запах свободы

Night is mine - ULTRA SUNN

Курилка, куда Гию вышел подышать, была словно другим измерением. Холодный ночной воздух обжигал легкие, после спертой атмосферы клуба он казался почти стерильным. Гию прислонился спиной к холодному кирпичу фабричной стены, с наслаждением затягиваясь своей запасной сигаретой. Грохот изнутри доносился приглушенным, далеким гулом. Он не услышал шагов. Просто почувствовал чье-то присутствие, нарушившее одиночество вокруг него. По коже пробежали мурашки. Обернулся. И мир на секунду хлопнулся. Санеми. Один. Вблизи, под этим тусклым желтоватым светом уличного фонаря, пробившемся сквозь берлинскую мглу, Гию смог разглядеть его получше. Он был без капюшона, зачесанные назад волосы открывали лоб, тени подчеркивали острые скулы и напряженную линию сжатых губ, и его лицо казалось еще более уставшим, а шрамы — глубже. На нем была та серая мешковатая зипка, цвета мокрого асфальта, вся в потрепанных швах и небрежных нашивках, и, присмотревшись, Гию разглядел изображенные на них искаженные лица, застывшие в немом крике. И Томиока не понимал: это очередной кастом Тенгена или вещь просто очень-очень старая?.. Зная Шиназугаву, возможны оба варианта. Они курили молча, бок о бок, как два незнакомца на остановке. И это молчание было громче любого техно. Сердце Гию бешено стучало, но уже не от страха. А от какого-то странного, давно забытого чувства, состоявшего из эйфории, волнения и чего-то еще. Дым от их сигарет медленно уходил в сырую берлинскую ночь, а прохладный ветер забирался под жилет, заставляя вздрагивать от холода. Но Гию давно уже не было так тепло. Он будто стоял на краю пропасти и впервые за всю жизнь не боялся упасть. Хотя у самого была акрофобия. Санеми докурил, раздавил окурок подошвой своих потрепанных жизнью (и скейтом) кроссовок и достал еще две сигареты. Щелчок покоцанной зажигалки прозвучал неожиданно громко в этой тишине, нарушаемой лишь приглушенным гулом музыки и редкими возгласами окружающих их компаний. Закурив, он протянул ему вторую сигарету. Гию медленно взял её. Их пальцы на секунду соприкоснулись. Шершавые костяшки Санеми, которые, казалось, не заживали примерно никогда, были неожиданно теплыми. Гию почувствовал, как по его руке пробежал почти что разряд — и не от страха, а от осознания, что это прикосновение — их первое. И оно оказалось удивительным не агрессивным и даже обоюдно добровольным. Санеми, порывшись в карманах, достал запечатанную пачку «Парламента». — На. Взамен тех. Оставлять человека без сиг, особенно в таком месте — гиблое дело. Гию удивленно посмотрел на Шиназугаву. И снова протянул руку. Пачка была холодной и скользкой в его дрожащих пальцах. Его сердце продолжало бешено стучать в грудной клетке. Он, если честно, не сильно верил в слова Кёджиро, что Санеми вернет ему что-либо, и сейчас был приятно удивлен. Блять. Руки едва слушались, и ему пришлось сглотнуть ком в горле, прежде чем ответить. — Ты разве не мальборо куришь? — тихо спросил он, пряча «подарок» в карман жилета, в области сердца. В тот самый, откуда Шиназугава забрал тогда пачку своих сигарет. Санеми на секунду завис, потом хмыкнул, засунув руки в бездонные карманы своих безразмерных спортивных штанов. — Верно. Но именно эти, парлик найт, тоже ниче так. Спиздил у Аказы лет сто назад и сегодня нашел в спортивках, — он развел ладони в стороны, демонстративно растягивая и без того гигантские штаны. — Залежались. Зрачки Санеми обычных размеров. И от него не пахнет алкоголем. И даже травкой. — Ты трезвый, — констатировал Гию, и в его голосе прозвучало не только удивление, но и какая-то странная, неожиданная надежда. — А по твоему я всегда объёбан, что ли?.. — он уже было начал заводиться, а потом резко замолчал и посмотрел на небо. Там не было ни одной звезды. — Всегда работаю трезвым, — отмахнулся Санеми, сделав очередную затяжку. — Иначе по башке быстро получишь. И клиентов потеряешь. Невыгодно. Еще одна затяжка. Тишина, но уже не такая неловкая. Гию ожидал следующей фразы, следующего действия. Он правда хотел сам что-то сказать, ведь ему так много нужно было узнать, так много нужно было спросить у этого странно-притягательного для него парня, но он просто молча курил рядом. Этот трезвый Шиназугава, не разбитый Шиназугава, смертельно уставший Шиназугава и даже не агрессивный Шиназугава был для него в новинку. Но такой он нравился ему даже больше. Этот Санеми казался обычным человеком, который просто очень сильно заебался. И даже молчать рядом с ним было удивительно комфортно. И это пугало. Пугало больше, чем любая вспышка ярости Шиназугавы. Потому что это было не просто влечение к хаосу. Это было что-то другое, что-то странное, непонятное, тихое и от этого более опасное. И это редко когда заканчивается хорошим… — Ну, и как тебе знакомство с техно вселенной? Как тебе такой Берлин? Отыскал что-нибудь для своей книжки? Да. Тебя. Санеми сам его нашел. Сам к нему подошел. Сам завел разговор. — Я думал, что будет намного хуже, — Гию смотрит на тлеющий кончик своей сигареты, а потом переводит взгляд на компанию смеющихся ребят неподалеку. — Но есть даже что-то, — он имеет в виду кто-то. — Что реально цепляет, знаешь. Берлин снова раскрывается для меня по новому. Санеми смотрит на Гию с каким-то странным любопытством. — Слушай, писака, а ты хоть раз пробовал что-нибудь? Гию покачал головой. У него перехватывает дыхание. Зачем ему пробовать наркотики, если его самый сильный наркотик сейчас стоит в полуметре от него? Его фиксация на Шиназугаве совершенно точно не здоровая. Он попадает в его травмы? В нем Томиока находит то, что не хватает ему самому? Или как там говорят сейчас психологи… Но, в любом случае. Его одержимость этим агрессивным барыгой — совершенно точно не здоровая. — Травку? Хотя бы травку? — Санеми наконец повернулся к нему, и в его глазах вспыхнул тот самый, знакомый по дню рождению Мицури, огонек — смесь любопытства и вызова. — А хочешь, я покажу тебе настоящий свободный Берлин? Для вдохновения, для новых ощущений, блять. Может, книгу про наркоманов напишешь. Книгу про тебя? Так я напишу ее и без травки. Но ты что… предлагаешь мне билет в твой мир? Билет в один конец? — Сейчас? — Гию скептически посмотрел на него. — Не, не здесь. Хуёво может стать. Надо в спокойной обстановке. Приходи как-нибудь на скейт-площадку. Накурю тебя самой отборной шмалью, — он замолчал, и его лицо снова стало серьезным. Он перевел взгляд на дверь клуба, которая в очередной раз открылась из-за выходящих оттуда людей. Музыка донеслась громче. — Но аккуратнее с этой хуйней, ясно? Химия — это зло. Сначала заебато, а потом… И слезть пиздец, как тяжело, не у всех выходит, — он снова замолчал, будто погружаясь в свои воспоминания. — Можно, конечно, что-то типа кислоты попробовать, самое то для всяких творческих личностей: галлюки отборные, в другое измерение проваливаешься, и зависимости нет как таковой, но накрыть все равно может так, что пиздец. — А ты... пробовал слезть? Взгляд Санеми стал остекленевшим, ушедшим в себя. Он снова затянулся, и казалось, что он ничего больше не скажет. Но он ответил, почти шепотом, отводя глаза: — Я был чист. Пару лет. Он не успел ничего добавить. Из дальнего угла курилки раздался приглушенный крик, а потом — шум и испуганные голоса. Какой-то парень, совсем юный, почти ребенок, бился в конвульсиях на грязном асфальте. Его друзья, такие же молодые и перепуганные, метались вокруг, не зная что делать. — Эй, что он принял? — Санеми был рядом в два счета, его хриплый голос прозвучал резко, на мгновение заглушив всю суету. Он не спрашивал, он требовал ответа. Он опустился на корточки и зафиксировал голову бьющегося в конвульсиях парня, положив ее себе на колени, чтобы тот не травмировался. — Да хуй знает... какой-то порошок... у странного типа взял, — растерянно бормотал один из друзей, с пирсингом в бровях, бессильно разводя руками. Санеми резко поднял на него взгляд, и в его глазах вспыхнула та самая, так хорошо знакомая Гию ярость. Но сейчас она была холодной и собранной. — Блять, долбаебы, вы если эту хуйню юзаете, то берите хотя бы у нормального дилера! Знаете, что туда намешать могут?! Другой парень, с трясущимися руками, вдруг спросил, и в его голосе слышалась нелепая, идиотская надежда: — А у тебя... у тебя есть на примете нормальный? Санеми замер на секунду, смотря на него с таким нескрываемым отвращением и изумлением, что тому стало не по себе. Гию, кстати, тоже. — У твоего друга, блять, передоз, а ты думаешь о том, где взять еще наркоты? Ты, конченная хуила, хоть немного можешь пошевелить своими блядскими мозгами?! Он с силой ударил кулаком по асфальту (совершенно точно представляя вместо асфальта лицо того парня) и выдохнул, пытаясь перевести дух. И, немного совладев с эмоциями, снова сосредоточился на пострадавшем. Его пальцы уверенно нащупали пульс на шее парня, затем он приоткрыл ему веки, оценивая реакцию зрачков на свет. Он перекатил тело парня на левый бок, фиксируя его в таком положении, сгибая ему колени, а под голову подложил свою зипку, оставшись в одной черной футболке под этим холодным ноябрьским ветром. — Скорая нужна. Оттащите его подальше от клуба, чтобы всех не повязали, и вызывайте, — голос Санеми был ровным, но в нем все еще звучала еле сдержимая ярость. Друзья испуганно переглянулись и попятились, будто он предложил им совершить убийство. — Вы совсем конченые?.. — его голос сорвался на хриплый шепот, полный лютой безнадеги. — Блять, идите все нахуй. И, больше не глядя на них, он быстрым движением подхватил теряющего сознание парня на плечо. Тело безвольно обвисло, но Санеми держал его, одной рукой прижимая к себе, а другой расчищая путь. — Гию, вызывай скорую! — бросил он, не оглядываясь, уже направляясь к запасному выходу из курилки, подальше от главного входа и глаз охраны. Санеми назвал его по имени?.. — Скажи, что парень без сознания, судороги, передоз. Пусть гонят быстрее. Томиока, больше не раздумывая о том, как к нему обратился Шиназугава, схватил его кофту с земли и бросился за ним, на ходу набирая номер. Он видел спину Санеми, напряженную под тяжестью тела, видел, как тот на ходу поправляет захват, чтобы парню было легче дышать, и слышал, как он хрипло шепчет что-то потерявшему сознание пацану: «Держись, братан, ща всё будет… Только не смей подыхать, лады?», и его мир снова перевернулся. Барыга, торговец смертью, только что спас жизнь. И в этом не было противоречия. В этом был весь, мать его, Санеми Шиназугава. Не злодей, но уж и совершенно точно не герой. А просто человек, который знает цену и жизни, и смерти. И сам похабно балансирует на тонкой грани между ними. И Гию наконец начал это понимать. Глядя на бледное и трясущееся тело парня, вокруг которого кружили медики, грузившие его в машину скорой помощи, Томиоку начало накрывать. Адреналин, что до этого помогал ему держаться на ногах, резко отступил, оставив после себя лишь слабость во всем теле, плывущий мир и тошнотворный привкус во рту. Санеми отвлёкся от разговора с врачом и внимательно посмотрел на Гию. — Живой?.. Вместо ответа из горла вырвался спазм, и ротовая полость заполнилась желчью. Комок в горле, с которым он боролся всё это время, стал слишком плотным и ощутимым, а звуки вокруг — хрипы пацана, переговоры врачей — доносились словно сквозь толщу воды. Гию едва успел отшатнуться к мусорке, прежде чем его вырвало. Слезы текли по лицу сами собой, попадая в рот, и разбавляя отвратительный привкус рвоты. Кислорода катастрофически не хватало, и он стоял над урной, опираясь руками в собственные колени, пытаясь отдышаться. Он вытер губы тыльной стороной ладони, вязкая слюна была омерзительно липкой и вонючей. Во рту — горький вкус желчи и стыда перед Санеми. — Мне пока нужно побыть здесь. Продышись и иди умойся. Найди кого-то из наших, но лучше не Тенгена, от него сейчас мало пользы будет… Выпей что-нибудь покрепче воды, должно полегчать. Посидите на улице, не оставайся один. Мне надо закончить смену, это недолго, и потом… разберемся, — Шиназугава устало закурил и отмахнулся от медика, который вопросительно посмотрел в сторону Гию. — С ним всё нормально. Перенервничал просто.

Lux Aeterna - Clint Mansell, Kronos Quartet

Томиока отстранённо кивнул и, все еще чувствуя слабость в ногах, молча поплелся обратно в клуб. Внутри всё кричало от потребности, чтобы кто-то — чтобы ОН — пошел с ним. Чтобы убедился, что Гию не рухнет по пути. Что его не задавит толпа в клубе. Но вместо этого он получил лишь четкий алгоритм действий. — Эй, — Санеми окликнул его. Гию обернулся, в глазах мелькнул слабый, предательский огонек надежды. — Держись, писака. Не раскисай, справишься, епта. И добро пожаловать в реальный мир. В настоящий Берлин. Входная дверь открылась, и Томиока снова оказался внутри. Но теперь грохот техно был не оглушающим гулом, а каким-то далеким и приглушенным. В нем снова можно было спрятаться. От собственных мыслей. Гию, не глядя по сторонам, медленно шел сквозь толпу. Он старался не думать. Не думать о том, что сейчас чуть не стал свидетелем смерти. И что если бы не Санеми, то тот пацан… Его тело вело его на автопилоте — к воде, к умывальнику, к возможности хоть как-то придти в себя. Туалет. Грязь. Граффити. Не обращая внимания на бормочущих у входа людей, он толкнул первую же приоткрытую дверь кабинки, едва не поскользнувшись на мокром и липком кафеле. И замер. Воздух в тесном пространстве был спертым и уксусно-кислым, с примесью металлического запаха крови. Под судорожными вспышками скудного мертвенно-бледного света предстала картина в жутких, застывших кадрах. Масачика. Он сидел на грязной плитке, между стеной и унитазом, прислонившись к бачку, его тело обмякло в неестественной, кукольной позе. Голова была запрокинута, рот приоткрыт, из него стекала тонкая струйка слюны. Глаза закатаны так, что видны были лишь белки, подернутые тонкой сеткой капилляров. И даже в этом полумраке виднелись неестественно суженные зрачки. Его лицо выражало абсолютную отрешённость. Кумено был в своем собственном мире. И судя по его слабо подрагивающим губам, тот вымышленный мир оказался гораздо лучше реальности. Это был не тот слегка таинственный и странноватый парень, которого Томиока видел раньше. Это была просто оболочка. Взгляд Гию, затуманенный шоком еще одним приступом тошноты, скользнул вниз. Левый рукав безразмерной черной зипки Масачики был закатан, на худощавом бицепсе, туго и небрежно, затянутый зубами, болтался черный, грязный жгут — обтрепанный ремень. Кожа под ним и ниже была испещрена старыми, синеватыми точками и свежими, багровыми следами от уколов. Из одной ранки медленно сочилась алая капля, ползущая по бледной, прозрачной коже. На липком, залитом чем-то полу, между его ног, валялся шприц. Одноразовый, прозрачный, с оранжевым колпачком. Внутри еще оставалось немного мутной жидкости. Грохот музыки из зала, доносившийся сюда приглушенно, казался, нет, был бессмысленным гулом с той стороны, где жизнь еще била ключом. Здесь же, в этой грязной туалетной кабинке, время текло иначе. Вернее, оно остановилось. Гию стоял на пороге, не в силах пошевелиться. Это было не просто страшно. Это было намного, блять, хуже. Та самая свобода, о которой так радостно кричал Ренгоку, обернулась вот этим: грязной туалетной кабинкой в клубе и полуживым телом, которое уже давно не было телом Масачики. Его собственная тошнота, страх, шок от произошедшего на улице — всё это спрессовалось в один тяжелый ком в желудке. Он чувствовал, как подкашиваются ноги, а в ушах, поверх приглушенного техно, зазвенела оглушительная тишина. Он был парализован этим зрелищем молчаливого распада, этой картиной ухода в никуда, которая была куда страшнее любой агрессии Санеми. Которая была страшнее намаза (и самого существования) Аказы. Губы Масачики дрогнули. Шевеление было едва заметным, больше похожим на предсмертную судорогу. Из его горла вырвался хриплый, прерывистый звук. Гию инстинктивно отпрянул, прижимаясь к грязной двери. — Ты... готов… почти… — прошептал он, и слова были лишены какой-либо интонации. Его мутный, невидящий взгляд скользнул по потолку. — А я… я уже давно готов… Эти слова были обращены в пустоту, к тем самым демонам, которые уже давно забрали жизнь этого парня. Фраза повисла в спертом воздухе, наполненная ужасающим, искаженным наркотиком смыслом. Гию почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Это был не просто бред. Это было пророчество, выдранное из самых потаенных глубин героинового прихода. Он не знал, что делать. Растормошить Масачику?.. Попытаться привести его в чувство?.. Позвать на помощь? Да, точно. Надо найти Санеми, надо позвать Обаная, вызвать скорую… Но его тело не слушалось, а разум кричал только об одном: «беги!». Резко развернувшись, он выскочил из кабинки, захлопнув за собой дверь, как будто пытаясь запереть этот кошмар внутри, как будто мог стереть его из своей памяти. Гию прислонился к холодной кафельной стене, пытаясь перевести дыхание. Сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть из груди. Руки дрожали. Перед глазами все еще стояло восковое лицо Масачики и тот черный жгут. — Эй, друг, ты в порядке? Выглядишь, будто увидел призрака. Гию отрешенно поднял взгляд. К нему обращался парень, стоявший у раковины и поправляющий у зеркала свои светлые волосы, выбившие из-под капюшона простой, но дорогой на вид темной худи. Томиока молча посмотрел обратно на кабинку, в которой лежал Масачика, и незнакомец проследил за его взглядом. Нахмурившись, он подошел к нему и приоткрыл дверь, заглядывая внутрь. Томиока на мгновение перестал ощущать вонь мочи, рвоты и медленной смерти и утонул в насыщенном парфюме парня с ароматом церкви. На лице незнакомца мелькнуло что-то, не шок, не паника, а скорее глубокая печаль, смешанная с брезгливостью, словно он видел подобное уже сотни раз, и он медленно закрыл кабинку, отрезав Масачику от внешнего мира. — Каждый раз надеешься, что этот жуткий город не заберет еще одну невинную душу. И каждый раз ошибаешься, — его голос был тихим, бархатным и удивительно спокойным. Он перевел взгляд на Гию, внимательнее его рассматривая. Его глаза странно отсвечивали в тусклом свете туалета. Гию не нашелся, что ответить. Он просто стоял, чувствуя, как пол медленно уходит из-под ног. — Ты его знаешь? Томиока отрешенно кивнул. — Ох, тогда, наверное, нужно позвать кого-то, вызвать врачей, — Гию снова кивнул. Незнакомец сделал несколько глотков из бутылки, которую держал в руке. — Но для начала… тебе явно нужно придти в себя, как считаешь? Выпьешь? Чистый шнапс. Мысль об алкоголе вызвала у Гию новый приступ тошноты. Он уже хотел было отказаться, но его тело, измученное шоком, отчаянно просило хоть какого-то успокоения, хоть какой-то помощи, чтобы хоть ненадолго заглушить весь этот ужас. И Санеми сказал «выпить что-нибудь покрепче»… Это был приказ. Его приказ. Он дал ему алгоритм выживания. Гию снова молча, почти машинально, кивнул. Незнакомец протянул ему бутылку. Томиока взял её из изящных пальцев своей бледной, дрожащей рукой и сделал большой глоток. Шнапс обжег горло, заставив его поморщиться. — Спасибо, — прохрипел он. — Не за что. В таких местах нужно держаться вместе, разве нет? Оставь себе, тебе явно нужнее, — парень мягко улыбнулся, отказываясь от протянутой бутылки. В его глазах вспыхнула искорка чего-то теплого. Сострадания? Или чего-то еще? Он поправил капюшон и направился к выходу из туалета. — Надеюсь, с твоим другом все будет хорошо. И… береги себя, — и он скрылся за дверью, растворившись в толпе. Гию отрешенно сжимал в дрожащих пальцах холодную бутылку. Это соприкосновение с чем-то отвлекающим и таким реальным понемного возвращало его из вязкого ада Масачики в берлинский техно ад. Он сделал еще несколько больших глотков, уже почти не морщась и не обращая внимания на вкус алкоголя, и толкнул тяжелую дверь, и волна звука ударила его с такой силой, что он еле устоял на ногах. Грохот музыки снова оглушил его. И в этом было его спасение. Возможность не думать о том парне, которого забрала скорая. Возможность не думать о Кумено, оставшемся в кабинке туалета. Возможность просто не думать. Тошнота и дрожь медленно отступали. Мир терял свои резкие углы, а его тело раскачивалось на волнах танцующей толпы. Вдалеке он увидел Санеми, снова в его рабочей точке. Он опять был бездушным автоматом, производящем обмен: деньги-зиплок. Контраст с тем живым и уставшим человеком, который на его глазах боролся за чью-то жизнь, был настолько оглушительным, что Гию на мгновение остановился, уставившись на него, будто стараясь сильнее запомнить. Но Санеми его не видел. Санеми был на работе. И он не отвлекался. Гию дошел до стола и рухнул на диван рядом с Обанаем. Тот сидел, продолжая следить за танцполом, где Мицури и Кёджиро, сливаясь в один яркий и смеющийся комок энергии, пытались растормошить немного отошедшего от своего прихода Тенгена. — Куда пропал? Я уже было решил, что ты испугался и сбежал, — равнодушно сказал Игуро, бегло осматривая Гию. — Выглядишь так, будто увидел то, чего точно не хотел бы видеть, — оо, это можно было приписать много к чему: намаз Аказы, работа Санеми, передоз того пацана… и, самое главное, Масачика. — В туалете…. — Гию отпил из бутылки. Рука все еще немного дрожала, но становилось легче. Он, не глядя на Обаная, был сосредоточен на том, чтобы достать сигарету. — Там… Кумено. Со жгутом на руке и… Игуро устало схватился за голову. — Жив? — Дышал. И что-то бормотал… — Блять, ёбанный Масачика. Нашел же место, блять. Я… — он повернулся в сторону туалетов, и его разноцветные глаза сузились, будто он что-то обдумывал. — Я все равно ничем ему не смогу сейчас помочь, — пробормотал он, а потом замолчал и резко встал. — Проследи за ними, — он кивнул в сторону веселящихся ребят на танцполе. — Я пойду проверю, чтобы он не хотя бы не захлебнулся в собственной рвоте. А ты больше не теряйся. Гию отрешенно кивнул и остался сидеть, медленно потягивая свой напиток. У него наконец получилось зажечь сигарету, и непривычно тяжелый парламент показался удивительно сладким. Глядя в спину уходящему Обанаю, Томиока на секунду почувствовал легкий укол вины, что бросил Масачику, но тепло от алкоголя, разливающееся по его телу, быстро затопило это чувство. Он откинулся на спинку дивана, и мир поплыл. Алкоголь делал свое дело. Звук замедлился, он больше не оглушал, превратившись в вязкий сироп, проникающий в его кровеносные сосуды, а огни стробоскопов растянулись в длинные разноцветные полосы. Тяжесть век стала приятной, а собственные пальцы, сжимающие бутылку, казались чужими и очень далекими. Тошнота и дрожь отступили, сменившись ватной легкостью во всем теле. Голова была тяжелой, но мысли текли медленно и лениво. Ужас сцены в туалете не исчез, но отодвинулся, стал чем-то далеким, почти сюрреалистичным, как будто это произошло не с ним, а с кем-то другим, или он увидел это в каком-то артхаусном кино. Образ восковой кожи Масачики все еще всплывал в памяти, но тут же тонул в сладком опьянении от шнапса, как тот пацан на асфальте — в черных водах своего беспамятства. Гию завис на голограмме за диджейской установкой, где в такт биту распускались неестественно яркие цветы. И едва достигнув пика своей синтетической красоты, не успев толком порадовать ничей взгляд, тут же увядали, осыпаясь виртуальным пеплом. Они распускались в одном кадре и умирали в следующем, — бесконечный цикл красоты и смерти, закольцованный под техно-бит. Он поднял бутылку и понял, что уже выпил половину. Когда только успел?.. Его заметили остальные. Мицури помахала, приглашая его присоединиться к ним, а Тенген, придерживая слегка качающегося Кёджиро, лишь бегло улыбнулся и направился к столику, таща за собой уставшего друга. — Не видел Шину? — Узуй сбросил со своего плеча Ренгоку, который плюхнулся на диван и устало оперся на стол. — Эй, пацаны, а сколько вы уже выпили? И кто вообще пьет в техно-клубах, это же… — Он работал. — По графику уже должен был закончить, — Тенген недовольно надул губы, смотря на свои дорогие часы, и поднял голову, внимательно рассматривая толпу. Через пару мгновений его губы изогнулись в довольной улыбке. — Ну, наконец-то. Гию проследил за его взглядом. Санеми. Тот, судя по всему, закончил. Он сбросил капюшон и медленно пробирался к их столику. В его движениях чувствовалась безумная усталость. Но он возвращался домой. Весь мир сузился до одной точки — до силуэта Санеми, пересекающего зал. И Томиоку охватило волнение. Странное, теплое, пьяное. Не страх, не трепет, а щемящее чувство, от которого перехватило дыхание и по спине побежали приятные мурашки. Это он. Не его мираж, а живой, реальный. И он подошел к нему в курилке. Говорил с ним. Дал сигареты. Спас того пацана. Весь этот вечер, весь этот хаотичный Берлин сходился в этой фигуре. И Гию поймал себя на мысли, что неотрывно следит за ним взглядом, с надеждой, что Санеми сейчас повернется и посмотрит в его сторону. Шиназугава шел к ним. К нему. Его точка опоры в этом внезапно ставшем таком чудесном безумии. Теперь все стало хорошо. Аказа, тот парень, Масачика — все забылось. Ведь Берлин был так прекрасен. Ведь Санеми, самый яркий и завораживающий персонаж, сейчас смотрел на него. И в его уставших глазах мелькнуло что-то — вопрос, проверка — «Живой? Держишься?». И Гию кивнул. Томиока почувствовал, что он правда держится. Потому что Санеми здесь. Значит, и он, Гию, может быть здесь. Значит, это все не сон и не кошмар. А просто жизнь. Жизнь Шиназугавы. И теперь, кажется, немного его. И все остальное отошло на задний план, стало просто фоном для этого одного, самого важного в мире, взгляда. Санеми молча достает из кармана своих безразмерных штанов помятый зип-лок и кидает его на стол перед Тенгеном, а сам устало садится на диван, рядом с Гию. Узуй, улыбаясь, ловит пакет, одним движением высыпает розовую таблетку на ладонь, запивает её водой из бутылки и кидает зип-лок обратно. Санеми ловит его, и на мгновение его пальцы сжимают прозрачный пластик так, что белеют костяшки. — Чё, как? — Шиназугава медленно, как в замедленной съемке, оглядывает Ренгоку и Томиоку. Он достает две яркие таблетки — Гию на секунду показалось, что три, — и отправляет их в рот, сухо проглатывая. Пустой прозрачный пакетик падает на липкий стол, сливаясь с остальным мусором — бутылками из-под алкоголя и многочисленными бычками в пепельнице. — Натусились? Малышам пора по их кроваткам? Гию отрицательно качает головой и сильнее впивается в свой шнапс, стараясь не терять остатки связи с реальностью. И зажмуривается, пытаясь прочистить взгляд, но, видимо, из-за этой темноты и судорожных вспышек зрение его начинало подводить, и все представлялось в каких-то странных смазанных мазках. — Я сейчас… пара минут на передышку… и снова в бой, — Кёджиро мычит, упираясь лбом в свои руки, сложенные на столешнице. — Круто, что ты нас больше не избегаешь… — А должен был? — Санеми переглядывается с Тенгеном. Последний загадочно улыбается. — И почему вы, блять, бросили малышку Мицури одну? Вам Обанай давно не вправлял мозги на место? — он встал, направившись в толпу. Ренгоку что-то нечленораздельно бормотал, Тенген завис, глядя на красочную голограмму, а Гию… а Гию смотрел на Санеми, который кружил рядом с Мицури, отпугивая от нее каждого, кто мог хотя бы задуматься о том, чтобы ворваться в личное пространство девушки. Скоро вернулся Обанай, бледнее обычного. Он окинул эту картину — бутылка в руке Томиоки, сонный Ренгоку, отсутствующее лицо Узуя, пустой зип-лок — нечитаемым взглядом и тяжело рухнул на диван. Он молчал несколько секунд, проводя ладонью по лицу, будто собираясь с силами. — Жить будет. — Кто? — встрепенулся Тенген, отрываясь от своего транса. — Масачика. — Хм, жаль. Музыка вновь начала меняться. Биты ускорялись, толпа сходила с ума еще активнее, Кёджиро медленно приходил в себя, а Узуй бездумно кивал головой в такт техно, готовясь вернуться на танцпол. Санеми проводил Мицури за столик, она счастливо улыбалась и что-то возбужденно ему говорила. — …Я рада, что вы помирились! Шиназугава неловко ей улыбнулся. Он снял свою зипку, бросив ее на диван, и, чуть подумав, достал из карманов темные очки. — Я скоро, — бросил он через плечо, и его темный силуэт растворился в пульсирующей массе тел, будто его никогда тут и не было. А Гию остался сидеть с бутылкой, пустым зип-локом на столе, под внимательным взглядом Обаная и с щемящим чувством, что его единственная твердая почва под ногами только что ушла из-под них. Он слушал краем уха разговоры друзей, и по его телу разливалось приятное, согревающее тепло. Потом звук музыки начал меняться. Он не просто оглушал — он начал обволакивать. Он закрыл глаза, и мир переродился. Он закрыл глаза — и увидел цвета. Не просто темноту, а пульсирующие спирали ультрафиолета, просачивающиеся сквозь веки. Оглушительный грохот превратился в плотную, вибрирующую массу, которая вошла внутрь и заполнила его. Бит бил прямо в грудную клетку, вышибая остатки тревоги и стыда, а синтезаторы вились под кожей щекочущими прикосновениями. По лицу бежали несуществующие мурашки. Ему стало так легко. Так невесомо. Всё, что мучило его, рассыпалось с мелодичным хрустом, и его лицо расплылось в широкой, идиотской улыбке. И ему захотелось обнять всех, и сказать им что-то невероятно важное, например, сказать всему миру, что сейчас он — самый счастливый человек на этом свете, — но слова застревали в горле, превращаясь в бессмысленный смех. Берлин, весь этот мир наконец-то стал таким, каким должен был быть — простым, ясным и существующим только для него.

Аmen rave - stromer

Ритм снова сменился, и теперь Томиока его наконец-то не просто слышал. Он чувствовал. Из динамиков вырвался оглушительный, безжалостный техно-ураган, звучащий как шквал настоящей агрессии, с эпизодическими нотами похожими на веселье и спокойствие. Звучавший как Санеми, мать его. Гию наконец вновь увидел его. И таким он его раньше не видел. Теперь он был другим. Совсем другим. Плечи Шиназугавы расправились, будто он сбросил с себя оковы претившей ему работы, а походка стала размашистой. Он скинул с себя мокрую от пота футболку и швырнул её куда-то в угол, обнажив торс, разрисованный шрамами и татуировками, блестящий под мигающими вспышками стробоскопами. Он вышел на самый центр зала, и толпа радостно приняла его. Он начал танцевать. Но это был не танец. Это было ритмичное, почти трансовое биение телом в такт монотонному техно. Движения были резкими, угловатыми, полные невыплеснутой агрессии, с неожиданными замираниями, когда он застывал, запрокинув голову, будто прислушиваясь к музыке, что лилась не из колонок, а прямо из его вздувшихся вен. Потом — снова бешеный, некоординированный всплеск энергии. Он не слышал музыку. Он был ее воплощением. Воплощением хаоса всего клуба — бездушного, механического, сексуального и такого разрушительного. Он был прекрасен. Он был в своей стихии. И он был абсолютно-точно-совершенно не в себе. Он был… дома? Это была его естественная среда обитания. Казалось, что он родился и вырос на техно-рейве. Пока другие просто веселились, он жил внутри этого звука. Его движения были не просто танцем — это был своего рода ритуал, набор отработанных, почти инстинктивных пассов техно-адепта. Он был самой настоящей «техно-коброй» — его тело подстраивалось под музыку (или это музыка подстраивалась под него?), извивалось плавно и гибко, руки двигались в странном стиле, пальцы были расслабленные, но кисти — собранные, будто ощупывающие звуковые волны. Он не просто тряс головой — он водил ей по сложной траектории, то опуская подбородок к груди, то запрокидывая назад, как будто звуковая волна физически проходила через его позвоночник. Его ноги были полусогнуты, вес постоянно переносился с одной на другую, создавая ощущение невесомого скольжения по липкому полу. Иногда он замирал на месте, закрывал глаза и просто слушал, всем телом, всей кожей, а потом его мышцы начинали мелко вибрировать в такт самым низким, почти не слышным частотам, которые он один мог уловить.

Vielleicht Vielleicht - MilleniumKid, JBS

Музыка снова совершила кульбит. Агрессия испарилась, уступив место почти меланхоличному звучанию. И это было не техно. Это было что-то, попадающее прямо в сердце. И в тот же миг за спиной диджея на всю стену клуба разверзся гигантский синий глаз. Холодный, безжалостный, с зрачком, расширенным до размеров целой вселенной.

Gib uns Zeit, gib uns Zeit

Bevor meine Welt in dir zerbricht

Гию не мог оторвать взгляда. Его снова, как и в спортзале, захлестнула та самая, запретная волна влечения, смешанная с леденящим ужасом. Он видел, как к Санеми прилипают люди, как его касаются, как он не реагирует, и его собственная кровь стыла и закипала одновременно. Этот человек, эта сила, этот хаос были воплощением всего, чего Гию боялся и так отчаянно жаждал. Шиназугава забрался на ближайшую колонку, возвышающуюся над толпой, как языческий жрец на алтарь. Мертвенно-синий свет, хлынувший из проектора при появлении глаза, затопил весь зал, выжигая все другие цвета. В этом тотальном, ультрафиолетовом море плавали лишь силуэты танцующих, а глаз смотрел прямо на Санеми — и сквозь него. Это был символ всевидящего суда, паранойи, обнажения самой души. Идеально ложащийся на хриплый вокал, пробивавшийся сквозь техно-грохот.

Bitte geh, geh weit weg

Und nimm das Chaos weg von mi

Санеми стоял под этим взглядом, будто принимая его вызов. Ноги уверенно держались на вибрирующей поверхности, тело изгибалось в такт ударам, которые, казалось, вот-вот разнесут его сердце на куски. Он провел рукой по своему торсу, по мокрой коже, смахнул с лица несуществующие волосы, закинул голову и заорал (слова из трека? Гию не уверен, просто предполагает). Крика не было слышно, его поглотил вселенский грохот, но было видно, как напрягаются мышцы его шеи, как перекашивается в немом рыке рот. Он был прекрасен. И ужасен. Абсолютно свободный и абсолютно пойманный в ловушку собственного безумия.

Und vielleicht, vielleicht, vielleicht

Denkst du auch mal an mich

И тут Санеми замер. Внезапно синий глаз погас. Погас вообще весь свет. Абсолютная темнота на долю секунды, и тишина, оглушительная после этого гула. И материализовался новый образ.

Weil du siehst,

Was ich sonst niemandem zeige

Ich kann dir erzählen,

Was ich mir selbst verschweige

Свет стробоскопа, ослепительно-белый и режущий, поймал Шиназугаву в свой луч. Он стоял, отклонившись спиной и раскинув руки в стороны, точно распятый. Его голова была запрокинута назад, обнажая мускулистую, исчерченную жилами шею. А за ним парил, мерцая пикселями, терновый венец, сплетенный из ржавой проволоки и черных, обугленных ветвей. Он не касался его головы, а окружал его силуэт, как ядовитый нимб, как корона мученика, которую он добровольно принял. Свет лился на его влажную кожу, подсвечивая каждый рельеф мышц, каждый шрам, каждую каплю пота, стекающую по груди и прессу. Он был абсолютно неподвижен, лишь тяжело дышал, его ребра проступали под кожей с каждым вдохом. В этой внезапной статике, в этом неестественном, почти скульптурном изгибе тела он был похож на изможденного святого, принявшего свою мученическую смерть. На языческого идола, приносящего себя в жертву. Это было одновременно прекрасно и чудовищно. Религиозный экстаз, растворенный в этом химическом берлинском бреду. У Гию буквально перехватило дыхание. Он смотрел на своего нового идола, на свою икону, на свое божество. И не мог отвести взгляд. Весь его мир сузился до пульсирующего пятна ослепляющего света стробоскопов, в центре которого стоял распятый Санеми. — Томиока, ты чего?.. Гию не слышал, как к нему обращается Обанай. Точнее, он всё прекрасно слышал, но этот звук был таким далеким и лишенным какого-либо смысла, что он даже не думал отвечать. Игуро выхватил у него из рук уже почти пустую бутылку шнапса, но Гию не повел и бровью. Зачем ему слова, зачем ему алкоголь, когда есть это зрелище? Он лишь улыбался, глупо и блаженно, чувствуя, как с каждой секундой возносится в своей эйфории все выше и выше.

FINCH und Marten - FiNCH, Marteria

А потом диджей резко сменил пластинку. И трек сменился, уступив место грязному, нарочито примитивному биту, в котором слышался хрип уличных потасовок и гул пьяного веселья (маргиналов?..). Он был подобен удару, разнесшему этот возвышенный транс в клочья. Санеми, в мгновение выпрямившийся из своего распятия, спрыгнул с колонки. И Шиназугава снова преобразился. Его лицо расплылось в широкой, безумной ухмылке. Он вернулся к друзьям и теперь это был не техно-идол, а просто свой пацан. Ренгоку первый сорвался с места, с радостным воплем наскочив на него и обхватив в медвежьих объятиях. Санеми на секунду застыл, потом хрипло рассмеялся и похлопал его по спине, высвобождаясь. Мицури что-то кричала ему, сияя, тыкая пальцем в его голый торс — то ли делая комплимент, то ли ругая. Тенген, явно расстроенный смене музыки, был схвачен Санеми под руки и не отпущен за столик. Обанай, все еще сидевший на диване, лишь кивнул им, не отрывая подозрительного взгляда от Гию.

Scheiß auf dein' Szenekiez

Mach kein Benefiz

Fall besoffen aus 'm Zelt aufm Helene Beach

Санеми выкрикнул что-то в такт, закивал, его тело начало дёргаться в новом, нервном, но удивительно точном ритме. Он знал каждое слово. Он выкрикивал строчки, тыча пальцем в себя, в потолок, в толпу, кривлялся и угорал, пародируя самого себя, Тенгена, рэперов, весь этот ебанный мир. Ренгоку подхватил, он кричал что-то невпопад, но с невероятным энтузиазмом и таким искренним и заразительным упоением. Он, окончательно проснувшись, пустился в пляс, который сложно было назвать танцем в общепринятом смысле. Это было нечто среднее между шагами заправского скейтера, отрабатывающего трюк на неподвижной доске, и конвульсиями радостного щенка, которого только что выпустили на волю. Он странно и резко вышагивал вокруг друзей, высоко поднимая колени, наклоняя корпус в разные стороны и размахивая руками с такой некоординированной энергией, что Тенген, наблюдая за этим, фыркнул и чуть не поперхнулся, Санеми, смеясь, начал повторять его движения, а Мицури залилась звонким смехом и присоединилась вслед за Шиназугавой. Они образовали своеобразный паровозик, круживший вокруг растерянного Узуя.

Steig in mein' Fiesta

Fahr'n um die Häuser

Bin der König der kaputten, Dunkeldeutschland

Парни трясли Узуя в разные стороны, не позволяя ему поникнуть и впасть обратно в его химический приход, и Тенген засмеялся. Даже Обанай едва заметно постукивал пальцем по столу. Это было странно. Искренне. По-дружески. Санеми схватил Мицури за руки, и они принялись кружиться в каком-то безумном, нелепом плясе, больше похожем на пляски дикарей у костра. Шиназугава поднял ее за талию, как младшую сестренку, и она смеялась, запрокинув голову, ее розовая шляпа слетела на затылок. Он кружил ее, и на его обычно хмуром лице появилось нечто похожее на простое, человеческое веселье.

Zwischen Höhenflug

Und Tiefenrausch

Bin nie mies gelaunt,

mir schmeckt sogar Verliererkraut

Потом он снова набросился на Тенгена и Ренгоку, обхватив их обоих за шеи, сцепив в охапку. Они, смеясь, попытались вырваться, завязалась возня — не драка, а именно дружеская потасовка, (что-то типа легкого слэма? Гию не то, чтобы эксперт в этом…) после которой все трое, запыхавшиеся, едва стояли на ногах, хватая ртом воздух, и давились смехом, опираясь друг на друга. В этот миг все было по-настоящему. Все раны, вся грязь, все предательства — все было забыто. Они были просто пацанами, веселящимися на тусовке. Гию смотрел на них, не отрываясь. Он, кажется, впервые видел их такими… беззаботными друзьями? Он начинал понимать, почему они держатся вместе, не смотря ни на что. Он начинал верить их дружбу. В какой-то момент Санеми подошел к Тенгену, который качался на волнах своего кайфа. Шиназугава посмотрел на него не то с нежностью, не то с насмешкой, положил ему руку на затылок и начал медленно, почти ласково, тереть ему корни волос пальцами. Специфический, наркоманский жест «заботы», усилитель кайфа. Тенген прикрыл глаза от удовольствия. Полное доверие. Полное растворение. И тогда Санеми повернул голову. И посмотрел на Гию. Он не манил. Не звал. А просто смотрел. Или звал… И в этом вгляде Гию казалось, что он видит признание. Приглашение. В самое пекло их жизни. Его жизни.

Ich will nur ein' Tag so sein wie du

Keine Probleme, kein Tabu

Гию наблюдал за этим, завороженный. Его собственное опьянение накладывалось на эту картину, создавая ощущение полного, абсолютного принятия. Все было правильно. Все было так, как должно быть. Он видел не хаос, а высшую, пугающую форму свободы. И понимал, что уже никогда не сможет, да и не захочет от этого отказаться.

Will deinen Körper, dein Gesicht

Ab morgen bin ich wieder ich

Гию сидел с нетрезвой улыбкой, впиваясь в обивку дивана, ставшей в моменте безумно необычной на ощупь. По кончикам пальцам бегали мурашки, глаза приходилось щурить, чтобы не ослепнуть от мигающих стробоскопов, и при этом не потерять ни секунды времени от любования Санеми, бит музыки сросся с его сердцебиением, а весь мир кружился яркими красками вокруг одного человека. И Гию кивнул в ответ на немой вопрос Шиназугавы. Да. Он посмотрел на своих. На сияющую Мицури, на улыбающегося Тенгена, на безудержного Ренгоку. И на него. На Санеми. Они были не просто группой людей. Они были самым эпицентром этого безумного праздника-конца света. И Гию захотелось в самый центр. В самую гущу. В самый ад.

Bulbform - TR/ST

И Гию захотелось туда. Не просто подойти, а влиться. И Санеми звал его… Он подплыл к их группе, его ноги сами несли его в такт музыке, которую он теперь слышал всеми клетками своего тела. Он не помнил, как оказался рядом. Просто сделал шаг. Еще один. Санеми смотрел на него, его грудь тяжело вздымалась. Гию так и стоял, завороженный, с идиотской, блаженной улыбкой на лице, которую сам еще не осознавал. Он видел не озлобленного психа. Он видел миф. Персонажа своей будущей книги. Самого себя, но вывернутого наизнанку. Томиока не сказал ни слова. Что можно сказать такому существу?.. Он просто потянулся вперед, движимый адреналином, шнапсом и всепоглощающей одержимостью, чувствуя, как пол уходит из-под ног еще до того, как он сделал последний шаг. Ему показалось, будто он парит над этим безумием, и единственное, что ему осталось — это прикоснуться к своему идолу, запечатать эту эйфорию. Он хотел этого, хотел стать частью хаоса, хотел его. И он прижался губами к его губам. Губы Санеми были обветренными, они пахли металлом и чем-то горьким. На секунду все замерло. Гию чувствовал только пульсацию музыки в своей крови и губы Шиназугавы под своими. И ему показалось, что на мгновение, на одно лишь мгновение, Санеми ему ответил. Это было странно. Шершаво. Солено от пота. Пахло дымом и адреналином. Даже оглушительный грохот музыки куда-то отступил, оставив лишь звук сердцебиения в висках. — Ты совсем ебанулся? — просипел Санеми, отталкивая его от себя. Он снял очки, и Гию теперь видел налившиеся кровью белки его глаз и большие зрачки. Гию наконец видел его глаза и утонул в них. На лице Шиназугавы не было злости (ну, почти), не было отвращения, лишь удивление. Тенген и Кёджиро с шокированными лицами кружили рядом, что-то говорили, но Санеми уже не слушал. Он вглядывался в Гию. Резким движением притянул его к себе. Впился взглядом в его глаза. И увидел. Не испуг. Не вызов. А два черных, бездонных, ничего не отражающих провала. Зрачки, заполнившиеся собой всю радужку. Идиотскую, блаженную улыбку. Вся злость мгновенно схлынула с его лица, сменившись чем-то другим. Холодным. Знающим. — Блять, — тихо, но с удивительной четкостью выдохнул он. — Ты что, совсем еблан? Что я тебе говорил? Нахуя ты?.. Ладно, похуй. Чё ты принял? Гию хотел ответить. Хотел сказать, что он ничего не принимал, что всё прекрасно, что мир идеален, что он наконец-то все понял и что Санеми — это гений, ангел, демон, БОЖЕСТВО, всё что угодно. Но вместо этого мир резко накренился. Он видел мельтешащего Ренгоку, застывшего Тенгена, взволнованную Мицури. Он видел стремительно приближающегося Обаная. Они все что-то кричали, но Гию ничего не слышал. Звук ушел в оглушительную тишину. Свет сперва вспыхнул ослепительной белой вспышкой. А потом начал стремительно сужаться. Превращаться в маленькую точку где-то вдалеке. Пол ушёл из-под ног. Всё стало вертикальным. Сердце выпрыгивало из груди. Во рту — сухо. По спине — ледяные мурашки. Он пытался дышать, но воздух не поступал в лёгкие. Его начало трясти. Он увидел перекошенное лицо Санеми. Не злое. Испуганное. Кто-то его подхватил. А потом не стало ни-че-го. И Гию все-таки упал. При чем буквально.