд на своем белоснежном халате, висящем на вешалке, будто мысленно переключался с одного режима ответственности на другой, и наконец опустился на свободное кресло, приняв из рук Мицури чашку горячего чая.       — Смена, как обычно, дерьмо, — это всё, что он говорит. И почему-то все, включая Гию, выдыхают. Конечно, Обанай не будет толкать жизнеутверждающие речи. И, вполне вероятно, что он даже не выгонит Томиоку на улицу, под ливень…       Ренгоку излишне щедро выдавил сливки на свою совсем не скромную порцию панкейков и с наслаждением напихал их себе в рот, испачкав нос в сахарной пудре. — Вку-у-ущно, — нечленораздельно промычал он, с трудом проглотывая. — Спасибо, Мицу! Хоть сегодня мне не пришлось отбивать свою порцию локтями. И можно было спокойно поесть…       Он замолчал на полуслове, опомнившись. Все прекрасно знали, чья это была привычка воровать еду с чужих тарелок. Канроджи замерла с чайником в руках. Обанай, не отрываясь от своей чашки, тяжело вдохнул. Гию ничего не понял, но почувствовал, как по спине пробежал холодок, а пушистый ворс ковра под левой рукой стал слишком колючим. Он увидел, как Кёджиро уставился в пустой угол дивана, а потом резко отвел взгляд.       Неловкую паузу разрядил Обанай. Он поставил чашку с глухим стуком. Саё недовольно подняла мордочку и посмотрела на своего хозяина.       — И прекрасно. А то мой желудок еще не отошел с прошлого раза, когда мне пришлось доедать за вами «подарок» Шины с экстра острым чили. Больше никаких вечеров индийской кухни в этой квартире!       Кёджиро неловко улыбнулся и потрепал взволнованную кошку за ухом, и та вновь заполнила громким размеренным мурлыканием очередную минутную паузу.       — Может, чаю? — снова, уже в который раз, предложила Мицури. — Я достала новый, который Обанай купил на той неделе. Он хорошо согревает и… успокаивает.       — Супер! — кивнул Ренгоку, с благодарностью хватаясь за это символическое спасение. А потом уставился на входную дверь, словно кого-то ждал. — Ой! А Тенгену… мы оставили ему панкейки? Он же тоже… он, наверное, вообще ничего не ел.       Обанай, не отрывая носа от своей расписной чашки, мрачно хмыкнул. — Его проблемы. Взрослый мужик, в состоянии сам себе яичницу пожарить, — его взгляд тоже непроизвольно скользнул в сторону прихожей, будто он ожидал, что входная дверь вот-вот откроется.       — Я… я ему отложила отдельную порцию, — совсем уже тихо призналась Мицури и уставилась на последнюю, пятую, чашку на столике. Чистую. Гию понял: никто из них не ждал, что придет Санеми. Но в появление Тенгена пока еще верили. — Вдруг… ну, вдруг он всё-таки…       Она потрясла головой, а Обанай молча положил ей руку на плечо. И пока Мицури разливала чай по кружкам, пока Игуро был безмолвной поддержкой, и пока Ке отстраненно гладил кошку, сидящую на его коленях, и эпизодически переводил взгляд с пустого угла дивана на входную дверь, Гию наблюдал. Наблюдал за этой странной семьей, которая собралась в этой розовой квартирке посреди промозглого берлинского утра. Теперь он понимал. Пустое место на диване, неловкие паузы — всё это было о нём. О том, кого здесь не было. Но не было и кое-кого еще. Кое-кого громкого и яркого, послевкусие после которого — горькое и тревожное. И их, эту несуразную семейку, разрывало на части между двумя пропастями.       Их отсутствие висело в воздухе гуще, чем аромат чая и панкейков.       И именно в эту звенящую тишину, нарушаемую только размеренным мурчанием Саё, Мицури принесла колоду Таро в бархатном мешочке. Она делала это и без тени обычной улыбки, а с серьезным, почти торжественным видом. — Ну-ка, не смейтесь! — она предупредительно выставила палец перед лицом Гию, который еще даже не успел до конца осознать, что сейчас будет. — Иногда карты говорят нам ту правду, в которой мы сами себе не можем признаться.       Мицури перетасовывала колоду, и позолота на краях карт отбрасывала тусклые блики в свете гирлянд. Воздух в комнате был густым и сладким, пахло травяным чаем, ладаном и воском догорающих свечей. Гию почувствовал себя на каком-то спиритическом сеансе и едва сдерживался, чтобы не начать искать среди учебников и зарослей растений хрустальный шар. И он был почти уверен, что если бы он все-таки попытался, то непременно нашел бы.       Пальцы Канроджи почти благоговейно скользят по гладкой поверхности карты. — Кё, начнем с тебя.       Ренгоку фыркнул, но его рука повиновалась. Он вытянул карту, и бумага прошуршала под его дрожащими пальцами. Перевернул.       Шут.       Кёджиро застыл. На карте — беспечный юноша на самом краю обрыва, за спиной у которого зияет пропасть.       — Ну, я же говорил, — смешок Ренгоку звучит сухо и вымученно. — Полный идиот. Всё в точку. Карты не врут.       — Это не про глупость, — поправила его Мицури, и голос её прозвучал приглушенно, будто из другого измерения. — Это про то, чтобы найти в себе смелость оттолкнуться от края. Начать заново.       Она снова перетасовала колоду, движения ее рук были плавными, почти гипнотическими. — А это… для настоящего, — и вытащила вторую карту, положив ее рядом с Шутом. — Девятка мечей, — тихо прошептала Мицури. — Страх, который не дает спать. Угрызения совести, съедающие изнутри. Отчаяние.       Воздух в комнате стал тяжелее. Ренгоку потупил взгляд, его плечи сгорбились еще сильнее.       — Но это не конец, — голос Канроджи вновь обретает твердость. Она вытягивает последнюю, третью, карту и кладет её поверх мрачной девятки мечей.       Солнце. Яркое, сияющее солнце, под ним — счастливый ребенок на белом коне.       — Солнце всегда найдет способ пробиться сквозь тучи, — продолжает она. — Оно напоминает, что за самой темной ночью всегда наступает рассвет. Это — твой потенциал. Ты сможешь снова светить, Кё. По настоящему.       Мицури аккуратно разложила три карты перед Ренгоку. — Ты стоишь на краю чего-то нового, — она указала пальцем на Шута. — Тебе больно и страшно, — её палец переместился на 9 мечей. — Но ты должен помнить, что внутри тебя все еще есть свет, — она мягко коснулась Солнца. — Ты сможешь снова улыбаться. Искренне.       Кёджиро больше не пытался отшутиться. Он молча смотрел на последнюю карту, и в его потухших глазах, казалось, на мгновение мелькнул тот самый, давно забытый отблеск света.       Обанай и Мицури переглянулись. Она тепло ему улыбнулась. — А ты и так всё знаешь, мой отшельник, — прошептала девушка, и ее слова повисли в воздухе, смешавшись с ароматом зеленого чая и ладана. Игуро фыркнул, сделал глоток чая, пытаясь скрыть смущение, и сухо пробормотал себе под нос что-то магическое мышление и ненаучные методы. Но тщетно — его уши предательски горели. Гию едва не улыбнулся, но тут же был пойман с поличным острым взглядом Обаная. Улыбка мгновенно сошла с его лица.       И прежде, чем Томиока успел осознать хоть что-нибудь, колода уже лежала перед ним.       — А теперь твоя очередь, Гию. Понять себя. И, возможно, позволить нам узнать тебя, — Мицури мягко смотрит на Гию, но в ее голосе звучит непривычная твердость. Томиока понимает, что ему не отвертеться и ощущает, как холодок пробегает по коже. Девушка накидывает розовый плед себе на плечи и теперь еще больше походит на настоящую гадалку. И Томиока чуть ли не прикусывает себе язык, чтобы все-таки не спросить про волшебный шар, но вовремя пересекается взглядом с суровым Игуро. Гию, если быть честным, абсолютно не верил во всю эту эзотерику, но совершенно точно не хотел нарушать этот почти волшебный момент. И обидеть милашку Канроджи. Ну, и совсем чуть-чуть — нарываться на уставшего Обаная.       Его рука сама потянулась к колоде, будто в трансе. Кажется, что даже свечи загорелись ярче, а фонарики начали мигать активнее. В комнате — абсолютная тишина, нарушаемая лишь шумом дождя за окном. Карта в его пальцах казалась необъяснимо тяжелой. Он медленно перевернул её.       Влюбленные.       Ренгоку крякнул. А у Томиоки перехватило дыхание. Сердце предательски ёкнуло и ушло куда-то в ноги. «Что, блять?!» — единственная внятная мысль в его голове. Он с немым вопросом уставился на Мицури, немного забывая при этом дышать.       Та лишь тепло улыбнулась в ответ, а в её глазах блеснул хитрый огонёк. — У этого старшего аркана много значений. Не только романтических, — начала она, и её голос звучал томно, почти не нарушая эту оглушительную тишину. — Эта карта выбора. Решающего поворота на пути. Что ты выберешь, Гию? Голос разума?... Или зов сердца?             И прежде чем Томиока успел одернуть руку, её пальцы легли на его запястье. Она вытянула вторую карту и положила её поверх Влюбленных.       Смерть.       Гию почувствовал, как кровь отливает от лица. По спине снова пробежал холодный пот. Кёджиро сдавленно выдохнул за его спиной и начал еще активнее наглаживать кошку.       — Не пугай его, — тихо, сквозь зубы, а выдохнул Обанай. — Видишь, какие они оба наивные и доверчивые?       Мицури покачала головой. — Это не плохая карта, Гию. Это… почти благословение, — её голос был тихим, но каждое слово падало с весом свинца (да, Томиока снова несколько преувеличивает…). — Она про конец старого тебя. Того, в тени которого ты всё еще пытаешься спрятаться. Про твой старый мир, где безопасно, но безнадежно одиноко. Карта говорит, что пора отпустить того писателя, который решил, что больше не может писать. Того человека, который так и не простил своего друга из прошлого. Того Гию, который боится сделать шаг вперед, — она притронулась пальцами к карте Влюбленных. — Ты не можешь сделать выбор, цепляясь за прошлое. Нельзя выбрать новый путь, нового себя, не пережив и не завершив старый. Считай, что эта карта даёт тебе разрешение. Разрешение сжечь мосты. Разрешение стать другим. Это больно. Но это единственный способ двигаться дальше. Что должно умереть, чтобы родилось что-то новое?       Гию сидел, не дыша. Казалось, он физически чувствовал, как внутри него что-то ломается, крошится, уходит в небытие. И из этой пустоты проступал не страх, а… такое странное, щемящее облегчение. Словно он годами нес на себе тяжелый груз и только сейчас осознал, что его можно просто… отпустить?       Он поднял глаза и встретился взглядом с Обанаем. Тот уже не хмурился. Он смотрел на него в ответ с каким-то странным пониманием, будто видел его насквозь, будто знал все его страхи, всю его боль, всё крушение, которое только что предсказали карты.       В тишине, нарушаемой лишь шумом дождя и треском пламени свечей, Гию впервые за долгое время почувствовал себя не одиноким в своем страхе. А понятым.       Раздался дверной звонок.       Все присутствующие синхронно напряглись. Обанай выпрямился, его поза сменилась на сторожевую, готовую к обороне. Взгляд Мицури метнулся к нему, и он ответил кивком. Она встала, подошла к двери. Повернула ручку.       На пороге, в промозглом полумраке подъезда, стоял Тенген. Он был неузнаваем. Мятый чёрный спортивный костюм, слишком простой и оверсайзный, поглощал его обычно статную фигуру. Капюшон был натянут на лоб, отбрасывая тень на лицо — бледное, со свежими ссадинами и ярким фингалом под левым глазом, который он даже не пытался скрыть. Но самое пугающее — это взгляд. Выцветший, остекленевший, абсолютно пустой. В нем не читалось ни злобы, ни высокомерия — одна лишь всепоглощающая неуверенность. И немой стыд.       — Я... — его голос прозвучал хрипло, тихо, будто из другого помещения. Он сглотнул ком в горле. — Я не знал, куда ещё можно пойти, — он сделал небольшой шаг вперёд, не решаясь переступить порог полностью, словно боялся осквернить собой этот уют. — Простите. Просто... простите.       И по его бледным, воспалённым щекам медленно, предательски, покатились слёзы, оставляя на коже блестящие, солёные дорожки, которые он мгновенно попытался стереть, смешивая их с собственной кровью.       Первой нарушила гипнотическую паузу Мицури. Она не бросилась к нему с объятиями, а просто мягко коснулась его локтя, едва заметно приглашая шагнуть внутрь, и сама отступила, давая ему пространство и право на этот шаг. — Заходи. Чай ещё тёплый. И панкейки остались.       Тенген сделал неуверенный шаг, потом ещё один, он всё ещё не смотрел ни на кого, его плечи были ссутулены.       Кё замер, сжимая в пальцах уже остывшую кружку. Еще недавняя боль на его лице сражалась с проступающей, извечной ответственностью за своего «бро». Он открыл рот, чтобы издать какой-нибудь шутливый, снимающий напряжение звук, но в горле пересохло. Вместо слов он лишь сглотнул и опустил глаза.       Обанай не пошевелился. Его цепкий взгляд изучал Тенгена. Он смотрел на отёк, гематому, поврежденную кожу, неестественную бледность, но молчал.       Гию почувствовал, как сжимается под ложечкой. Ему стало не по себе от этой сцены. Он отвел взгляд к своим рукам, чувствуя себя посторонним.       Тенген остановился посреди комнаты, потерянный, не зная, куда деть себя, свои руки, этот всепоглощающий стыд. Его дыхание спёрлось, стало неровным, сбитым.       — Я не... — он снова попытался начать, и голос сорвался на хриплый шёпот. — Я правда не знал, что они это вставят. Честное слово. Но это... это ничего не меняет. Я... Я всё разрушил. Это моя вина.       И тогда заговорил Обанай. Тихо, ровно, без единой ноты сочувствия. — Садись, горе-оператор. Выпей чая. А то сейчас в очередной раз рискуешь упасть и что-то себе разъебать. Это на мгновение вернуло Тенгена в реальность. Он кивнул, слишком резко, почти судорожно, и опустился на свободный край дивана, съёжившись.       Мицури тут же поставила перед ним чашку с дымящимся чаем и тарелку с панкейками. Кё наконец поднял на него взгляд. Увидел гематому, разодранное лицо, пустые глаза. — Бро... Мы же... мы же всё равно... — он не нашёл слов, махнул рукой, сдаваясь. — Ладно. Бывает. Вырежем этот кадр. Из памяти. Как-нибудь.       Это не было прощением. Это было перемирие. Признание того, что все они — разные, сломанные, но в одной тонущей лодке.       Тенген кивнул, уставившись в чашку, словно в ней было спрятано спасение. Он не притронулся к еде. Карты замерли в руках Мицури.       — Теперь ты, — тихо сказала Мицури, протягивая колоду Тенгену.       Он не сразу поднял руку. Изящные пальцы, обычно такие уверенные и быстрые, дрогнули, едва касаясь бумаги. Он не выбирал. Просто снял верхнюю карту.       Башня.       Молния, бьющая в гордую крепость на скале. Короны правителей, летящие в огненную бездну. Внезапное, тотальное, неотвратимое разрушение всего, что казалось незыблемым.       Мицури положила ладонь на карту, словно пытаясь смягчить удар. — Башня — это не наказание, Тенген. Это... освобождение. Тот фасад, что ты так выстраивал… он был слишком хрупким. Он должен был рухнуть когда-нибудь. И теперь, сквозь руины, ты можешь наконец начать строить что-то настоящее. Что-то, что будет стоять не на показухе, а на честности. Сначала будет больно. Но под обломками ты найдешь самого себя. Не того, кем ты казался, а того, кто ты есть на самом деле.       Тенген не издал ни звука. Он просто сидел, вцепившись взглядом в изображение, и казалось, он вот-вот рассыплется в прах, прямо здесь, на мягком диване в этой розовой комнате. Его дыхание замерло. А потом из его груди вырвался сдавленный, гортанный звук — не то смешок, не то стон, нечто среднее между агонией и признанием. Его «башня» — из блесток, самолюбования и показной неуязвимости — лежала в руинах.       Мицури без слов убрала колоду, будто убирая с поля боя оружие, завершившее свою работу. Кёджиро глубоко, с шумом выдохнул, сжимая веки. Обанай провел рукой по лицу, и в этом жесте читалась усталость не от нынешней ночи, а от всей его жизни сразу. Гию почувствовал, как в горле встает ком.       И тогда Мицури, не говоря ни слова, взяла тот самый, нетронутый панкейк с тарелки Тенгена, и аккуратно разломила его пополам. Одну половинку положила обратно перед ним. Вторую — отправила себе в рот.       — Холодный уже, — проворчала она. — Надо было есть, а не карты раскладывать?       «Всё. Драма окончена. Проехали. Теперь ешь».       Повисла пауза. Казалось, Тенген ничего не слышит и не видит, застыв в своем ступоре. Но потом его рука, что только что дрожала, удерживая карту, медленно, неуверенно потянулась к вилке.       Мицури сползла с дивана на ковёр, уронив голову на колени Обаная. Тот положил ладонь ей на волосы, и его пальцы начали привычно играть с её розовыми прядями, выбившимися из пучка. Кё откинул голову на стену, закрыв глаза. Тенген сидел неподвижно, застывший со своей половинки панкейка, и лишь по легкому, едва заметному дрожанию его плеча можно было понять, что внутри него всё ещё бушует буря.       Гию наблюдал за этой немой сценой. Он видел не компанию друзей, а поле после битвы. Раненые, измождённые солдаты, собравшиеся у одного костра. Не потому, что война окончена, а потому что дальше идти было некуда. Сражаться больше не с кем. И пустой угол дивана всё еще маячил дурацким бельмом в глазу, но теперь стало совсем капельку легче.       Гию понял, что «запах свободы», о котором твердил Ренгоку, бывает разным. Иногда он пахнет не скейт-парком и травкой, а вот этим — тёплой квартирой, где тебе позволили быть разбитым.       И когда Тенген, наконец, поддел вилкой крошечный кусочек панкейка и поднес ко рту, — Гию почувствовал, что это и есть самое главное, что он когда-либо сможет о них написать.       И когда он позже выйдет, и входная дверь за ним закроется, а в пакете будет болтаться контейнер с последней порцией панкейков, он оставит их всех в их розовом убежище, уверенный, что они справятся. Кёджиро, Мицури, Обанай, сломленный Тенген и призрак отсутствующего Санеми, чьё незримое присутствие висит в воздухе, сгущаясь с каждой минутой. Они ранены, они напуганы, они не знают, что делать дальше.