запах свободы

Клуб не имел названия. Или оно было настолько неважным, что его стирала из памяти первая же волна вибрации от музыки, сотрясающая собой всё пространство вокруг. Он находился в здании какой-то советской заброшенной фабрики, и путь к нему был словно ритуалом очищения от внешнего мира: темный переулок, выцветшие граффити, очередь из теней, коптящих небо сигаретами, и суровый взгляд охранника, сканирующий не возраст, а твою готовность к своей собственной смерти. Тенген провел их мимо всей толпы, мерзнувшей на улице, отсалютовав фэйсеру и перекинувшись с ним парой фраз. И сразу же исчез, растворившись в темноте с видом человека, у которого назначена важная (и сугубо приватная) встреча. Он стал их проводником в этот загробный мир и теперь шел за источником своего личного забвения. И этот мир обрушился на Гию одним ударом.

Blade - D'Angello & Francis

Это была не просто громкая музыка, доносящаяся из многочисленных колонок и управляемая диджеем из центра танцпола, а органический гул, порожденный самой землей, и он сотрясал грудную клетку с такой силой, что казалось, вот-вот треснут рёбра. Глухой, монотонный удар бился в такт с пульсацией в висках. Вибрация, от которой вибрировали не просто стены, а все вокруг. Она проходила сквозь бетонный пол, отдавая в ноги, в стертые подошвы мартинсов, и казалось, что было сложно даже просто дышать. Воздух — густой, спертый, пропахший человеческим потом, сигаретным дымом, дешевым парфюмом и едкой химической отдушкой, которую Гию к своему ужасу начал запоминать. Воздух был настолько плотным, что его приходилось не вдыхать, а практически прожевывать, а на языке оставался привкус железа из-за прокушенной от напряжения щеки и чужого дыхания. Света не было. Были лишь судорожные вспышки стробоскопов, выхватывающие из тьмы на микросекунды искаженные лица, закатившиеся глаза, вздымающиеся грудные клетки, дёргающиеся движения загипнотизированной толпы. Где-то над головой мерцали ультрафиолетовые лампы, выхватывая из тьмы оскалы, белые зубы и флуоресцентные пятна светлой одежды. Техно не просто играло. Оно словно жило своей собственной жизнью, ввинчиваясь в мозг и вышибая оттуда последние мысли. И тут Гию снова ощутил его. Жилет. Плотный прохладный материал, который, как вторая кожа, приглушал вибрацию и становился каким-то барьером между его трепещущим телом и этим клубным хаосом. Томиока провел ладонью по груди, нащупав пальцами ту жёсткую прострочку в области сердца. Это была не броня, спасающая от удара. Это был его панцирь, который позволял оставаться собой внутри этого всеобщего безумия. Который позволял становиться новым собой. Гию прижался к холодной и липкой от конденсата бетонной стене у входа, чувствуя, как его собственное сердце пытается подстроиться под этот индустриальный ритм и сбивается. Он анализировал этот хаос, а не просто тонул в нем. Его писательский мозг, тот самый, что еще недавно генерировал лишь паранойю, теперь с жадностью сканировал и архивировал новые ощущения: запах стального катка, смешанный с испарениями бензола; обнаженные мужские плечи в татуировках с подпрыгивающими в такт движениям цепями; черные балаклавы на парнях, столпившихся рядом с диджейским пультом. Гию был чужим на этом празднике саморазрушения, но теперь он был хотя бы не жертвой. А наблюдателем. Станет ли он его активным участником?.. Его паранойя, так тщательно выращенная в тишине его комнаты, встретилась с хаосом, превосходящим все её ожидания. Здесь не нужно было искать угрозу. Здесь она просто, блять, была повсюду. Она была в этом гуле, вышибающем мысли. В этом море тел, слившихся в один пульсирующий организм. И это буквально опьяняло. Возможность наконец забыться от всех тревожащих его голову мыслей и просто, блять, расслабиться в этом техно-аду. Поддаться этой обманчивой свободе. И Гию старался перестать думать о том, что он был не для этого мира. Он старался выкинуть из головы мысли, что этот мир был создан, чтобы стирать в порошок таких, как он. И его взгляд, скользя по танцполу, выискивал в толпе лишь одну, конкретную угрозу. Одну, мать его, форму хаоса. Он искал Санеми. Где же он?.. Эта навязчивая мысль билась в такт индастриал-техно. Ведь такие, как он, должны были рождаться в подобных местах… Должны были быть их плотью и кровью. И его мозг, разгоряченный грохотом музыки и миганием света, начал подкидывать ему миражи.

Искать Тебя (Wirski 1991 Mix) - Gloom

Не устану искать тебя. В толпе незнакомых лиц. Вот. Слева, у диджейского пульта, — обнаженная мужская спина. Такие же напряженные плечи, такие же шрамы, проступающие сквозь тусклый свет ультрафиолета. Гию замер, сердце пропустило удар. Но когда тот парень обернулся, Томиока понял, что обознался — то лицо было гладкое, без единой царапины. Не устану искать тебя. В ночных огнях. Вот. Прямо перед ним, в толпе, мелькнула голова со светлыми, почти белыми в мерцании стробоскопов, взлохмаченными волосами. Они так же торчали в разные стороны, дикие и непокорные. Гию инстинктивно сделал шаг вперед, расталкивая тела, но луч света упал иначе, и он увидел их отчетливее — волосы были просто выцветшими от краски, а их обладатель, хихикая, запрокидывал голову, и на его шее не было красного следа-ожерелья. Не устану искать тебя… Вот. В темном углу, у барной стойки, он уловил знакомый профиль — резкий, угловатый. И оскал. Тот самый, хищный, обнажающий зубы. Гию почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он присмотрелся. Не оскал. Просто парень что-то кричал своему другу, смеясь, и свет на секунду исказил его черты, нарисовав призрак той ярости, что Гию видел в спортзале. Он искал его в каждом обнаженном торсе, покрытом испариной и татуировками. В каждом резком, отточенном движении, похожем на удар. В каждом хриплом крике, который тонул в общем гуле. Искать тебя. Искать, искать, искать тебя. Тебя-тебя-тебя, блять, искать-сука-тебя. Это становилось наваждением. Пыткой. С каждой новой обманкой разочарование становилось все острее, а желание — все навязчивее. Ему нужно было его увидеть. Не для того, чтобы поговорить. Не для того, чтобы что-то доказать. А просто чтобы... убедиться. Убедиться, что тот призрак, который преследовал его в тишине комнаты, реален. Что та животная сила, которую он ощутил в спортзале, не была галлюцинацией. Что он еще не окончательно сошел с ума. «Он должен быть здесь», — твердил внутренний голос, сливаясь с ритмом музыки. — «Он — плоть от плоти этого гула. Он — квинтэссенция этого беспорядка. И если его нет, значит, этот ад ненастоящий. Значит, и мое преображение — иллюзия». И в этом отчаянном поиске, в этой череде миражей, Гию с ужасом и странным облегчением понял самое главное: даже если Санеми физически нет в этом клубе, он уже здесь. Он в самом Гию. В его навязчивых мыслях. В его предательском теле, которое откликалось дрожью на каждый ложный образ. Он стал частью его ДНК этого нового, берлинского Гию. И от этого не сбежать, даже в самом громком месте на земле. Чья-то рука грубовато схватила его за запястье, выдернув из водоворота мыслей и бесконечных миражей. Ренгоку, казалось, был единственным, кто не растворялся в этой какофонии. Он был её сердцем. Забрав у Гию пальто и сбросив его вместе со своей курткой в гардероб, он схватил Томиоку за руку и обнадеживающе улыбнулся. — Постарайся прочувствовать это. И, возможно, тебе даже понравится! — крикнул он, и его голос был еле слышен сквозь этот грохот. — Ты мой проводник в этот безумный мир, так ведь? — Что? Я не слышу, — Кёджиро смеется и утягивает его в толпу. Втиснувшись в самый центр этого столпотворения, Гию постарался поднять голову выше, чтобы вдохнуть хоть немного освежающего и прохладного воздуха, дующего из многочисленных кондиционеров. Без них это место правда стало бы самым настоящим адом. Кто-то наступает ему на ногу, его лица касаются и щекотят волосы какой-то девушки, а к спине на секунду прислоняются чье-то потное обнаженное плечо. — В этом жилете ты выглядишь круто! — кричит Ренгоку, расталкивая людей впереди себя. — Так, будто был рожден для этого! Как настоящий рейвер! — Как кто?.. — Я ничего не слышу! Пойдем туда, где тише! Смотри не потеряйся! — смех Кёджиро тонул в общем гуле, но был виден по широко раскрытому рту и сияющим, пусть и таким уставшим, глазам. По пути он начал пританцевывать, будто пытался изгнать демонов последних недель каждым движением своих худых плеч. Взгляд Гию, привыкший выискивать детали, выхватывал знакомые силуэты из калейдоскопа тел. Мицури, сияющая, как новогодняя ёлка, в своём розовом кастомизированном топе и таких же розовых спортивных карго, беззаботно танцевала, закрыв глаза, отдаваясь музыке. Она ловила ритм, а не убегала от себя. Она парила в центре зала, это розовое пятно в ультрафиолетовых лучах. Ее ковбойская шляпа с блестками отбрасывала безумные блики, а тело двигалось с какой-то неземной грацией. Она была трезвой, и в ее искренней улыбке не было ни капли страха или отвращения. Она была счастлива здесь, в самом сердце этого ада. Казалось, что она была рождена для этого, ловя трезвую эйфорию от одной лишь музыки и совершенно не обращая внимания на грязь этого химического электронного дурмана. А Обанай охранял ее счастье. Он сидел совсем рядом, за столиком у стены, в тени, подобно ее личному рыцарю. Он пил пиво из бутылки, его тёмные глаза, скрытые под чёлкой, методично сканировали пространство вокруг неё. Он был на работе — работе по охране её рая от окружающего ада. Его медицинская маска была надвинута так высоко, что видны были лишь два узких, колючих глаза, прищуренных от концентрации и ослепляющих вспышек. Гию, сделав глубокий, все еще затруднённый вздох, пробился к их столику и облегченно сел рядом с Игуро. Он не сбегал, он лишь пытался собраться с силами и дать себе время на небольшую передышку. Обанай удивленно поднял на него свои разноцветные глаза и скользнул взглядом по жилету. Его левая бровь едва заметно поползла вверх. — Не ожидал тебя здесь увидеть. Решил проникнуться Берлином окончательно? Или, точнее, Тенген помог с этим? Удивительно, но в этой какофонии звуков можно было даже разобрать чужие слова. И услышать собственные мысли. Или Гию уже привык? — У меня не то чтобы был выбор… — он у него был. Это было взвешенное и самостоятельное решение. Почти. Гию скривил губы в улыбке, а в его голосе, даже несмотря на оглушительное техно, слышалась не прежняя отстранённость, а какая-то усталая ирония над самим собой. — Только давай без приключений на свою тощую задницу. Пара непрошенных советов: не пей из стакана, если хоть на пару секунд упустил его из зоны видимости, не жри всякую хуйню, которая попадется на глаза, особенно, если предлагает незнакомец… — Разве врач не должен всячески пытаться оградить человека от любого употребления наркотиков? — Я тебе кто, нянька? Восемнадцать есть? Значит, сам должен отдавать отчет своим действиям. И, кстати, неплохая броня, — Обанай кивнул на жилет. — По крайней мере, практично. Карманы, например, глубокие. Можешь спрятать в них свои страхи, — Томиока бездумно прикоснулся к плотной ткани в области сердца, проводя пальцем по шершавой ткани. — Если они туда, конечно, поместятся. Ну, или хотя бы сигареты. Гию хотел было ответить что-то на колкость, но Ренгоку, сияющий и потный, подошел к их столу, прижимая к себе несколько бутылок, и плюхнулся рядом с парнями. Он собрал волосы в небрежный пучок и достал из карманов необъятных штанов бирюзовую пачку любимого лаки страйка с ментолом, и этикетка, переливающаяся всеми цветами радуги под ультрафиолетовыми лучами, ярко выделялась на фоне его неестественно бледно-белой футболки. — Ну, Гию, ты как? Уже начинаешь чувствовать? Эту свободу? — его глаза горели тем самым, почти утерянным огнем. И глядя на него, на его искренний, почти щенячий восторг, Гию впервые за этот вечер подумал, что, возможно, пока только возможно, в этом аду есть своя особая красота. Обанай фыркнул и перевел взгляд на Мицури. — Это могло бы быть свободой, если бы большая часть людей не была бы объебанной. Наркоман, как и любой зависимый человек, никогда не сможет стать свободным, пока продолжает потворствовать своей зависимости, — он вновь посмотрел на парней, и его разноцветные глаза внимательно рассматривали бутылки, стоящие возле Кёджиро. — У каждого своя свобода!.. — Кё, это не свобода. Это, блять, болезнь. Ренгоку лишь отстранённо хмыкнул и прислонился к горлышку. Чуть позже он неоднократно пытался втянуть Гию в общий водоворот, но Томиока лишь качал головой, чувствуя, как от каждого движения мир плывет, как в дурном сне. И Кёджиро, отстав от Гию, танцевал рядом с Мицури, выкрикивая что-то неслышимое, а его рыжая грива металась в такт безумному ритму. Он был на своем пятом пиве, и его энергия начинала отдавать истерикой, попыткой заткнуть собой ту черную дыру, что зияла посередине их компании. Его смех стал громким и надломанным, а в глазах, которые обычно горели огнем, теперь плясали лишь отражения стробоскопов. Гию видел, как пальцы Ренгоку, сжимающие бутылку, дрожат. Видел, как его улыбка становится все более пластиковой. И его собственная тревога, которую он пытался подавить, вырвалась наружу. Он не мог сидеть и просто смотреть, как Кёджиро разбивается о собственное веселье. «Нужно его остановить. Сказать Обанаю. Найти Тенгена. Или просто вытащить на воздух», — пронеслось в голове. — Кё! — крикнул он, но тот, конечно же, не услышал, продолжая свой неистовый танец. — А… ему не нужно помочь? — он поворачивается к Обанаю. Игуро снова смотрит на него с каким-то непонятным для Гию удивлением. — Вместо того, чтобы спасать кого-то — лучше начни с самого себя. Спаси для начала самого себя, Томиока. Иначе рискнешь заразиться болезнью Кё. Теперь уже очередь Гию смотреть на Обаная с непониманием. Тот устало вздыхает, делает несколько глотков из своей бутылки и лишь потом отвечает. — Знаешь, как говорят про медиков и просто людей с гребанным синдромом спасателя? Светя другим, они сгорают сами, — стробоскоп ослепительно вспыхнул, осветив его мрачное лицо, подсвечивая синяки под глазами от многочисленных бессонных смен в больнице. — Уверен, что хочешь для себя такой же судьбы? Подумай хорошенько, перед тем как ответить. И не мне, а самому себе. А почему ты не спасаешь своих друзей, Игуро? Ренгоку, Тенгена? Санеми?.. Почему ты просто, блять, наблюдаешь со стороны, потворствуя их разрушению? — А ты почему не?.. Его остановил холодный и предупреждающий взгляд Обаная, не дав закончить вслух гложущие его мысли. — Помогать людям — это моя блядская работа. Но ты пробовал помочь тому, кто считает, что не нуждается в твоей помощи? Скажу кратко — это гиблое дело. И да, я уже пытался, и ни раз. Результат вышел так себе, — он устало потер глаза и потянулся к пачке сигарет. — Поэтому я просто стараюсь быть рядом. На всякий случай. И не оставляю жалких попыток вправить этим болванам головы на место. Ну и… — он замолчал, разглядывая пустые бутылки на столе и задумчиво теребя не зажженную сигарету в пальцах. — Не оставляю надежды, что когда-то до них дойдет. Пока еще не слишком поздно. Что им пора завязывать. У кого-то шансы повыше, — он посмотрел на Ренгоку, который подхватил смеющуюся Мицури за руку и закружил её в странном вальсе. Они выделялись ярким смеющимся пятном среди остальных танцующих, находившихся в химическом трансе. — А у кого-то — сильно ниже. Но я стараюсь верить в каждого. И в этом моя слабость, — он хмыкнул, будто удивляясь самому себе, что так разоткровенничался перед Томиокой. И, наконец, закурил. Гию отрешенно отвел взгляд. Наблюдать за Кёджиро было невыносимо. Думать о словах Игуро сейчас — тоже. Томиока видел, как Ренгоку пытается убежать от самого себя, и это зрелище было почти невыносимым. Воздух, густой от испарений и дыма, внезапно показался ему удушающим. Ком в горле сдавил дыхание. Ему нужно было пространство. Просто на секунду. Отдышаться. Убедиться, что стены не сходятся. Он чувствовал, что если просидит здесь еще минуту, то либо его накроет паническая атака, либо он сам потянется к бутылке, чтобы забыться. — Мне нужно в туалет, — бросил он Обанаю и встал, не дожидаясь ответа. Тот лишь кивнул, его взгляд снова был прикован к Мицури, которая, закрыв глаза, поднимала руки к потолку, словно в молитве техно-божеству. Гию отодвинулся от стола и растворился в толпе. Пробираясь между телами, он чувствовал, как жилет Тенгена снова становится барьером, защищающим его от прикосновений незнакомцев. Он шел, не видя цели, просто двигаясь прочь от давящей энергии Ренгоку и от таких откровенных слов Обаная. Туалет клуба — это буквально продолжение этого существа, свой мини-ад внутри ада. Грязь, граффити, кто-то блюет в кабинке, кто-то целуется в очереди, кто-то нюхает что-то прямо у раковины. Гию прислоняется к стене, пытаясь отдышаться. Он смотрит в замызганное зеркало и видит свое отражение: в жилете Тенгена; бледное, взволнованное, с расширенными из-за тусклого освещения зрачками. И понимает. Теперь он выглядит почти что органично в этом почти сюрреалистичном месте. И он, блять, улыбается этой странной мысли. Может, Берлин ему все же подходит?.. И тут он, наконец-то-блять, в толпе уходящих людей видит его. Та самая худи с черепом Ван Гога. Он инстинктивно делает шаг, но вблизи видит, что это другой принт на чужой толстовке. Это снова не он. И тогда Гию накрывает новая волна осознания: он не сможет убежать от этого, даже спрятавшись в самом шумном месте на свете. Потому что даже самый оглушительный грохот техно был тише, чем голос его собственной одержимости. Томиока мысленно смеется над самим собой и выходит обратно на танцпол. Он сдался. С тихим вздохом, который растворился в этом гуле. Напряженные мышцы наконец расслабились, и он перестал сопротивляться. Сквозь плотную ткань жилета вибрация отозвалась не в ушах, а прямо в груди, будто техно-бит стал биением его нового, берлинского сердца. Гию закрыл глаза и позволил этой вибрации, этому новому сердцу и этому гулу ввинтиться в самое нутро. Позволил вышибить последние мысли о той злосчастной кружке молока. О той едкой паранойе, мучившей его последнюю неделю. О чертовом Сабито. И он больше не искал в толпе чужие шрамы. Он просто качнул головой в такт этому адскому ритму. Всего один раз. Он снова тонул в этом людском месиве, на него давила эта плотная, потная масса тел, движущихся в едином, почти ритуальном трансе, но теперь он отдавался ей со странным принятием. Принятием этого места, этого города, этой одержимости, этого нового себя.

RUST - Machinyst (где-то с 01.30 минуты)

Внезапно диджей ввинтил в трек новый виток безумия — бит ускорился, став еще более рваным, еще более маниакальным. Это не танцевальный ритм. Это звук конвейера, перемалывающего человеческую плоть. Из колонок донеслись истошные крики. Воздух, и без того густой, сжался до предела, и толпа взревела в ответ. Десятки рук, появляющиеся лишь на долю секунды из темноты из-за судорожных вспышек стробоскопов, взметнулись к закопченному потолку. Звуковая волна ударила с такой силой, что у Гию заложило уши, и мир на секунду погрузился в вакуум, где осталась только эта вибрация, останавливающая биение сердца. После этой ночи ему следует попрощаться со своим стопроцентным слухом… На диджейскую установку взобрались двое. Их обнаженные торсы, мигающие в тенях от стробоскопов, были покрыты блестящей пленкой пота; они дергались и извивались в конвульсиях своей наркотической одержимости, а их лица в солнцезащитных очках были обращены в экстазе к сочащемуся темнотой потолку. Их тени, гигантские и уродливые, метались по стенам, завершая картину всеобщего помешательства. Это был не танцпол. Это был инкубатор, где из личинок человеческого отчаяния под давлением в сто двадцать децибел выводилось нечто новое и чудовищное.

Hasbi Rabbi - Geeflow

И тут Гию услышал. Вернее, не услышал, а почувствовал. Сквозь оглушительный грохот техно резко пробилось нечто чужеродное. Мужской голос, не певший, а читавший нараспев что-то гортанное и древнее. Гию не знал языка, но мозг выхватывал знакомые слоги: «Аллах... Аллах…». Но это была не просто молитва. Это были монотонный ритм, пронзительная зурна, восточные мотивы, вплетенные в техно-бит. Звучащий гипнотически, почти трансово. Звучащий очень по инородному в этом берлинском клубе. И пугающе. И в этот пик безумия толпа перед ним расступилась. Не сама по себе — ее будто раздвинула невидимая сила. Образовался небольшой круг, и в его центре, в самом пекле, был Он. Аказа не танцевал. Он совершал намаз. Его тело было сломанной линией, его движения — резкими поклонами. Его взгляд был устремлен сквозь толпу, сквозь стены, в какую-то свою Мекку. А из колонок, надрываясь, лился хриплый, надтреснутый вокал, и Гию, загипнотизированный, ловил одну фразу, которая повторялась снова и снова, как мантра абсолютной власти и отрешенности: «Hasbi Rabbi...». «Достаточно мне Господа моего». И под своим Господом Аказа имеет в виду свою собственную силу. Свою веру. Он — самодостаточен. А все люди вокруг, нуждающиеся в наркотиках, алкоголе, музыке, других людях, чтобы забыться — слабы. Они ищут спасение вовне. Он же нашел его в самом себе. Гию почувствовал, как по спине бежит ледяной пот, как бешено бьется сердце и как перехватывает дыхание. Это была не молитва, не прошение. Это — акт провозглашения власти. Аказа не просил. Он заявлял. И в этот момент Гию понял страшную вещь: Санеми был просто вспышкой ярости, громким взрывом. Аказа же был тишиной после взрыва. Ядерного. Холодом вечной зимы, которая остаётся после сброшенной атомной бомбы. Его тело не раскачивалось в такт этому странному техно-ритму — оно дробило этот ритм. Резкие, отточенные движения рук, словно бьющие по невидимому противнику. Четкие, почти агрессивные кивки головой, совпадающие с битом, будто это звук подчинялся ему, а не наоборот. Это был танец-вызов, танец-поединок с самим звуком. Каждый жест был выверенным, контролируемым, лишенным малейшего намека на ту самую потерю контроля, которой предались все вокруг. Но даже так он был абсолютно гармоничным в этом индустриальном техно-аду: в своих черных мешковатых карго, грубых мартинсах, многочисленных цепях, покачивающихся в такт его резким движениям, в обтягивающей майке-сетке, сквозь которую проступали синие линии татуировок… Он, казалось, был рожден, чтобы пугать остальных людишек в этом аду, в этом техно-клубе. Они инстинктивно старались отойти от него подальше, чувствуя даже своим помутненным химией сознанием исходящую от него опасность. Тот смутный образ почти человечного Аказы, который возник у Гию в голове после подслушанного телефонного разговора с Кёджиро, рассыпался у него на глазах. Аказа мало походил на обычного человека. Это был демон в человеческом обличье. Прямо за его спиной на стене проецируется мерцающая, разлагающаяся голограмма. Искаженное лицо, которое то появляется, то распадается на пиксели, медленно сменяющееся на абстрактные геометрические фигуры, пульсирующие в такт его движениям, будто визуализация его мыслей. Стробоскоп выхватил лицо Аказы. Глаза, цвета зимнего рассвета, были прищурены, взгляд — абсолютно трезвый. Он видел всё. Видел Гию. Видел его страх, его замешательство, его чужеродность в этом царстве плоти и хаоса. «Система…» — в голове у Томиоки пронеслись слова Санеми. — «Я — его костыль. Он — мой допинг». Их взгляды встретились на долю секунды. И Аказа — не прервав своего пугающего, механического танца — медленно отвел руку в сторону. Четкий, рубящий жест, будто отдающий приказ собаке. Но Гию не понимает, какой именно. «Иди туда»? «Смотри, кто там»? Или же просто: «вон с моих глаз»?.. Уголки губ Аказы дрогнули в едва уловимой ухмылке. Он снова повернулся к диджею, к колонкам, к источнику этого оглушающего гула, и продолжил свой танец, полностью игнорируя Томиоку. Гию почувствовал, как по его спине пробежал не просто холодок, а ледяная струйка пота. Он, повинуясь незримому приказу, повинуясь инстинкту самосохранения, двинулся в указанную сторону, чувствуя себя марионеткой. Он шел не потому что хотел. Он шел потому, что боялся ослушаться. Осознание того, что за ним наблюдали, что его ведут, что его писательский интерес к хаосу привел его прямиком в логово к самому Хаосу и сделал его частью представления… Гию сбегал в указанном направлении и пытался вспомнить, как дышать. Все вокруг будто погрузилось во мрак. И дело было совсем не в скудном освещении клуба. «Уходить, быстрее уходить отсюда, дальше, как можно дальше от этого существа…». Вдалеке возник Масачика. Он, похожий на бледную тень, на дергающийся труп, скользил по краю танцпола. Он постоянно что-то теребил пальцами — то край своей черной зипки, то воображаемую нитку на джинсах. Челюсть нервно дергалась, будто он пережевывал собственные нервные импульсы. Он что-то быстро и сбивчиво говорил какому-то типу в кожаной куртке, тыча пальцем в сторону тёмного угла. Так куда направлял его Аказа? К Масачике?.. Грохот техно на секунду как будто затихает и отступает, сменившись оглушительным учащенным пульсом в висках. Аказа, Масачика, пьяный Кё — все забывается. Ведь Гию наконец в и д и т. И в этот раз он — не мираж.

X0001000X - 999999999

Музыка снова преображается. Монотонный, пронзительный синтезатор сталкивается с оглушительным и пульсирующим битом. Тыц-тыц-тыц. Безжалостный метроном, отсекающий все лишние мысли. И в такт ему работал еще один механизм. Санеми. Но не тот, которого Гию видел на скейт-площадке или в спортзале. Это была его тёмная ипостась, деловая, отстранённая. Шиназугава был не просто посетителем. Он был хозяином в этом техно-клубе. Он стоял в стратегически важной точке, в узком проходе между главным залом и входом в курилку, прислонившись к грубой кирпичной стене, испещренной граффити, которые под вспышками страбоскопов казались не рисунками, а древними, стершимися проклятиями. Над ним мигает красный прожектор, заливая Санеми в такт техно-биту и превращая его силуэт в пульсирующий аварийный сигнал. В промежутках между вспышками он почти полностью растворяется в тени, и только тлеющий кончик его сигареты выдает его присутствие. На нем была не его привычная белая худи, а темно-серая зипка с накинутым на голову капюшоном, будто он намеренно старался не привлекать лишнего внимания. Он опирался спиной и правой ногой о стену, стопа в потрепанных вишневых данках прижата к бетону. В одной руке — пачка купюр, которую он быстро пересчитывал, почти не глядя на неё. Другой — ловким движением доставал что-то из кармана своих огромных черных спортивок из нейлона. Он не смотрит на деньги или на свой товар. Он смотрит в глаза покупателю, будто оценивает его состояние. Вспышка стробоскопа на мгновение осветила зип-лок с разноцветными таблетками, прежде чем он исчез в кармане покупателя. Шиназугава не просто был здесь. Он работал. И его лицо было каменной маской — ни улыбки, ни злости. От него веяло холодной и такой опасной эффективностью. У Гию перехватило дыхание. Он знал. Он слышал шепотом, видел краем глаза. Он догадывался, что работа Санеми — это что-то нелегальное, что-то связанное с наркотиками, но видеть это так откровенно… было странно. Неожиданно. Томиока почувствовал тошноту. Он видел, как к Шиназугаве подходит Масачика, что-то говорит на ухо, и Санеми, не меняясь в лице, кивает и отсчитывает ему из зип-лока несколько таблеток. Кумено жадно хватает их и проглатывает, не запивая, и его адамово яблоко судорожно дёргается. И Гию, загипнотизированный, наблюдал. Он видел, как к Санеми подходили другие люди. Короткий кивок. В такт треку. Тыц. Быстрый, почти невидимый обмен. Тыц. Деньги, исчезающие в кармане. Тыц. Маленькие пакетики, исчезающие в ладони. Тыц-тыц-тыц. Все занимало секунды. Гию осознал, что наблюдает за ним не как человек. Да и наблюдает он вовсе не за человеком. Писатель следит за бездушной машиной. Художник смотрит на свою главную музу. За ее отточенным танцем, куда более сложном и опасном, чем любой трюк на скейтборде. За ее грязным ритуалом, который совершеннее любой литературной выдумки. И в даже в этом, блять, была какая-то своя, извращенная красота. Гию ненавидел себя за это. Ненавидел Санеми за то, что чтобы он не делал, он вызывает у него это. Но не мог отвести взгляд. Их взгляды встретились сквозь толпу, в разрыве между двумя вспышками стробоскопа. На лице Санеми не было ни удивления, ни злости. Лишь короткая, холодная усмешка, будто он говорил: «Ну что, писака? Получил свою порцию вдохновения? Видишь, кто я на самом деле?» Внезапно рядом с Гию появляется Ренгоку, весь мокрый от пота. Он дышал тяжело и радостно. — Видишь Шину? — крикнул он прямо в ухо, перекрывая грохот. — Лучше не подходи! Он сейчас… на работе! Но Гию уже не слушал. Его писательский инстинкт, тот самый, что заставил его уничтожить старые рукописи, теперь требовал новой жертвы. Он видел не барыгу. Он видел персонажа. Самого живого, самого настоящего из всех, что он встречал. Он сделал шаг. Потом другой. И поплыл сквозь толпу, против её течения. Тела сталкивались с ним, отбрасывали его, но он продолжал движение, ведомый магнитом этой опасности. Он остановился в паре шагов от Санеми. Тот не шелохнулся, лишь медленно перевел на него свой тяжелый взгляд. — Чего? — его голос был низким и плоским, но Гию услышал его даже сквозь этот грохот, прочитав по губам. Гию не знал, чего он хотел. Заплатить? Спросить, как он? Просто постоять рядом, чтобы снова ощутить этот запах — запах Санеми, травки и чужих страхов?.. Шиназугава фыркнул, достал из кармана пачку сигарет, сунул одну в рот и прикурил. Движение было до неприличия медленным и спокойным на фоне окружающего безумия. — Иди отсюда, Томиока. Тут не место для таких как ты. Для таких, как ты… А какой он? Кто он на самом деле? Кем он стал? И где… — А какое место для меня? — внезапно сорвалось у Гию, и в его голосе прозвучала какая-то непривычная твердость. — Библиотека? Общага? Дрезден?.. Где мне есть место, Санеми? Шиназугава затянулся, выпустил дым прямо в лицо Гию. Тот не отпрянул. — Хуй знает. Но точно, блять, не здесь. Он выпрямился, и его рука молниеносно метнулась к Гию. Томиока вздрогнул, ожидая удара. Но Санеми просто достал из кармана его жилета пачку сигарет. Ту самую, что Гию купил в сегодня в минимаркете. Красный Мальборо. Любимые сигареты Шиназугавы. Томиока купил их, даже не подумав об этом. Не подумав ведь?.. — Плата за вход на мою территорию, писака, — Санеми беззвучно усмехнулся. — Хорошие сиги, кстати. И Тенген знатно тебя приодел, — он сунул пачку в свой карман и, не оглядываясь, растворился в пульсирующей массе тел, оставив Гию в вакууме, наполненным запахом надвигающейся бури. И Томиока еще несколько секунд видел лишь тлеющий огонек его сигареты. Гию стоял, прислонившись к холодной от конденсата стене, и понимал, что только что получил и отказ, и приглашение одновременно. Самый опасный вид приглашения — не в свет, а в кромешную тьму. Он оглянулся в поисках Ренгоку. И нашел его у бара. Гию уже было дёрнулся, чтобы подойти к нему и попытаться остановить от очередного шота, но в голове пронеслись слова Обаная: «Спаси для начала самого себя, Томиока». Гию улыбнулся. Он со своей странной фиксацией на грёбанном Шиназугаве точно нуждался в спасении. А Кёджиро… подождет до лучших времен. Его чуть не сбили с ног. Толпа, живая и пульсирующая, обрушилась на него с новой волной. Кто-то толстый и мокрый навалился на него спиной, отдавив ногу; кто-то резко отшатнулся, и локтем пришелся ему по ребрам. Раньше это вызвало бы приступ паники, желание сжаться и сбежать. Сейчас он лишь глубже натянул жилет и, оттолкнувшись от липкого пола, сделал шаг вперед, поддаваясь общему течению. Он не танцевал. Он позволял ритму качать его, и его тело начало подстраиваться под вибрацию, становясь частью этого гигантского, дышащего организма. — Переглянемся черными зраками? — Масачика выплывает из темноты и материализуется прямо перед Гию. — Вижу, ты почти готов, — его зрачки были черными дырами, поглотившими радужку, огромными и пустыми, будто в них отражалось не клубное освещение, а абсолютная пустота. Его зрачки были темными тоннелями, ведущими в никуда. Он улыбнулся своей дёрганной улыбкой чеширского кота и, не дожидаясь ответа или хоть какой-то ответной реакции, снова канул в пустоту, будто его здесь и не было. Будто он — очередной мираж Гию, такой же как и десятки Санеми до этого. И если бы Кумено не повстречался ему тогда, в университетской столовке, когда он был с Тенгеном и Ренгоку, то Гию бы всерьёз задумался о том, а не галлюцинация ли Масачика?.. И к чему он почти готов?.. Гию вздохнул. И сделал шаг. Не назад, к выходу. А вперед, в самую гущу толпы. Тела снова обрушились на него, но теперь он ждал этого. Его подхватил Кёджиро. Он утянул его в толпу и буквально ввинтил в её самый эпицентр. Рыжий вихрь, пахнущий алкоголем и ванилью, обрушивался на него с новой силой. — Санеми украл мои сигареты, — он забрал свое. Он забрал то, что принадлежит ему. — Что? Хочешь сигарету? — Ренгоку через секунду достает пачку, еще через секунду сигарета во рту Гию, а еще через одну — Кёджиро поджигает её своей оранжевой зажигалкой, и теперь на губах вкус ментола. — Спасибо, но… САНЕМИ ЗАБРАЛ МОИ СИГАРЕТЫ! — Томиока пытается докричаться до него, потому что почему-то ему кажется это очень важным. Кёджиро странно смотрит и улыбается. — Значит, вернет. Или отдаст свои. Шина не оставит человека в беде в таком месте! «В беде» — это означает «без сигарет»? И если вернет, то… Санеми сам подойдет к нему сегодня? Прямо здесь, в этом клубе? Он сам его будет искать, чтобы… вернуть пачку? Чтобы просто увидеть?..

Club Bizarre - U96

Музыка наконец сменяется, становясь похожей на музыку, блять. — ДАВАЙ, ГИЮ, ПРОСТО ПЕРЕСТАНЬ ДУМАТЬ! — заревел Ренгоку прямо в ухо, его голос сорвался на хриплый восторг. Он схватил Гию за запястья и начал раскачивать его из стороны в сторону, задавая грубый, но четкий ритм. Движения были неловкими, почти насильственными, но в них была такая искренняя и отчаянная попытка делиться счастьем, что Гию на секунду перестал сопротивляться. Перестал думать. Он позволил своему телу стать марионеткой в руках Кё. Через минуту Ренгоку, исчерпав свой порыв, отпустил его, снова закружившись в своем собственном, уже затравленном танце. Гию, отдышавшись, почувствовал, что странным образом... отпустило. Напряжение в плечах спало. Совсем скоро в поле зрения оказался их столик, и на Гию набросилась Мицури. — ГИЮЮЮ! — ее голос, чистый и звонкий, прорезал грохот музыки. Она не закружила его, а вплела его в свой танец. Ее движения были полной противоположностью дерганной энергии Ренгоку — плавные, завораживающие. Она взяла его руки и повела, и странным образом его собственное неуклюжее тело начало ей подчиняться. Она смеялась, закрыв глаза, и этот смех был заразительным. Гию не танцевал как она. Он просто стоял и покачивался, но теперь это уже не было пассивным подчинением толпе. Он ловил ритм, отдаваясь ему сознательно. Он смотрел, как ее розовая шляпа отбрасывает безумные блики в ультрафиолете, как ее тело двигается с какой-то неземной грацией, и впервые за этот вечер уголки его губ дрогнули в ответной, почти неузнаваемой улыбке. Это было не веселье. Это было облегчение. Возможность на несколько минут перестать быть собой. Её пальцы были такими теплыми, они отогревали его холодные дрожащие ладони. И пока Мицури вела его в этом безумном вальсе, грохот техно отступил, превратившись в отдаленный гул, и в ушах у него зазвенела та самая тишина, которую он не слышал со времен Дрездена. Рядом — Тенген, и он буквально, блять, растворялся в музыке. На глазах — солнцезащитные очки, конечно-же-ужасающе-дорогие, с темными линзами, и в них отражались стробоскопы. Он прятался. Или охранял то блаженство, что разлилось по его лицу. Его движения были плавными, текучими, лишенными привычной вычурности. Он не позировал. Он просто отдавался ритму, его тело стало продолжением музыки. Иногда он поднимал руки, и казалось, что он пытается обнять весь этот шум, весь этот людской поток, всю эту гниющую, но такую прекрасную плоть Берлина. Он касался людей вокруг — не с похотью, а с какой-то детской, почти невинной жаждой контакта. Легко касался плеч, спины проходящих мимо, и на его губах играла странная, не тенгеновская улыбка — мягкая, без намёка на привычный цинизм. Заметив Гию, он подплывает ближе и наклоняется к его лицу, буквально обволакивая своим присутствием и запахом дорогого парфюма. — Слышишь? Она… живая! Она течет внутри, понимаешь? — его речь непривычно сбивчивая и ускоренная, голос — бархатный и теплый. Он кладет руку на плечо Гию, и это прикосновение какое-то странно-поддерживающее, почти братское. — Просто закрой глаза. Почувствуй. Отпусти. И ничего не бойся. Я — рядом. Слышать это от Узуя, который сейчас дальше всех от реальности, который сейчас плавится в своем химическом раю — странно, горько и одновременно ужасающе-прекрасно. И Гию, повинуясь этому химическому оракулу, на секунду закрывает глаза. И мир сужается до гула в костях, до биения собственного сердца, пытающегося подстроиться под этот ритм, до руки Тенгена на своем плече, которая кажется сейчас единственным якорем в этом бушующем море. Это было пугающе и освобождающе одновременно. Это был не тот Тенген, которого он знал. Ослепительный Узуй куда-то испарился. На его месте был просто улыбчивый, немного потерянный парень, которого переполняли химические эмоции. И в этом поддельном счастье было что-то бесконечно одинокое. Он пытался обнять весь мир, потому что в трезвости не мог обнять даже самого себя. Тенген улыбнулся неестественно широко, обнажая слишком белые зубы со скайсами в этом тусклом свете клуба. Улыбнулся улыбкой идиота, узнавшего великую тайну мироздания. Он был не здесь. И его взгляд, скрытый за темными стеклами очков, был устремлен куда-то внутрь этого калейдоскопа из звука и света, в самую сердцевину химического рая, который он для себя построил. И тут Гию подхватило новое течение. Ренгоку и Мицури вцепились в них с Тенгеном, и, хохоча, закружили их в нелепом хороводе, расталкивая оцепеневшие тела. Яркий и разноцветный сгусток живой энергии в этом мрачном, мигающим болезненно-белым аду. С одной стороны Гию вёл смеющийся Кёджиро, с другой он чувствовал прохладную руку Узуя, а напротив сияла улыбка Мицури. Мир размывался в этом калейдоскопе из рыжего солнца, розовых блесток и серебряных бликов. Гию видел расплывчатые улыбающиеся лица друзей и почувствовал, что как его собственные губы растягиваются в ответ. Они не танцевали под техно — они плясали наперекор ему, выписывая среди механических судорог толпы узоры своей собственной, такой чистой и детской свободы. На них косились люди, варившиеся в химическом трансе, ведь их радость была также непонятна и чужеродна, как и намаз Аказы. А они кружились в своем безумном хороводе, и мир сливался в палитру всевозможных цветов, и они смеялись, и последние остатки страха и скованности наконец отпускали Гию. И в центре этого безумия, с пустым карманом, где раньше лежали сигареты, с руками друзей на плечах, под оглушительный грохот техно, который больше не давил, а нес его, Гию понял. Понял самый страшный берлинский секрет: чтобы здесь выжить, нужно перестать бояться падения. Нужно просто падать. И вставать, когда достигнешь дна. И так ты когда-нибудь обязательно сможешь отыскать свою свободу. И Гию падал.