запах свободы

Кончится лето — Кино

Время шло, Кё рос, а вместе с ним росла и его новая, собранная из никому не нужных детей, семья. Время шло, вгрызаясь в грубые ладони, стершиеся от бортов ящиков на складе и падений со скейта. Вгрызаясь в веки, закрывающиеся в школе после ночных смен даже на уроках его любимого учителя истории. Вгрызаясь в оранжевую ветровку с Микеланджело из черепашек-ниндзя (подарок от Аказы и Санеми на его последний день рождение) запахом едкой хлорки со станции Zoo, которую Кёджиро мыл по четвергам и воскресеньям. Он научился считать время: вот, за столько часов Сенджуро получит новые кроссовки, о которых молча мечтает, вот, столько смен на складе — и в их квартирке не отключат снова свет за неуплату, вот, еще одна подработка — и они будут ужинать не только макаронами, а им хватит даже на апельсины и шоколадные драже.

За окном идет стройка

Работает кран

И закрыт пятый год

За углом ресторан

И так идут за годом год

Так и жизнь пройдет

И в сотый раз маслом вниз

Упадет бутерброд

И хоть деньги и добывались с трудом, но была одна граница, которую Кёджиро поклялся никогда не переступать. Шина, который к тому времени уже начинал барыжить, звал его за легкими деньгами. «Кё, да брось ты эту хуйню, тут за час можешь заработать столько, сколько ты наскребаешь за неделю на том своем складе, таская ночами коробки!» — говорил он, размахивая пачкой купюр перед его смыкающимися глазами. И каждый раз Кёджиро отказывался. У него перед глазами появлялся Сенджуро — и сразу же, будто тень, за ним возникало лицо Масачики. Лицо, которое с каждым месяцем становилось прозрачнее, острее, дальше. Маса медленно сползал по наклонной, все ближе и ближе к тому дню, когда он впервые сделает себе тот самый первый укол. Кё дал самому себе нерушимый обет: он не хочет быть причастен к чужой боли. Шина лишь вздыхал и, пока Кёджиро был на вечерней подработке, приносил Сену пакеты с едой, а ночью приходил на склад, помогая Кё таскать те самые тяжелые коробки. А потом они вместе встречали рассвет, вгрызаясь в горячие куски жареного сыра в лепешке и передавая друг другу сигарету. Кё предал запах маминых апельсинов. Променяв его на ментоловый лаки страйк. Параллельно с остальными менялся и Аказа. Он стал уезжать, покидая их гетто, и его отлучки становились всё чаще и загадочнее. Он мог исчезнуть на несколько недель, а потом вернуться в их заброшенный цех как ни в чем не бывало. Его выдавали лишь глаза: ледники в них стали таять намного реже. Его лицо превращалось в жуткую, ничего не выражающую маску. От него стало даже пахнуть иначе: кровью, дорогим табаком и чем-то еще, что Кё никак не мог понять. Санеми как-то обронил, сквозь зубы, что у Аказы «семья, которая не оставляет выбора». Кёджиро горел желанием спросить, потребовать объяснений, но взгляд Шины говорил всё сам за себя: «не лезь». И Кё не лез. Он научился уважать границы этой странной системы, даже когда не понимал её правил.

Я выключаю телевизор

Я пишу тебе письмо

Про то, что больше не могу

Смотреть на дерьмо

Про то, что больше нет сил

Про то, что я почти запил

Но не забыл тебя

А сам Санеми… Санеми, казалось, начал гаснуть изнутри. Тот дикий, неукротимый огонь, что всегда горел в нём, теперь больше походил на неровное, коптящее пламя перед затуханием. Кёджиро видел, как синяки под его глазами становились сине-фиолетовыми. Он видел, как теперь Шиназугава дрался не с привычной ему яростью, а с каким-то отчаянным упрямством — будто проверял, чувствует ли он еще хоть что-нибудь, кроме сжирающей его пустоты. Однажды у костра на их крыше Шина отключился, его тело дёргалось в такт кошмарному сновидению, он судорожно хватал руками воздух, а из горла вырывались сдавленные стоны. Кёджиро замер, увидев на щеке Санеми мокрые дорожки слез. А потом Шина громко закричал. И испуганно открыл бешеные глаза, его зрачки дрожали и судорожно метались, а дыхание было сбито. Масачика лишь вздохнул, будто видел это уже в сотый раз, и молча протянул ему скрученный косяк. Кёджиро смотрел на эту сцену, и понимал: он не мог его спасти. А травка Масы могла. И это было так жутко, так неправильно… Но зато Санеми успокаивался. И засыпал без кошмаров.

Но, может, будет хоть день

Может, будет хоть час

Когда нам повезет

Я жду ответа

Больше надежд нету

Скоро кончится лето

В отсутствии Аказы их мир рассыпался на глазах. Шина всё глубже увязал в трясине вместе с Масачикой, и Кё с ужасом понимал, что это вряд ли приведёт к чему-то хорошему. Он пытался что-то исправить, болтал еще громче, смеялся еще заразительнее, улыбался еще шире, но это больше не помогало. И он мог лишь наблюдать. Он все чаще стал ловить себя на мысли, что ненавидит тишину на их заброшке. Тишину, которую раньше каждый день нарушал скрежет подшипников их скейтов и мат Санеми, а теперь это стало реже и реже. Он, блять, скучал. По тому Шине, чей смех был громким и яростным, а не хриплым и усталым. По тому, как они втроем (а иногда и вчетвером, если Маса соизволял присоединиться) проводили время, просто дурачась. Он тосковал по тому хрупкому балансу, который они нашли на их ржавой крыше, он тосковал по их, по его дому. Он скучал. Адски скучал по Аказе.

together — the xx

И в этой тишине он неожиданно стал исповедником Масачики. Кё ловил себя на том, что мог часами слушать его бесконечные и витиеватые монологи, в которых стиралась грань между гениальностью и химическим бредом. Иногда Ренгоку задавался вопросом, а нужен ли был Масе слушатель?.. Нет. Он уверен, что Кумено было глубоко безразлично, слушает ли его кто-нибудь. Он говорил с пылинками в лучах света, с призраками в углах цеха, с самим временем. И, вообще, не факт, что он всегда замечал, что находился не один в такие моменты… Маса казался существом из другого измерения. Или был существом из другого измерения? А его любимой вселенной был космос, такой холодный, бесконечно одинокий и прекрасный, и Кёджиро слушал про него так много и так часто, что, казалось, уже мог сдать какой-нибудь университетский экзамен по астрономии. И получить по нему высший балл. Маса грезил, что когда-нибудь он спроектирует свой собственный космический корабль (потому что, по понятным причинам, в космонавты его никто и никогда не возьмет), на котором он отправится в плавание по бесконечному звездному пространству. И никогда не вернётся обратно на Землю. Маса часто говорил о смерти, будто… фантазировал о ней. «Смерть — это не конец, ты просто наконец-то начинаешь видеть всё. Ты становишься чёрной дырой — самым совершенным элементом во Вселенной, способным разорвать пространство и время…». Кёджиро в такие моменты передергивало, но он молчал. Молчал и продолжал слушать философские трактаты наркомана. И в один из таких дней, на их заброшенном заводе, где тишину теперь нарушал только неровный кашель Масачики, Кёджиро не выдержал. Он повернулся к Масе, который, скрючившись, шуршал чем-то на кусочке фольги и снова напевал себе под нос очередные странности: «в гостинице «космос» холод и тьма… в гостинице «космос» сходят с ума…». — Маса, что происходит? Почему Шина… Почему он так? — …замерзай… — Маса, ау, блять! Вызывает Земля! Или мой сигнал не долетает на такие космические расстояния?.. Масачика не поднимая головы, хмыкнул. — Ты хотел сказать, вызывает Солнце? — медленно начал он, наконец отрывая глаза от белого порошка. Его взгляд, всегда отстранённый, сейчас казался почти живым. — Шина раньше торчал. А потом в наш чудный детдом заявился распрекрасный спаситель. Догадываешься, кто? Конечно же, Аказа! И он стал его новой дозой, новой зависимостью. Сильнее, чище, крышесноснее, — он сделал паузу, давая словам повиснуть в спёртом воздухе. — А сейчас Аказа оставил его. Променял его на свой долг, на свою семью, на свои новые правила. И что осталось у нашего Шины? Масачика театральным жестом указал на пустое пространство между ними. — Ничего. Лишь отхода. От всей его ебанной жизни, в которой его держал только Аказа. Санеми не может жить без допинга, Кё. Ему жизненно необходима зависимость. От человека, от вещества, от боли — не важно. Что-то, за что можно зацепиться, чтобы не провалиться в ту пустоту, что у него внутри. Иначе… — Маса прищурился, — иначе по ночам он будит весь наш весёлый детдом криками. Он зовет маму. Генью. Но они не приходят. Никто никогда, блять, не приходит. Поэтому мы тут, — он развел руками и оскалился. — Очередное потерянное и никому не нужное поколение. Сотое, или какое уже по счету? Как там говорилось, наша война — война духовная, наша депрессия — наша жизнь?.. Он замолчал, и в этой тишине Кё послышалось эхо тех ночных кошмаров. — Но ни Аказы, ни его мамы, ни Геньи здесь нет, — голос Масачики стал тише, интимнее, ядовитее. — А я — здесь. Я всегда здесь. И Санеми… Санеми снова приходит ко мне. За своим допингом. За забвением, в которое мы падаем вместе. Разве это не красиво? Идеальный замкнутый круг, понимаешь? Который когда-то прервется, — он мечтательно улыбнулся. И Кё прекрасно понимал, о чём именно грезил Кумено. — Аказа свято верил, что спасёт его от меня. От этой грязной наркоты, — он передразнил брезгливую гримасу Аказы. — Но он не понимает главного. Шина не хочет быть спасённым. Ему не нужна чистая жизнь. Ему нужно не вылезти, а просто не утонуть. И он хватается за ближайший поплавок. Раньше это был Аказа. Теперь — снова я. И знаешь, что самое смешное? — в его безумных зеленых глазах вспыхивает самое настоящее торжество. — Я — единственный, кто его никогда не бросит. А Аказа и ты… вы все когда-нибудь уйдете, оставите его. А Шине нужна какая-то постоянная константа в его непостоянной жизни. Кё видел эту пустоту в глазах Санеми. Видел его панический взгляд, когда Аказа задерживался. Это и правда была ломка. И он, Кёджиро, со всей своей болтовнёй, готовностью помочь и наивной верой в дружбу — он не был тем спасательным поплавком. Он был просто зрителем на берегу, который кричит тонущему, но не может бросить спасательный круг, потому что не знает, как. А Масачика — знал. И бросал, но не круг, а якорь, на котором тонул сам. Маса отложил фольгу и взял в руки потрепанную колоду карт. Его тонкие жилистые пальцы снова и снова заставляли исчезать карты, а Кё, как всегда, невольно замирал, с детским восторгом любуясь фокусами Кумено — единственным, что в Масе напоминало не разрушение, а странное и бесполезное искусство. Карты перетекали из одной руки в другую, вспыхивали веером, исчезали в кулаке и возникали за ухом Кёджиро. — Давай сыграем. Ставка — жизнь. Не бойся, солнышко, в этот раз я тебе поддамся. В первый и последний. — Мас, я не в настроении, — Кёджиро потупил взгляд, разглядывая трещины на бетонном полу. Кумено снова пытался залезть ему в голову. Но зачем?.. — Боишься проиграть? — Масачика хмыкает, тасуя карты для заранее проигравшего Кё. Он не выиграл у Кумено ни разу. Чёртов шулер. — Солнышко, ты сдаешься, даже не попытавшись. Чтобы сказал на это твой ненаглядный Аказа? Не стыдно?! — Он бы сказал, что не надо тратить время на заранее обреченное, — Кёджиро почувствовал знакомое тошнотворное щекотание под ложечкой: Маса снова начинал свою непонятную игру. — Точнее, на заранее обреченных? Тогда почему Шина еще трется рядом с ним? То есть, почему Аказа еще позволяет Санеми тереться рядом с ним? — зеленые глаза пристально смотрят на Кё, будто пытаются найти в нем ответ на загадку всего мироздания. — Интересно… а ты ведь так стараешься. Горишь для всех своим милым теплым огоньком. И в первую очередь — для него. А он, — Маса делает паузу, и карта исчезает. — Он ведь даже не видит твоего света. Его прельщает только жар, который сжигает дотла. Как у нашего проблемного Шины. А ты же слишком… безопасный, солнышко. Согреваешь, но не сжигаешь, — он наконец перестал тасовать карты, и в его глазах загорелся нездоровый блеск. — Ты веришь в честную игру. Но колоду тасую не я и не ты. Хочешь, я пролью тебе свет на темные закулисья этого гротескного представления? — он легонько толкнул стопку карт, и они рассыпались веером на грязном полу. В центре, прямо между ними, лежал туз пик. — Ой, ошибочка, это моя карта… Или теперь и твоя? — он засмеялся, откидываясь на голый матрас. — Эй, дружок, мне не стоит доверять, — его тонкие губы расплылись в кривой улыбке. Кёджиро медленно поднял голову, чтобы внимательнее рассмотреть безумие в глазах Масачики. Потом перевел взгляд на туз пик. Это карта, вроде, означает смерть? — Знаешь, Мас, — Кё медленно поднялся, глядя на него сверху вниз. — Кажется, ты окончательно свихнулся. Но ведь Шина сейчас снова стал обращать внимание на тебя, а не только на Аказу, — Масачика приподнимается на локтях, чуть ли не впервые с интересом рассматривая Кёджиро. — Тогда чего тебе не хватает? Хотя, это в любом случае не мое дело… А я, наверное, и правда слишком «безопасный», поэтому я сейчас пойду. Проверю, как у Сена дела с домашкой, а по пути куплю ему те дурацкие шоколадные драже, которые он так любит, — он направился к выходу, обходя разложенные карты, но остановился в дверном проеме, наполовину растворяясь в сумерках вечернего Берлина, и обернулся. На его губах дрогнула улыбка — горькая и понимающая. — Кстати, по поводу доверия… Спасибо за совет. Я его запомнил. Ответом ему послужило лишь вновь отстраненное напевание: «засыпай-засыпай, засыпай родимый край… снегом-градом засыпай, в небе лишь вороний грай…». — Да кто, блять, тебя играть научил так! — вскричал Санеми, отшвыривая карты в сторону и грозно нависая над Кёджиро, которого это лишь веселило еще больше. — Маса! — гордо похвастался Кё. Все эти игры с Масачикой не прошли даром! — От Кумено одни проблемы, Шина? Может, его пора… — Да завались ты! — рыкнул Санеми, перебивая Аказу и оборачиваясь к нему. — Ты, вроде, пиздец, как занят. Так занимайся своими делами и не пизди под руку, а! — Какой же у тебя грязный рот, Шиназугава. Аказа вернулся сегодня утром. Кёджиро и Санеми, в ожидании, когда тот закончит, сидели на корточках, сгорбившись над импровизированным столом — плоским куском фанеры, положенным на кирпичи. Между ними лежала потрёпанная колода карт. А Аказа тренировался.

Культ тела — Буерак

Он стоял на одних лишь кулаках, вытянув тело в идеально ровную струну, перпендикулярную полу. Пот медленными каплями скатывался по позвонкам, теряясь в поясе чёрных шорт. На нём не было футболки, и каждый мускул на спине и плечах был вылеплен так чётко, будто его высекли из мрамора. Кёджиро потянулся за картой из колоды, но его взгляд снова соскользнул в тот угол. Он не хотел подглядывать. Но все равно ловил себя на том, что рассматривает эти совершенные мышцы пресса, сильную широкую спину, ярко выраженные косые мышцы живота… Это было… странно. Засматриваться на друга. На парня. Но он не мог отвести глаз. Аказа был похож на древнюю статую атлета со страниц учебника по истории. Монумент абсолютного контроля. В нём была холодная, нечеловеческая красота горной гряды при закате. Кё почувствовал лёгкий укол где-то под рёбрами. Не зависть. Что-то другое, тёплое и неловкое, от чего он поспешно опустил глаза на свои карты. «Это потому что он сильный», — быстро оправдался он перед собой. «Просто уважение к силе. Так все смотрят на… на спортсменов. Это нормально». Санеми, который уже пятый раз перетасовал свои карты, швырнул их на фанеру. — Да ты заебал выебаваться! — взорвался он. Аказа не прекратил. Он лишь начал плавно отжиматься. — Это не понты. У меня в это время тренировка по расписанию. Ничего не могу поделать. — Чёртов Патрик Бэйтман! — Отвлекаю? — хмыкнул Аказа. Его дыхание даже не сбилось. — Или ты просто бесишься, потому что знаешь, что сам так не можешь? Аказа берет Санеми на слабо. А все, абсолютно все знают, что Санеми всегда на это ведется, как пятилетний ребенок. — Ебать, вот так полезный навык: висеть на руках вверх ногами! Но… Кё вздохнул. Началось… — Но, знаешь, я, блять, сделаю это! Заодно ты хоть перестанешь выебываться, ведь до этого, — Санеми поднялся со своего места, потянул онемевшую спину, и, не отводя взгляд от Аказы, задрал пояс своих мешковатых шорт до самого паха, обнажая свои накаченные бедра, покрытые светлыми волосками и шрамами от драк и падений, — тебе далеко, качок. Ой, прости, если отвлек! Кё на секунду уставился на плотно обтянутые тканью шорт ягодицы Санеми — действительно внушительные и упругие, вылепленные, как и его мощные ноги, бесконечным скейтбордингом. Да, ничего так… Очень ничего даже… Стоп, что?! Кёджиро бросило в жар от стыда, и он резко опустил глаза. Он, блять, пялился на жопу Шиназугавы… А если бы Санеми с Аказой заметили? Что с ним, Кё, не так?! Почему он разглядывает тела своих друзей?.. Но когда Кёджиро поднял взгляд, то снова увидел Аказу, все еще стоявшего в своей планке. Да, у Санеми были красивые ноги и задница, достойная зависти любого спортсмена, но Аказа… Аказа — это не просто «красиво». Тело Аказы — это само совершенство. Это долгие и изнурительные тренировки, это несгибаемая сила воли, это абсолютный контроль над своим телом и душой. Это был просто Аказа. И этим всё сказано. Внезапно Кёджиро, столь внимательно следящий за Аказой, заметил кое-что странное. Его идеально-ровный ритм дыхания сбился. И обычно плавный перенос веса получился чуть резче, чем предыдущие. Совершенная скульптура атлета дала трещину. И Санеми это заметил. Его довольная ухмылка стала шире, почти торжествующей. Аказа опустился на ноги, схватил свою черную футболку с бочки, и прежде чем ее надеть, на миг замер, повернувшись к Санеми. — Твои провокации смешны. Ты можешь лишь вилять своей жопой, как последняя шлюха… Это жалко. А твоя хваленая сила лишь в импульсе. Держать планку… тебе не хватает терпения. И дисциплины, — последнее слово он почти прошипел. — Но можешь попытаться. Давай, докажи, что я не прав. — Как последняя шлюха… — Санеми зажег сигарету и намерено задел Аказу задом, проходя мимо. Тот удивленно выпятил глаза и перевел взгляд на Кёджиро, продолжающего молча наблюдать за этим представлением. — Отсоси, блять! Шиназугава плюнул на ладони и, с сигаретой во рту, решительно опустился на кулаки, поднимая тело в воздух. Первые секунды он держался, мускулы на его руках напряглись, а футболка задралась, обнажив плоский живот. Да, он был в хорошей форме, но это ни в какое сравнение не шло с совершенной формой Аказы. Но когда он, краснея от напряжения, попытался повторить то плавное движение, его тело дёрнулось, баланс начал неумолимо рушиться. И в этот миг Санеми, вместо того чтобы сгруппироваться, напряг мышцы ног до предела, демонстративно выгнув их в струну, и на мгновение даже развёл колени в стороны, будто показывая всю свою силу и — что-то ещё. Это длилось долю секунды, а затем он с глухим стуком рухнул на бок. И лишь шире расплылся в торжествующей ухмылке. Он даже не попытался сразу опустить шорты, будто демонстрируя: «Что, разве не это ты хотел увидеть?». Аказа стоял неподвижно, но напряжение в его челюсти выдавало, что эта примитивная игра достигла цели. Его идеальный контроль был нарушен. — Хватит кривляться, как мартышка, — прорычал Аказа, и его голос прозвучал низко и хрипло. Он резким движением натянул футболку, но сделал это как-то слишком быстро, будто пытаясь скрыть не раздражение, а что-то иное. И тут у него изо рта вырвалось: — Ты ещё совсем, блять, разденься, раз так стараешься, — Аказа пожалел об этой фразе еще до того, как успел ее закончить. Повисла секунда оглушительной тишины, в которой был слышен лишь бешеный стук сердца Кёджиро где-то в висках. Даже Санеми на миг замер, его ухмылка застыла, а глаза расширились от азартного восторга. Аказа сам опустился до его уровня. Он клюнул. — Вместе с трусами? — почти весело спросил Шиназугава, и его пальцы мгновенно расстегнули молнию. — Да без проблем! На, полюбуйся! И прежде чем кто-либо успел среагировать, он сдёрнул шорты и трусы одним движением до щиколоток и развернулся к Аказе. — Ну как? Годится? — бросил он, прекрасно зная, что перешёл все границы. И именно поэтому он это сделал. Аказа замер, и на его каменном лице впервые за всё время Кёджиро увидел не гнев, а растерянность. Абсолютную, детскую, обнажённую растерянность. Он был готов к дерзости, к провокации — но не к этому… Его рука, сжатая в кулак, разжалась. Дыхание остановилось. — Чёрт… — выдохнул он. — Оденься, блять. Сейчас же, — но это прозвучало уже не как приказ, а почти как мольба. А потом Аказа поднял испуганные глаза на Кё. Санеми, заметив, куда смотрит Аказа, обернулся. И в его глазах, секунду назад полных безумной отваги, мелькнуло осознание. Кёджиро был здесь. Кё был здесь все это время. И он все видел. Шиназугава молча, не глядя ни на кого, наклонился, поднял скомканную одежду и стал торопливо, неловко натягивать её обратно. Его плечи были ссутулены, а шея горела багровым румянцем. Он просто, блять, забыл. В своём аффекте он реально забыл о Кёджиро. Наступила гробовая тишина. Кё сидел, оцепеневший, его мозг отказывался работать. Что это было? Зачем?.. — Ну… задница, конечно, у Шины что надо, — наконец, смог выдавить он. — А мне… а мне тоже сейчас раздеться, что ли? Или все же сыграем в карты?.. Его идиотская попытка вернуть всё в шутку повисла в воздухе. Потом Аказа, всё ещё бледный, фыркнул, и Кё услышал в этом невысказанную благодарность. Санеми, не оборачиваясь, хрипло рассмеялся — смех был скомканным, нервным, но настоящим. Он принялся яростно тасовать колоду, уставившись в стол. Аказа начал заново завязывать шнурки на своих безупречных кроссовках, будто это была самая важная задача в мире. Кё взял свои карты. Всё будто вернулось на круги своя. Но ничего не вернулось. Перед глазами Кё всё ещё стояли две картины: совершенная, мраморная скульптура Аказы и грубая, шрамированная нагота Санеми, брошенная как вызов. И его собственная, Кё, волна смущения, смешанная с чем-то ещё... с любопытством? С завистью к этой пугающей откровенности, которой у него с ними никогда не было и, наверное, не будет? Он был их солнцем, но солнце светит всем одинаково и всегда остаётся на расстоянии. А они могли обжечь друг друга дотла. И, кажется, в этом и был секрет их связи, в которую ему, Кёджиро, путь был заказан. Жара стояла такая, что воздух над асфальтом дрожал, как над раскалённой сковородой. Кёджиро тащился к их заводу, волоча за собой скейт, который сегодня казался просто неподъёмным. Каждый мускул ныл от усталости, веки слипались, а в голове гудела громкая музыка вчерашней тусовки. Но он улыбался. Улыбался так широко, что пот с висков затекал в уголки губ. Прошлая ночь стоила каждой секунды этой адской усталости. Шина, чьи глаза в последнее время редко вспыхивали чем-то, кроме тусклого раздражения, оживился, ударив сонного Масу по спине с такой силой, что тому, казалось, теперь был необходим визит к врачу: «Я заебался киснуть! Погнали в клуб!». И Кёджиро, который всегда отмахивался от подобных предложений, предполагая, что такие места идут рука об руку с алкоголем, на этот раз почему-то согласился. А Шина, хмурясь, добавил: «и не пей, если не хочешь. А я не буду вместе с тобой». Он провёл их мимо огромного охранника на входе, просто кивнув, и их, школьников, беспрепятственно пропустили внутрь. Шина схватил их за руки и потащил за собой, крича что-то неразборчивое, а его лицо, освещённое неоном, сияло той самой радостью, по которой Кё так скучал. «СМОТРИ! ЭТО ВСЁ НАШЕ!» — орал он, и Кёджиро верил. Для него это так и было. И это Шина открыл ему эту вселенную. Они пили лишь колу со льдом, ведь Санеми обещал. Всю ночь они танцевали — нелепо, толкаясь и хохоча, отдавались ритму так, как катались на скейтах: с полной самоотдачей и упрямством. Шина корчил рожи, изображая то ли рок-звезду, то ли сражённого в бою ниндзя, и Кё, смеясь, повторял за ним, а потом перехватывал инициативу, вспоминая некоторые движения, которые ему показывала Мицури. И вот он пляшет вприсядку, а Санеми изо всех сил пытается изобразить что-то похожее, но постоянно падает и расстилается на полу. А Масачика качался в такт музыке и, запрокинув голову, смотрел на лазерную сетку под потолком, и его лицо озаряли вспышки зелёного и фиолетового. Он казался загипнотизированным этим искусственным звёздным небом, улыбаясь своей блаженной и отрешенной улыбкой. В ту ночь Кёджиро поймал себя на мысли, которая согревала сильнее любого алкоголя: они справятся. Даже если Аказа всё дальше и дальше. Они трое. Они найдут свой способ. Шина трезв и снова смеётся, Маса почти здесь, а он, Кё, — их солнце, которое не даст им окончательно потухнуть. На повороте к их улице из этого дрожащего марева материализовался черный силуэт, резко контрастирующий с выцветшим от солнца пейзажем. Аказа. Он всегда не любил жару, но это было и неудивительно, учитывая, что он абсолютно не умел одеваться по погоде. Вот и сейчас он был одет в какие-то массивные нью бэлансы, объемные черные шорты-карго из плотной ткани и с кучей карманов, черный обтягивающий лонг из переливающейся ткани, а сверху — мешковатая черная футболка с патчем на коротком рукаве. Кёджиро проморгался, подумав, что это просто мираж. Аказа вернулся раньше обещанного. Над его левым глазом краснела свежая царапина, но на его лице… на его лице было выражение, которого Кёджиро не видел целую вечность. Лёгкость. — Йоу, — Аказа кивнул, и уголки его губ дрогнули. Не ухмылка, а именно улыбка. Настоящая. — Смотрите-ка, кто шляется по этой жаре! Хотя, ты, наверное, подпитываешься от нее, как солнечная батарейка, так ведь? Кёджиро поднял край мешковатой желтой футболки с человеком-пауком, чтобы вытереть пот с лица. Потом окинул взглядом свои свободные джинсовые шорты и порванные у подошв вансы в черно-белые квадратики. Да уж, ни в какое сравнение с одеждой Аказы… — Ну, так ты одевайся по погоде, и тоже будет нормально! Но это не важно! Ты… ты же должен был вернуться только завтра! — Кё не смог сдержать порыва. Он забыл про усталость, про скейт, который с грохотом упал на землю. Он просто бросился вперёд и обхватил друга в объятия, вцепившись в его чёрную дорогую футболку. — Я СКУЧАЛ! На мгновение Аказа застыл, и Кё уже готовился к тому, что его оттолкнут. Но нет. Сильные руки обняли его в ответ. — Я тоже соскучился, — пауза, едва уловимая. — И по тебе, солнечный зайчик. Кёджиро отпрянул, сияя. Солнечный зайчик! Он не называл его так с тех самых пор, с их лучших дней на крыше. Сердце забилось так, будто хотело выпрыгнуть из груди и присоединиться к этому мимолётному счастью. Они шли к заводу, и Аказа, неожиданно разговорчивый, делился новостями. Голос его звучал почти бодро. «Они вернулись обратно в Париж. На месяц, не меньше. Так что у меня, считай, отпуск». Он говорил про «них» — свою семью, своего отца и старших братьев, его тюремщиков. Кё тоже болтал без умолку, про клуб, про их ночь, про то, как Шина его «спас» от бармена. Аказа слушал и коротко смеялся — низко, хрипло, но искренне. На миг всё вернулось. Вот оно. Их четвёрка! Они вползли в прохладный полумрак цеха. На грязном матрасе, вытащенном Бог знает откуда, спали Санеми и Масачика. Шина лежал на спине, одна рука бессильно свисала на пол, а Маса пристроился рядом, свернувшись калачиком. Улыбка Аказы не сошла с лица. Она просто… застыла. Затем испарилась, как капля воды на раскалённой плите. Всё тепло, вся та лёгкость, что была в нём секунду назад, ушли, оставив после себя пустоту, которая стремительно заполнялась чем-то холодным и острым. Его взгляд скользнул по спящим, задержался на Масачике, и Кёджиро буквально физически ощутил, как воздух вокруг Аказы сгущается и тяжелеет. Первым проснулся Маса. Он лениво приоткрыл один глаз, словно его разбудила сама перемена в атмосфере. Его взгляд встретился с ледяным взором Аказы, и на губах заплясала ядовитая усмешка. — Оо, — просипел Масачика, зевая. — Шина, вставай. Твой парень вернулся из ссылки. Твой парень?.. Санеми закряхтел, повернулся на бок. Просыпался он тяжело, неестественно. Он сел, потер лицо ладонями, и когда наконец поднял голову, всё стало ясно даже Кёджиро, который так не хотел этого понимать. Глаза Санеми были мутными, зрачки — непропорционально огромными, он медленно моргал, с трудом фокусируя взгляд на Аказе. — А… Аказа? — голос Шины был сиплым. Он попытался улыбнуться, но получилась кривая, неловкая гримаса. — Ты че… рановато… Аказа не сказал ни слова. Он просто смотрел. Смотрел на Санеми, потом на Масачику, потом снова на Санеми. Его лицо было каменной маской, но по едва дрогнувшей мышце на скуле, по тому, как сжались его кулаки, Кёджиро понял всё. Он не знал. Аказа, с его отпуском, своей лёгкостью, своими планами, возможно, на этот самый вечер… Он не знал, что пока он был в отъездах, Санеми снова скатывался в эту яму. Тишина в цеху стала звонкой и невыносимой. Лишь Масачика отстраненно рылся в карманах своих шорт, в поисках сигарет. Ну, или косяка. И в эту тишину Кёджиро понял, что его вчерашняя радость, его надежда, что «они справятся втроём», была всего лишь иллюзией. Потому что даже тогда, в клубе, когда они смеялись, и Шина поддерживал его в трезвости, в его кармане уже лежали таблетки, которыми он закинется вместе с Масачикой, когда они вернутся на их базу. Тишина длилась ровно три удара сердца. А потом Аказа взорвался.

Sunglasses at night — Pulsedriver

Это был не его привычный холод. Это был взрыв, разрушающий многолетние ледники, которые сдерживали под толщей своего льда нечто чудовищное. Это был тот самый взрыв, сметающий всё на своём пути, стирающий всё живое, тот самый взрыв, который Кёджиро видел лишь краем глаза в самых жестоких драках Аказы. И его глаза, обычно ледяные озёра, горели сейчас безумным синим пламенем. — И во что ты без меня превратился?! — он не просто кричал. Он срывался на хрип, полный такой лютой ненависти и боли, что у Кё похолодела спина. — Снова наркота?! Я вытащил тебя из этой ямы! Я подарил тебе чистоту! Я вернул тебе твою силу, а ты… — Аказа впился пальцами в футболку Санеми и с силой приподнял его, встряхнув, как тряпичную куклу. Шина, ещё не до конца пришедший в себя, лишь беспомощно дернулся. — А что сделал ты?! Ты снова стал слабым! Жалким, — сжав кулак, Аказа со всей дури ударил его в живот. Потом по лицу. Снова и снова. Санеми рухнул на колени, поперхнувшись кровью. Он, сплевывая, попытался подняться, замахнулся в ответ. Но это было жалкое подобие того дикого волчонка. Аказа парировал удар одной рукой, а другой снова ударил его в живот. — Ты стал мне неинтересен! — Ну и вали тогда, откуда пришел! Сваливай и никогда больше не возвращайся! — НЕТ! Аказа, хватит! — Кёджиро бросился вперёд. Аказа резко обернулся. Его взгляд, полный того самого безумного огня, впился в Кё. Его губы растянулись в оскале, в котором не было ничего человеческого. — Не приближайся, — прошипел он так тихо и так страшно, что Кёджиро замер на месте. Он впервые в жизни испугался Аказы. — Иначе тебе тоже прилетит. Это не твоё дело, солнечный зайчик. Отойди. Масачика приподнялся на локте, наблюдая за избиением с тем же отстранённым интересом, с каким смотрел на лазеры в клубе вчерашней ночью. — Хм, — произнёс он задумчиво. — А я и не знал, что скучных и неинтересных так старательно избивают до полусмерти. Аказа замер. Он медленно, очень медленно отпустил Санеми, и тот тяжело рухнул на пол. Весь гнев, всё пламя в Аказе не погасло, а сфокусировалось. На Масачике. — Все проблемы из-за тебя, — голос Аказы стал низким, почти ласковым, и от этого стало ещё страшнее. — Ты и есть ебанная проблема. Зачем пытаться лечить симптомы, если можно одним махом искоренить саму заразу? — Его рука плавно скользнула в один из многочисленных карманов его черных шорт и достала пистолет. Он не направил его на Масачику, а просто, играючи, начал крутить в руке. — Ух ты, какие у взрослых мальчиков крутые игрушки, — воодушевленно присвистнул Кумено. — Шина, что скажешь? Что, если я наконец-то уберу твоего ненаглядного Масу? Очищу нашу территорию от этого гниющего мусора. Санеми, держась за окровавленный рот, поднял голову. Он кашлянул, сплюнул сгусток крови на ржавый пол, шатаясь, поднялся на ноги и встал между ним и Масачикой. — Только через мой труп. — Да ты так уже подыхаешь, наркоша, — Аказа ухмыльнулся и перевёл ствол. Теперь холодное дуло упёрлось прямо в лоб Санеми. Тот даже не дрогнул. — Паф, — прошептал он. И тут же плавным движением перевел ствол к собственному виску. Его глаза сверлили Санеми. — А если… так? Лицо Шины исказилось в ужасе. Не за себя. Он никогда не боялся за себя. Только за него. И этот пистолет, прикасающийся к виску Аказы, превратил самого бесстрашного из них в испуганного дрожащего ребенка из тех самых ночных кошмаров. — НЕТ! — он бросился вперёд, не думая о пистолете, о последствиях, пытаясь вырвать оружие, подставиться под пулю, да сделать, блять, хоть что-нибудь, только бы Аказа не… Кёджиро стоял, будто парализованный. Его разум отказывался понимать. Еще пару минут назад он был так счастлив… А теперь снова чертов пистолет. Крики. Его друзья. Они не ставили жизнь ни во что. Ни чужую. Ни свою. Раздался тихий, довольный смешок. Масачика. Он сидел, развалившись на матрасе, и смотрел на них со своей самой благодушной улыбкой. Он смотрел так, будто любой исход — его собственная смерть от Аказы или гибель самого Аказы — был бы в равной степени прекрасен. Маса был придирчивым зрителем, для которого единственный благополучный финал — это чья-то смерть в конце киноленты. И, судя по всему, предпочтительнее всё-таки его собственная. И тут, сквозь панику, сквозь желание закрыть глаза и убежать, до Кёджиро дошла простая и чудовищная истина: он же теперь один из них. И он стоял тут, в этом ржавом аду, а его ноги не несли его прочь. Это был его дом. Его семья. Сумасшедшая, саморазрушительная, отравленная. Но его. И он не мог просто уйти. Он был частью этой химической реакции, этого взрыва, имя которому — они. А вокруг продолжался хаос: хохот Аказы, хриплые вопли Санеми, пытающегося обезоружить его, и спокойный взгляд Масачики, который уже видел этот финал много раз — в своих фантазиях, в наркотических приходах, а теперь и наяву. Кёджиро устал просто наблюдать за этим безумием. Он метнулся к Аказе, и его пальцы впились в ледяной металл, выкручивая пистолет из сведённой судорогой руки. — ХВАТИТ! — закричал он. Рыцарь в сияющих, блять, доспехах. На миг их взгляды встретились. В безумных синих глазах Аказы Кё увидел не узнавание, а лишь ярость на помеху. Но эффект неожиданности сделал своё дело. Пистолет вырвался и, звеня, улетел в тёмный угол цеха, загремев по бетону. Наступила тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием. Аказа, отшатнувшись, смотрел на свою пустую ладонь, будто не понимая, как это произошло. Санеми застыл, его взгляд метался между Кё и Аказой. А Кёджиро стоял, дрожа от адреналина, его кулаки были сжаты, а в груди бушевал огонь — не солнечный и тёплый, а яростный и готовый спалить всё дотла. Аказа медленно выпрямился. Безумный огонь в его глазах потух, оставив после себя пустоту — холодную, бездонную и усталую. Он посмотрел на Санеми, потом на улыбающегося Масачику, и, наконец, на Кёджиро. — Солнечный зайчик, — произнёс он без интонации. — Ты только что продлил агонию. Он развернулся и пошёл к выходу. Шина обессилено рухнул на колени. Масачика закрыл глаза, его улыбка постепенно таяла, а на лицо возвращалось привычное равнодушие. Он был разочарован финалом этой трагедии. А Кёджиро стоял посреди этого рухнувшего мира. Он вырвал оружие. Он остановил кровь. Но тишина, что воцарилась после, была громче любого выстрела. Он посмотрел на свои пустые, дрожащие руки. Он был их солнцем. И сегодня он не согрел. Он обжёг. И теперь ему предстояло жить в этом пепелище, которое он сам и отстоял. Кё так и не узнал, как именно Аказа и Санеми помирились. Просто в один день они снова начали общаться. Шина больше не был под кайфом — во всяком случае, Кёджиро этого не видел. Зато на их вечерних сборах теперь почти всегда присутствовал алкоголь. Дешёвое пиво, крепкий шнапс, мятный ликер, что угодно. Кё смотрел, как Санеми пьет много, но почти не пьянеет и не становится похожим на отца. Кё смотрел, как Аказа пил мало, буквально пару раз за вечер прислоняясь к бутылке. Он видел, как улыбка Шины становилась шире, а щеки Аказы розовели, и как общая атмосфера менялась, переставая быть тягучей и тревожной. То есть, можно пить так? И не подсаживаться? Не становиться озлобленным и жалким чудовищем? Кёджиро смотрел на них, и ему нестерпимо хотелось присоединиться, но он боялся. Боялся стать им. Своим отцом.

Ram on — Paul McCartney

Как-то раз Кё прибежал на заброшку вместо отмененной вечерней смены. У входа валялся брошенный черный скейт Санеми. Кёджиро, бережно стряхнув с него пыль, подхватил борд с собой. В другой руке он сжимал пакет с ещё тёплыми берлинерами, которые купил, чтобы порадовать друзей. Кё уже собирался крикнуть своё привычное «йоу, пацаны!», как замер на пороге их «гостиной» — бывшей диспетчерской, услышав странные вздохи. Опять дерутся, что ли?.. Ренгоку застыл, прижавшись к холодной металлической балке. Его сердце, еще секунду назад бившееся в такт быстрым шагам, казалось, остановилось. В голове горели красные субтитры: не иди дальше, не смотри, ты не готов это увидеть. Но ноги сами понесли его вперед. Они не услышали его. Они не видели ничего, кроме друг друга. В полосе пыльного закатного солнца, падающего сквозь разбитое окно, они были похожи на сросшуюся скульптуру. Аказа, одетый в свои вечные черные балахоны, сидел на бедрах Санеми, прижимая его к холодному ржавому полу. Шина был без футболки, в одних лишь низко сидящих шортах, и его обнаженная грудь учащенно вздымалась, а над ним, в лучах закатного солнца, медленно кружилась пыль. Между ними туго натянулась цепь — та самая, которой так любил играться Аказа. Но сейчас она висела не на его карго, а обвивалась вокруг горла Санеми.

Ram on

Give your heart to somebody soon, right away

Right away

Тишину разрывало лишь сдавленное дыхание Шины и мерный скрежет звеньев цепи, волочащейся по полу, когда Аказа натягивал её, затягивая туже и туже. Санеми запрокинул голову, открывая беззащитную шею с дергающимся кадыком, а его лицо медленно краснело. — Ну, — прошептал Аказа, наклоняясь ближе к Шиназугаве, так, что почти касался губами его обнаженных ключиц. — Сдаешься? — и вцепился зубами в бледную кожу. Санеми зашипел, а глаза Кё испуганно расширились, когда он увидел струйку крови, стекающую по плечам Шиназугавы. Санеми оскалился и рывком перевернул их. И теперь уже он восседал на бедрах Аказы, впиваясь острыми коленями в бока. — Никогда, блять. Кёджиро все еще не мог ни пошевелиться, ни уйти, ни подать знак, что он тут. Он так и стоял в тени, подглядывая за своими друзьями, на подкорках сознания понимая, что это сцена не предназначена для посторонних, то есть, для него. Это не была очередная показательная драка, это было что-то личное. Но он стоял, боясь вдохнуть, молясь, чтобы остаться незамеченным. «Твой парень вернулся…». Так вот что имел в виду Масачика. А он, Кё, все это время был наивным дураком, думающим, что они трое — названные братья… Аказа довольно выдохнул и натянул цепь правой рукой, притягивая Санеми ближе и ближе к себе, а левой впился в его поясницу. Кровь Шины медленно стекала по груди и капала на лицо Аказы. — Упс, я, кажется, перестарался. Он приподнялся на локтях и слизал, блять, слизал кровь с кожи Санеми, а потом улыбнулся. Улыбкой акулы с окровавленной пастью. Шиназугава захохотал и вцепился в него губами. Всё. Больше Кё не мог на это смотреть. Его ноги, ватные, наконец зашевелились, и он медленно попятился к выходу, по пути подхватывая скейтборд Шины. Очутившись на улице, он бросил доску в лужу и со всей силы пнул ее. Еще. И еще. Сука. Сука-сука-сука. И побежал. Он бежал, пока в легких не начало жечь, пока сердце не стало колотиться так, будто прямо сейчас вырвется из груди и останется там, в пыльном цеху. Он обмяк лишь на ржавых качелях, в паре кварталах от цеха, и схватился за голову.

Наружу изнутри — The hatters

Ему захотелось биться кулаками о влажный асфальт, кричать, рвать на себе свою дурацкую футболку с человеком-пауком. Но он лишь сильнее вжимался в качели, пытаясь стать еще меньше, еще незаметнее, изо всех сил пытаясь раствориться.

Эта песня о любви

Тебя не удивит

Ведь в ней нет ни слова, чтоб сказать, какой ты

Я могу кричать

Глотку рвать

Но так ничего не смогу тебе передать

Он завидовал Санеми. Он завидовал тому, что тот может быть рядом с ним, что может так к нему прикасаться, что может, блять, целовать его. Он ревновал. Конечно, блять, не Санеми. Он ревновал Аказу к Санеми. К тому дикому, тёмному, всепоглощающему пламени, которое Шина разжигал в нём. К той власти, которую Санеми имел над этим ледяным божеством. К тому, что он видел Аказу таким. А Кёджиро видел только холод, только ссадину над бровью, только редкую улыбку на крыше. Он был солнечным зайчиком, которого иногда терпели за его навязчивое тепло. Почему этот сломанный, неистовый, вечно падающий в пропасть имел право на Аказу, а он, Кё, всегда готовый подставить плечо, улыбнуться, принести чёртовы берлинеры, оставался в тени?.. Почему Аказа выбирает чертова Санеми? А не его, Кё… Он ведь был рядом. Он был тёплым, преданным, весёлым. Он только тянулся к этому холодному солнцу, обжигаясь, но не отступая. Кё всё это время был третьим лишним и даже не осознавал этого. К горлу подкатила тошнота. Он ненавидел Санеми в этот миг. Ненавидел его разбитые костяшки, его шрамы, его идеальную задницу, его право быть сломанным так, что это притягивало Аказу, как магнит. Он хотел быть на его месте. Хотел, чтобы эти холодные руки держали его, чтобы этот безжалостный взгляд был направлен на него с такой же неотвратимой концентрацией. Чтобы он был тем, кого выбирают.

Потерян покой

Что ты делаешь со мной?

Это бесит, раздражает, вымораживает, все силы забирает

Что-то не могу спать

Да надо что-то бы уже тебе сказать

Да только вот что-то, ай, слов не подобрать

Короче, сюда подойди

В мои очи загляни

Неужели ты не видишь — я весь горю изнутри

Так почему он?.. Санеми же... зависимый. А Аказа всегда говорил, что зависимость — это слабость. Так почему он выбирает его? Жалкого, импульсивного, хнычущего по ночам… Стоп. А кто учил тебя кататься? Кто ставил тебе удар? Кто всегда отдает свою последнюю сигарету, потому что Кёджиро, как обычно, забывает свою пачку дома? Кто помогает тебе таскать коробки на ночных сменах? Приносит Сенджуро пакеты с едой, заодно не забывая воспитывать папашу, чтобы тот даже не думал поднимать кулак на своих сыновей? Кто всегда подставляется под удары во время драк с местными гопарями, лишь бы он, Кё, не получил серьезную травму, ведь у него панический страх больниц, и после смерти мамы его не затащить туда… Санеми. Не Аказа. А чёртов Санеми. Чёртов Санеми, никогда не осуждающий своих друзей, всегда помогающий Масе, когда у того страшные отхода, беспокоящийся о доверчивом Гемее, а во сне плачущий по своей потерянной семье... А помнишь, Кё, как ты впервые увидел, как он дерётся по-настоящему? Не с пацанами из школы, не с Аказой по «приколу», а со взрослыми уголовниками, вооруженными ножами? Санеми было всего лишь пятнадцать лет. — Раз на раз, баш на баш! — рыкнул он самому здоровому, вытирая кровь с подбородка. — Чё, зассал?! Не пацан?! Ты стоял тогда тени арки, прижимая к себе испуганного Сена, и не шевелился. А потом оправдывался перед самим собой, мол, ты не мог придти другу на помощь, чтобы не подвергать братика опасности… Ложь. Ты просто зассал. А вот Санеми не боялся ничего. Только своих ночных кошмаров. И что Аказа однажды не вернется. Трусливый рыцарь в сияющих, блять, доспехах тащил потом поверженного, но все равно не проигравшего Шиназугаву в их цех. Тот вечер добавил Санеми еще парочку шрамов, но он не сожалел ни об одном из них. Даже о том широком и уродливом, что рассек ему лоб, кровь из которого ручьем заливала ему всё лицо, что было невозможно понять, он улыбается или кривится от боли. Да, Санеми местами жестокий, но зато он настоящий. Настоящий друг. А Кё так подумал о нем?.. Разве друзьям завидуют так? Стыд впился в него своими холодными пальцами. Его замутило. От ненависти к самому себе. Может ли теперь Кёджиро называть себя его другом?.. Ренгоку просидел так до темноты, пока не зажглись тусклые фонари. Когда он вернулся в цех, на его губах играла самая широкая и жизнерадостная улыбка из всех. Она резала его сердце, но это ничего. Это — пустяки. — Опаздываешь, солнечный зайчик, — Аказа машет рукой, развалившись в центре спота. Рядом с ним сидит Шина, склонившись с отверткой над своим скейтбордом. На нем черная зипка с накинутым на голову капюшоном, хотя в помещении душно. Он скрывает следы на шее… от меня? — Прикинь, какой-то пидарас кинул мою доску в лужу и хорошенько ее отпинал, — проворчал Санеми, пожимая руку Кё. У Ренгоку перехватило дыхание. От очередной волны стыда. — Найду — убью нахуй. — Берлинеры? — бодро выдохнул Кё, протягивая ему пакет. Шиназугава довольно улыбнулся. — А я захватил тебе это, — он достал пачку ментолового лаки страйка. У Кёджиро болезненно сжалось сердце. — Ты же снова свои дома проебал. — Классный у вас обмен. Сигареты на сладости, — фыркает Аказа, но тоже тянется к пакету. — Такое ощущение, что мы продолжаем дурно влиять на Кё, пока он пытается поделиться с нами своим светом. — Сладость или гадость, ёпта! Если чё-то не нравится, то не тяни свои культяпки к нашим булкам, понял?! Ренгоку улыбается и садится вместе с ними. Рядом с Санеми. И его взгляд замирает на бутылках ментолового ликера. В голове сцена, которую он застал в цеху час назад. Он хотел забыться, исчезнуть, смыть с себя ту постыдную зависть. Может, алкоголь сможет ему помочь с этим? — Можно мне?.. Аказа и Санеми удивленно переглядываются, но кивают. Пальцы Кёджиро сомкнулись на холодном стекле. Запах алкоголя ударил в нос, смешиваясь с пылью, пóтом и табаком. Он видел, как они смотрят на него: Аказа — с ленивым интересом, Шина — с прищуром, в котором мелькало что-то похожее на понимание. Страх сковал горло. Отец. Вонь перегара. Кулак, заносящийся для удара. Я не стану им, — мысленно крикнул Кёджиро тому испуганному мальчику в синяках. — Я сильнее. И я — не один! Он поднёс горлышко к губам, и мир сузился в этом стеклянном круге. В нем отражалось искаженное лицо — не отца, но уже и не того мальчика с апельсинами. Первый глоток был обжигающе горьким, противным, и он едва не поперхнулся. Второй — уже меньше. К третьему горечь стала отступать, уступая место странному и расплывающемуся теплу где-то под рёбрами. Мир не рухнул. Отец не материализовался в углу. — Ну как? — хрипло спросил Санеми. Кёджиро вытер губы тыльной стороной ладони, чувствуя, как улыбка на его лице наконец-то перестала быть лишь спазмом мышц. — Прикольно, — Кё отпил ещё. Тепло разливалось дальше, приглушая острые углы стыда и ревности, делая их туманными и далёкими. Он не стал отцом. Он стал одним из них. Серая стена школы, запах мокрого асфальта после недавнего дождя, толпы школьников, выбегающих на свободу. Кёджиро, вынырнув из шумного коридора, заметил у ворот Сенджуро и уже готов был крикнуть ему, но замер. Братик был не один. Он, ссутулившись, что-то говорил, тыкая пальцем в свои рыжие пряди. Аказе. Кёджиро замедлился, не решаясь нарушить эту странную идиллию. Сердце почему-то ёкнуло — смесь удивления, неловкости и какой-то тёплой, непонятной надежды. — …а они говорят, что я как девчонка с этими рыжими волосами, — донеслись до него слова Сена, чей голос дрожал от обиды. — Или что я… ну, ты понял. Аказа слушал, не двигаясь, а его профиль был черным пятном на фоне розовеющего неба. Он не перебивал, не утешал, не строил грозное лицо, а просто слушал с невозмутимым выражением на лице, держа руки в карманах. Кёджиро подошел ближе и положил руку на плечо брата. — Эй, а давай сделаем наоборот? — сказал он нарочито бодрым голосом. — Сделаем наши волосы ещё ярче, чтоб у них глаза слепило! Кончики, например, в огненно-красный! Пусть все эти дураки обзавидуются! Сенджуро удивлённо посмотрел на него, а Аказа медленно перевёл взгляд с младшего брата на старшего. В его голубых глазах мелькнуло что-то непонятное, и он молча кивнул, скорее самому себе, чем Кё или Сену, а потом просто развернулся и ушёл, не сказав ни слова. — Он странный, — доверительно прошептал брат ему на ухо. Кё лишь потрепал его по рыжим волосам, пряча в них улыбку. Это уж точно… Аказа — странный. В эти же выходные Кёджиро купил краску, и они с Сеном, пачкая их маленькую кухню и смеясь, истратили все тюбики, пытаясь превратить свои волосы в самый настоящий пожар. «Маме бы понравилось!» — восторженно лепетал брат, рассматривая свое отражение в зеркале. В понедельник братья гордо явились в школу с огненно-красными кончиками на рыжих шевелюрах. Сенджуро улыбался неуверенно, но уже без страха. А Кёджиро сиял, чувствуя, что смог поддержать брата. И когда после уроков из-за угла появился Аказа, медленно подходя к воротам школы в своем черном анораке, даже Кёджиро на секунду потерял дар речи. Сначала Кё подумал, что это игра света. Но когда тот подошёл ближе, сомнений не осталось. Его волосы… короткие, всегда иссиня-чёрные волосы, такие же, как и весь его гардероб, теперь были цвета ядовитой малины, дикого фламинго и кричащей неоновой вывески одновременно. Цвет был настолько ярким, настолько вызывающе-неестественным, что рядом с ним его с Сенджуро волосы были образцом сдержанности. Аказа остановился перед ним, и его прозрачно-ледяные глаза, теперь ярко контрастирующие с безумием на голове, равнодушно обвели школьный двор, где уже начали собираться зрители. А Аказе определенно шёл розовый… Нихуя себе. — Нихуя себе, — не выдержав, выдохнул Кёджиро. — Это… круто! Подошёл Сен. Он не сказал ни слова, просто уставился, широко раскрыв глаза. — Я выбрал самый пидорский цвет из всех возможных, — произнёс Аказа громко и чётко, чтобы слышали все в радиусе десяти метров. — Теперь, чтобы оскорбить его, — кивок на Сенджуро. — Вам придётся сначала пройти через меня. А кто из вас, шпана, на такое решится? — он оскалился своей акульей ухмылкой и выдохнул сигаретный дым самому любопытному старшекласснику прямо в лицо. Он положил руку на плечо Сена, и они пошли домой — черная башня с пидорски-розовой макушкой и маленький, расправивший плечи рыцарь с огненным мечом. Кёджиро шёл следом, и его улыбка в тот день была самой искренней. Тот летний вечер был тёплым и ленивым, как мёд. Им было по шестнадцать, они были так юны и свободны, что у Кё иногда перехватывало дыхание от одной этой мысли. Совсем скоро школа закончится, и они поступят в университеты, у него появится нормальная работа, а не эти мучительные подработки, и они с Сеном покинут это гетто… Покинут квартирку их папаши. Их четверка оккупировала уличную скейт-площадку, разрисованную разноцветными граффити. Их окружали колонка, пивные банки, окурки и запах травы, который Кёджиро уже научился не замечать, а просто принимать как часть фона, как запах ржавчины или дождя. Его голова была приятно тяжёлой от пива. Аказа молчал, разбирая зажигалку, Санеми снова вытворял трюки, на которые было страшно смотреть на трезвую голову (но Кё был под пивом, поэтому мог без содрогания любоваться тем, как ловко Шиназугава управляет доской в воздухе), а Масачика лежал на спине, уставившись в темное небо, и его глаза в полумраке казались огромными, бездонными озёрами. В них, в этих расширенных зрачках, отражались первые звёзды. — Знаешь, твои глаза и так огромные, но когда у тебя ещё и зрачки расширены… ты еще больше похож на кота! — Кё отпил из банки и ткнул пальцем в худую щёку Кумено. Пиво теперь казалось почти сладким. Наверное, пятое по счёту. Или шестое. Уже не важно. — Мяу, — рассмеялся Масачика, не меняя позы. — Только если, блять, на Чеширского, — фыркнул Санеми, наконец возвращаясь с воздуха на ровную землю. Штанина была разорвана, и ткань джинс медленно темнела в области колена, но его, как обычно, это мало волновало. — Он как раз такой же ёбанутый. — Может, мне стоит покраситься в фиолетовый? — задумчиво пробормотал Масачика, круча в руках самокрутку. — Чтобы поддержать ваш флешмоб, — он хитро перевел взгляд с волос Кёджиро на ярко-розовый крю-кат Аказы. — И, заодно, чтобы окончательно сойти с ума… Хм, или в зелёный. Как травка. Кёджиро собирался ответить ещё какой-то глупостью, чтобы продлить этот момент лёгкого и бессмысленного кайфа, где боль притуплена, а друзья рядом — пусть и один из них уплывает в химические звёзды, второй, как обычно, ворчит, как старый пёс, а третий — молча восседает наверху. Но мир, который они здесь построили — из ржавчины, забвения и взаимного понимания без слов — вдруг взорвался еще большей яркостью. Fendi 2 — Rakhim, Khim, ayv1o (ОЧЕНЬ советую включить для вайба) Сначала пришёл звук. Биты какого-то англоязычного репа, заглушающего их колонку, и лишь потом звук двигателя. Не скрип старого велосипеда и не рёв мотоциклов местных гопников. Это был низкий, бархатистый, дорогой рокот автомобиля, который явно не принадлежал их району. Яркие фары выхватили из темноты их силуэты. Все трое (кроме Масы, само собой) напряглись. Санеми мгновенно встал в боевую позу. Аказа, обычно недвижимый в тени, слегка повернул голову. Масачика лишь лениво приподнялся на локтях, и его кошачьи глаза почти заинтересованно сузились. Из серебристого порше, чей силуэт казался инопланетным кораблём на фоне их ГДР-овских панелек, вышел он. Длинный, как жердь, в ослепительно белых брендовых кроссовках, которые даже в сумерках слепили, и в куртке, расшитой какими-то блёстками. Он не шёл — он являлся, широко и уверенно шагая по разбитому асфальту, будто это был подиум, а не заброшенный уголок в самой заднице города. Его окружал шлейф парфюма — сложного, чуждого, пахнущего деньгами и другим, чистым Берлином.

I got Gucci

Fendi & Prada

I'm a supermodel

I'm dressing Propper

Dollars

I'm counting

Fendi Fendi Fendi

Он остановился прямо под ними, и его лицо, красивое и самоуверенное, озарила ухмылка. Он щурился от дыма, но не отворачивался. — Боже, какой authentic вайб! Вы прям как банда из какого-то культового фильма! Может, La Haine? Просто блестяще! Санеми оскалился, готовясь послать этого павлина нахуй. Масачика с интересом разглядывал его кроссовки, а Аказа просто наблюдал, но в его взгляде читалось холодное презрение к такому вопиющему нарушению границ. Незнакомец не обращал внимания на их реакцию. Его взгляд упал на Кёджиро, который замер с банкой в руке, чувствуя себя нелепо пьяным и вдруг ужасно бедным. — Эй, ты! Рыжий! — крикнул он, указывая на него пальцем с идеальным маникюром. — У тебя лицо, как у героя какого-нибудь трогательного инди-фильма про потерянную молодость. Это круто, чувак! Я серьёзно! Кёджиро моргнул. Его язык заплетался от пива и неловкости. — Я… что? — Кто из вас Аказа? — цепкий взгляд незнакомца остановился на розовой макушке. — Меня зовут Тенген Узуй, я парень твоей сестры! Приехал познакомиться с другим ее братом, потому что от Гютаро воня… то есть, от него раздаются какие-то не положительные вибрации, а от Доумы мне настоятельно рекомендовали держаться подальше… — А от меня? От меня Даки не сказала держаться подальше? — Аказа спрыгнул с рампы и пошел на встречу Тенгену, не вынимая рук из карманов худи. — Говорила, — у Тенгена будто напрочь отсутствовал инстинкт самосохранения, и он продолжал лучезарно улыбаться, сверкая своими скайсами. — Но я решил проявить блестящую инициативу и наладить, так сказать, родственные связи… — В твоем случае инициатива наказуема, — хмыкнул Аказа, рассматривая Тенгена так, будто все еще не мог поверить, что это чудо реально приперлось в их район и ведет себя так, будто всё в порядке вещей. Хотя нихуя не в порядке. — И что моя драгоценная сестренка нашла в тебе? Казалось, Узуй наконец понял, что общение не клеится. — Хм, даже не знаю… Может, только я могу удовлетворить её большие аппетиты? — он хлопнул по бамперу своей дорогой тачки. — И я сейчас имею в виду все аппетиты. — Блять, это отвратительно, — сморщился Аказа, а Санеми заржал. — Да ладно, чё ты, он же реально ей подходит! Ты только посмотри на него, — Шина кивнул на Тенгена, будто все до этого не занимались тем, что не отрывали от него взгляда (чему, судя по всему, сам Узуй был безмерно рад). — Такой же напыщенный павлин, как и сама Даки. — Скучно, — отмахнулся Аказа и ушел обратно в тень. — Ты! — Тенген вдруг снова уставился на Кёджиро, который поперхнулся пивом от такого неожиданного внимания. — У меня дома PlayStation и просто тонна пиццы, которую я никак не осилю один. Ты выглядишь так, будто знаешь, что такое настоящее веселье, и при этом не пытаешься убить меня взглядом или избить, — он мельком посмотрел на Аказу и Санеми. — Или ограбить, — а теперь на Масу, который сразу же заулыбался ангельской улыбкой. — Не хочешь присоединиться? — Узуй снова перевел взгляд на Кё. — Поиграем. Поедим. А потом отвезу тебя обратно к твоей банде. Если, конечно, захочешь. Это было настолько абсурдно, так выбивалось из всего, что составляло жизнь Кёджиро последние годы, что у него в голове наступила тишина. PlayStation. Пицца. Слова, будто из другого мира. Из его старого мира. — Он вообще с кем разговаривает? — прорычал Санеми. — С нашим рыжим солнышком, — беззвучно рассмеялся Масачика. — Хочет приручить. Осторожно, Кё, солнечных зайчиков любят ловить и сажать в золотые клетки. Особенно такие яркие коллекционеры. Аказа молчал. Но его молчание было красноречивее любых слов. А у Кёджиро в руке была липкая банка с дешёвым пивом. Перед ним сидели его друзья — его семья, его боль, его привычный ад. А там стояло инородное пятно в белых кроссовках и предлагало… игру в приставку. Простое, детское, чистое веселье. Без боли. Без звёзд в глазах от химии и без горечи пива, которым он пытался заткнуть дыру в душе. Он оторвал взгляд от Тенгена, посмотрел на Санеми, на Масачику, на тень Аказы. Он видел их такими, какие они есть — сломанными, прекрасными, своими. И увидел себя рядом с ними — пьяного, потерянного, всё больше похожего на того, кем он клялся никогда не стать. Воздух, пахнувший пивом, потом и травкой, такой родной и привычный, вдруг стал удушающим. Как в отцовской квартире. А в салоне того порше пахло свободой. Не той дикой, которой он уже успел насытиться в их цеху, а другой — легкой, безответственной и пахнувшей дорогими кожаными сиденьями. — Я… — его голос сорвался. «Нет», — должен был сказать он. «Это моя семья. Я остаюсь с ними». Но из его рта вырвалось предательское: — А… какая пицца? Тенген звонко рассмеялся и протянул ему руку. — Любая, какая захочешь! А еще можем роллы захватить, например, в Kin Dee! Ренгоку поставил пустую банку пива на ржавый парапет, и этот звук прозвучал на удивление громко. Прощальный выстрел?.. И Кёджиро, не глядя на друзей, пошел навстречу к Тенгену. К его протянутой руке, к приставке, к пицце, к роллам из дорогого ресторана, к призраку нормальной жизни. Санеми уже шагнул вслед за Кё, чтобы растолковать ему, что так дела не делаются, но Аказа остановил его: «пусть идёт». Кёджиро не обернулся, но кожей спины ощущал на себе их взгляды. Взгляд взбешённого Санеми. Взгляд Масы — скользкий и насмешливый. И взгляд Аказы… Он был таким холодным, что казалось, что на спине проступает иней. И в каждой из пары глаз — разное понимание того, что только что произошло. Предательство? Спасение? Или просто ещё один способ сбежать, который, в конце концов, ничем не лучше банки пива или таблетки? Просто пахнет подороже. Когда машина отъехала, Шиназугава с силой швырнул свой скейт, Аказа молча закурил, а Маса громко расхохотался. — Ну, вот и всё. Наш солнечный зайчик сбежал. Тенген болтал, не затыкаясь, и Кё, к собственному удивлению, чувствовал себя почти расслабленно. Узуй рассказывал ему о скорости, которая может выжимать его машина, об их отношениях с Даки, о своей детской мечте — стать известным художником. Он обещал показать ему свои картины, делился, что уже почти год живет отдельно от родителей и совсем не скучает по семейному особняку, расспрашивал Кё о всяких мелочах и не переставал улыбаться. — Если хочешь, можешь включить свою музыку, тут классная аудио-система! В салоне, пахнущем парфюмом Тенгена и пивом Ренгоку, перед глазами Кёджиро неожиданно пронесся образ Масачики — отрешенного, уставившегося на огни телебашни и бормочущего себе под нос что-то невнятное и прекрасное: «…услышь меня и вытащи из омута… веди в мой вымышленный город, вымощенный золотом… во сне я вижу дали иноземные…». Сейчас, глядя на идеальные улицы Митте, Кё понял, что это была молитва, такая же странная, как и сам Кумено. И Тенген, сам того не зная, стал тем, кто это молитву услышал. Только для Кёджиро. А для Масы… для Масы этот город так навсегда и останется вымышленным. Впоследствии Ренгоку всегда оправдывал тот вечер обычным опьянением. «Я просто перебрал пива, поэтому оставил их там, а сам уехал… чтобы поиграть, блять, в приставку». Он повторял это самому себе, зная, что врёт. Потому что дело было далеко не в пиве. Дело было в том ослепительном свете, что ударил ему в лицо из-под фар серебристого порше. Дело было в запахе другой жизни, где проблемы решаются словами или деньгами, а не кулаками, где можно просто играть в приставку и есть пиццу, не думая о том, чем завтра накормить брата и как угомонить отца. И в том, что он, не раздумывая, шагнул навстречу этому миру. Это был самый настоящий побег. Ради краткого, трусливого, сладкого глотка воздуха из того Берлина, который он когда-то потерял и в возвращение которого уже давно не верил. Друзья, к его удивлению, быстро его простили, не увидев в этом поступке ничего ужасного — разве что очередную глупую выходку солнечного зайчика. Санеми, само собой, злился дольше всех, пару недель отворачивался и язвил что-то про «предателей, променявших их на пиццу с консолью», но вскоре и он смирился. Не потому что перестал считать это предательством, а потому что Аказа снова исчез (и на этот раз на несколько месяцев) по делам семьи, и привычная пустота стала невыносимой. Тенген, ловко уловив момент, предложил скучающему Шине «развеяться» на одной из своих вечеринок, ну, а Масе, само собой, там делать было нечего. Первое время Санеми и Тенген лишь огрызались друг на друга, как цепные псы с разных сторон забора: драчливый скейтер из гетто и позёр в дизайнерских тряпках с центра Берлина. Но их ссоры очень скоро стали чем-то привычным, и даже они сами, кажется, с этим смирились, точнее, смирились с существованием друг друга. И уже не могли представить свою жизнь без этой грызни. А Кёджиро, совершенно неожиданно для себя, нашёл в Тенгене Узуе не просто случайного знакомого, а нового друга. Тенген, при всей своей показной ослепительности и жизни в мире, который был на несколько (сотен?..) социальных ступеней выше даже самого лучшего прошлого Ренгоку, на поверку оказался так же одинок. Да, его золотая клетка была просторнее квартирки Кё, но от этого не становилась менее пустой и холодной. И Кё, сам того не желая, стал для своего нового друга тем самым «аутентичным вайбом», живым, тёплым и неподдельным солнечным зайчиком, которого так не хватало в дорогом, но тоскливом мире Узуя. Они, каждый из своих миров, протянули друг другу руки через пропасть. И как-то так вышло, что не отпустили. За год до основных событий. Дождь, начавшийся ещё тогда, в лофте, превратился в ледяную стену. Она омывала Берлин, но не могла смыть с него эту липкую и противную плёнку, состоящую из стыда, перегара и осознания собственного ничтожества. Кёджиро шёл, вернее, его спотыкающиеся ноги волокли куда-то тело, которое больше не слушалось. Вода затекала за воротник куртки, капюшон худи промок насквозь, а пальцы немели от холода и сырости. В ушах стоял не грохот техно из колонок Тенгена, а оглушительная тишина после хлопка входной двери. Предатель. Сбежал. Опять сбежал. Бросил их там, совсем одних, объёбанных… Оставил их наедине с их демонами, которые грызли их изнутри. Просто, блять, сбежал. От своих друзей. Потому что не выдержал зрелища… Оставил Санеми тонуть на глазах Тенгена, который только этого и ждал… Я — Ренгоку Кёджиро, который всегда всех спасает. Бросил своих друзей… Я спас только себя, блять. Опять. Кё купил бутылку в первом же открытом Lidle. Онемевшие пальцы не слушались, соскальзывая с мокрого стекла и пластмассовой крышки. Он завис на размокшей от дождя этикетке, на которой улыбалась девушка в тирольском платье, и сорвал её. Не такой. Я не такой, как он. Горлышко с глухим стуком ударило его по зубам. Я просто… мне нужно перестать думать. Нужно заткнуть этот голос. Нужно, чтобы эта мерзость внутри хоть на минуту замолчала. Он пил прямо из горла, стоя под потоками воды, пытаясь выжечь изнутри тошнотворное чувство собственной слабости. Его ноги спотыкались о собственную тень, мир кренился, а фонари растягивались в длинные светлые полосы на фоне мрачного берлинского неба. Он прислонился к стене, закрыл глаза. Вот он. Его способ дышать. И где-то глубоко внутри плакал тот мальчик, который всё ещё верил, что когда-нибудь солнце снова будет пахнуть апельсинами. Холодные капли дождя стекали по лицу, смешиваясь с чем-то соленым. Аказа. Он взял и уехал. И ничего не сказал, не написал, не позвонил… Аказа, чёртов Аказа, съебался из их жизни, из его жизни, даже, блять, не попрощавшись… Бросил даже Санеми, бросил их всех. Бросил его. И Кёджиро тоже бросил Санеми. Ха, символично. Может, у него, Кё, больше общего с Аказой, чем он думал? Два предателя, оставляющих своих близких. Ренгоку завалился в какой-то бар, заказал у бармена что-то, рандомно тыкнув в липкое меню. А потом сидел, обхватив бутылку, чувствуя, как мозг постепенно отключается. В голове проносились обрывки воспоминаний: вот им по четырнадцать, они на скейтах убегают от копов, Санеми вырывается вперед и хохочет, а Аказа оборачивается к полицейским и показывает им средний палец… Вкус его первого (и последнего…) косяка, раскуренного с Шиной и Масой, и лютая паранойя после. «На, сделай пару тяг — стены полетят», — Масачика не солгал, стены и правда полетели. Он просто умолчал, что за ними была лишь пустота… Тенген, сокрушающийся из-за очередного проигрыша боссу в Bloodborne… Аказа, смотрящий на его синяки (подарок отца) и рычащий «блять, как я ненавижу ментов»… Всегда Аказа. И его холодные глаза, в которых он когда-то пытался найти спасение… Он не знал, сколько прошло времени, но когда он поднял опухшие глаза, дождь за окном закончился. Был рассвет. Дорога домой до дома запомнилась смутно, кажется, пол в вагоне метро колыхался, из-за чего он пару раз грохнулся с сидений. Мерцающие лампы мигали в такт болезненной пульсации в голове. Он вырубился, проснувшись только от толчка на конечной. Что ж, как раз его станция. Во всех смыслах. Еще какое-то время просидел на старых качелях, на которых когда-то они качались с Сеном, держа в руках почти пустую бутылку из бара. Оставшиеся капли после дождя медленно стекали с цепи, скатываясь на его ладони. Дети, идущие в школу, с интересом смотрели на сына бывшего мусора, разглядывающего свои пальцы, от которого разило перегаром не хуже, чем от его папаши. Замкнутый круг, блять. Ключ никак не хотел попадать в замочную скважину. Дверь милосердно открылась сама. Сенджуро. Братик собирался выходить, наверное, в школу, а наткнулся на него. — Кё?.. Ты чего это?.. Что случилось? Кёджиро отмахнулся и, не разуваясь, прошел внутрь. Квартира пахла тем же, чем и десять лет назад: безнадёгой, пылью и перегаром. И уже было не отличить, чьим именно. Из полумрака гостиной вышел Шинджуро. В его руке была бутылка. Такая же как у Кёджиро. — О, смотри-каааа, кто вернулся, — голос отца доносился приглушенно, будто из-под толщи воды. Перед глазами всё плыло. — Старший сынок. Кёджиро попытался пройти мимо. Просто дойти до кровати, рухнуть, перестать существовать. Но его ноги были ватными. — Мама бы… — начал тот, и Кё замер. Отец не имел права говорить о ней… — Мама бы сгорела со стыда. Если бы увидела, во что ты превратился. В пьяное, жалкое чмо, которое тусуется с такими же отбросами. С наркошами. С падалью, которую… Щёлк. Papaoutai — Stromae

Dites-moi d'où il vient,

Enfin je saurais où je vais,

Maman dit que lorsqu'on cherche bien,

On finit toujours par trouver.

Что-то в голове у Кёджиро сломалось. Всё, что он держал в себе годами: боль от угасания мамы, ярость на этого человека, который украл у них отца, страх стать таким же, ненависть за годы унижений, обида за эти слова о его настоящей семье, стыд за собственную слабость, за свою ревность, за свою ложь — всё это сжалось в одну точку. И в этот момент что-то внутри, то самое, что тлело с того вечера на пустыре, когда Аказа выстрелил мимо, вспыхнуло белым яростным пламенем. Нет, даже не тогда… а когда Санеми предложил решить проблему. Пистолетом. «Раз, и никаких проблем». Мир замер. Звуки пропали. Осталась только опухшая рожа отца, с красными остеклявшими глазами, крошки еды на его небритом подбородке и ненавистный звук его дыхания. Он даже не понял, что ударил. Кулак Кёджиро действовал сам, как на тренировках с Аказой. Первый удар пришёлся в челюсть. И хруст кости папаши под его костяшками был самым прекрасным звуком в его жизни. Даже лучше смеха Аказы. Сенджуро что-то закричал, но Кё уже не мог остановиться. — ЗАТКНИСЬ! — его собственный голос казался чужим. — НЕ СМЕЙ! НИКОГДА БОЛЬШЕ НЕ СМЕЙ ГОВОРИТЬ О НЕЙ!

Quoi qu'on y croit ou pas,

Y aura bien un jour où on y croira plus,

Un jour ou l'autre on sera tous papa,

Serons-nous détestables?

Слова отца вскрывали старые шрамы, задевали самое больное, то самое, ради чего Кёджиро годами строил из себя того, кем не был. Ради чего улыбался. Ради чего терпел. Чтобы не стать им. — СДОХНИ! СДОХНИ УЖЕ, БЛЯТЬ! Он бил так, как Шина в гневе крушил скейт о бетон. Вкладывая в каждый удар всю свою накопленную за эти годы ненависть — к отцу, к себе, к тому, что для Аказы он всегда будет на втором месте, ко всей ёбанной несправедливости этого мира… Он бил кулаками, локтями, коленом. Он слышал хрипы, чувствовал, как тело под ним обмякает, но не останавливался. Каждый удар был криком: «Я не ты! Я не ты! Я НЕ ТЫ!». «Ты мой сильный, мой смелый мальчик». Да, мама, я сильный. Я присмотрю за ним, за всеми! Я им помогу! Его кулаки обмякли. Отец лежал на стертом линолеуме, тихо постанывая. Дыхание Кё было сбившимся. Он отшатнулся, упираясь спиной в липкие обои. Его руки дрожали… Он поднял их. Его руки, сильные, с проступающими венами, с мозолями из-за работы и скейтборда, были в крови. Кожа на костяшках содрана, но он не чувствует боли. Ему кажется, что он вообще больше ничего не чувствует. Кровь на них казалась черной в тусклом свете прихожей. Он смотрел на свои руки и не узнавал их. Это были руки мясника. Руки его отца. Его собственные руки. «А с чего ты взял, что ты сильный?» — насмешливый голос Масачики раздается откуда-то изнутри головы. «Слабым здесь не место», — холодно вторит ему Аказа. «Блестяще, просто блестяще!» — саркастически добавляет Тенген. «Раз, и нет никаких проблем!»

Où est ton papa?

Dis-moi où est ton papa.

Sans même devoir lui parler,

Il sait ce qui ne va pas.

Ah sacré papa,

Dis-moi où es-tu caché?

В пыльном зеркале прихожей мелькнуло отражение отца. Щетина, глаза с лопнувшими капиллярами, красные щеки, безумный взгляд, лицо, осунувшееся и искаженное яростью. Нет… не отца. Это было его отражение. Кёджиро испуганно отвернулся. И тут он увидел Сенджуро. Его брат. Его свет. Его причина, по которой всё это начиналось. Мальчик, ради которого он когда-то учился улыбаться сквозь боль. Сен стоял, прижавшись к стене, сливаясь с белыми обоями. А в глазах — тот самый страх. Тот самый ужас, который он сам когда-то видел в отражении оконного стекла, прижимая к себе маленького Сена, чтобы тот не слышал криков. Только теперь Сенджуро боялся его. Я стал им. Я стал своим отцом. Его щиты — улыбка, болтовня, наигранный оптимизм — лежали в пыли, разбитые вдребезги. Под ними оказался не сильный рыцарь. Оказался он. Завистливый, лживый, слабый. Прямо как отец. Пьяный, разрушающий… Прямо как Санеми. Кёджиро, который всю жизнь строил из себя опору, сам оказался тем, кто ломает. Он стал теми, кем всегда боялся стать. Время замерло. Мир рухнул окончательно. Не осталось ничего. Ни улыбки-щита, ни гордого звания «старшего брата», ни иллюзии, что он — солнце. Он был просто пьяным куском окровавленного мяса, воющим от стыда посреди вонючей квартиры. Он упал на колени, не в силах смотреть ни на брата, ни на отца. Его трясло. Приветствую тебя на дне, солнышко. Здесь так тихо, не правда ли? Тихо настолько, что ты наконец слышишь свои настоящие мысли и видишь настоящего себя. Кстати, а какая была твоя первая мысль? Скажи честно, те слова Шины о пистолете? Ха, видишь! Мы смогли так глубоко проникнуть в твое сознание, что даже сейчас, на дне, ты слышишь мой голос. Мы говорили тебе, что этот выход самый честный. Но ты выбрал путь длиннее. Думал, что он наименьшего сопротивления. Ты красиво падаешь, Кёджиро. Любоваться тобой таким — одно удовольствие. Добро пожаловать! Ренгоку передернуло. Почему Масачика снова в его голове?.. Он не слышал, как Сенджуро поднял с пола его выпавший телефон. Не слышал тихого голоса брата, говорившего в трубку: «Пожалуйста… приезжайте. Кё…». Он просто сидел, уткнувшись лбом в линолеум, и ждал, когда земля разверзнется и поглотит его. Потом были шаги. Дверь, распахнутая настежь. Первым вошёл Санеми. От него пахло дождём, сигаретами и тем самым сладковато-химическим запахом тревоги, от которого Кё сбежал. Шиназугава окинул взглядом сцену: отец на полу, Кёджиро, сжавшийся в комок, бледный Сен у стены. Он ничего не сказал. Просто сполз на пол рядом с Кё. Он не обнимал. Не говорил утешительных слов. Просто сел, плечом к плечу, достал пачку, вытряхнул две сигареты, одну закурил сам, другую — молча протянул Кёджиро. Их пальцы соприкоснулись. Руки Кё дрожали так, что он не мог удержать зажигалку. Санеми чиркнул своей. У него тоже не вышло. Он начал судорожно пробовать еще, а потом раздраженно откинул зажигалку и закурил от своей сигареты. Их лица были так близко, что даже в этом утреннем полумраке они видели пустые глаза друг друга. Чуть позже на пороге замер Тенген. Казалось, что он накинул на себя первое, что попалось под руку, в спешке выбегая из своего лофта, его волосы были растрепанны, а подводка растеклась под глазами кровавыми слезами. На его обычно самоуверенном лице на секунду мелькнуло что-то похожее на растерянность и стыд. На страх. Но он взял себя в руки. — Сен, — тихо, но твёрдо сказал он. — Пойдём. На кухню. Я… я приготовлю тебе какао. Или чай. Что угодно. И надо проветрить тут… Он осторожно, почти несмело, положил руку Сенджуро на плечо и повёл его прочь, в другую комнату. Кё мельком подумал, как нелепо выглядит Тенген в своей дорогой одежде и таким же дорогим лицом на их нищенской кухне. Последним пришел Обанай. От него снова пахло больницей. Он бегло окинул взглядом остальных и сразу подошел к отцу, заслоняя его от остальных своей спиной. Через какое-то время раздалось глухое: — Сотрясение, — отчеканил он. — В больницу ехать необязательно. Я обработал раны, теперь только постельный режим и… — Обанай продолжал что-то мягко объяснять Сену, на плече которого до сих лежала рука Тенгена. Наступила тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием отца, ставшим ровнее после укола Игуро. Кёджиро сидел, зажав сигарету в онемевших пальцах, и смотрел в пол. Стыд жёг его изнутри сильнее любого алкоголя. Он ждал упрёков. Презрения. Гнева. Криков. Потому что заслуживал всё это.

Ne naprasno — Soft blade

Но ничего не было. Был только Санеми, курящий рядом и молча смотрящий в стену. Был Игуро, отдающий Сенджуро бинты и какие-то лекарства. Был Тенген, отводящий Кёджиро в ванную. Руки Узуя дрожали, в глазах была паника, он избегал смотреть в сторону Санеми, но все равно продолжал аккуратно смывать кровь с содранных костяшек теплой водой. — Кё, блять… Справимся. Постарайся не раскисать только. А Сен… он все понимает. Он тебя не винит. И не боится. В дверь ванной постучали. Зашел Обанай и устало сел на бортик ванной. Они сидели в этом микроскопическом затхлом помещении с белой, с желтыми разводами плиткой, и вдыхали запах крови, хлорки и сигареты Игуро. Мигающая лампа над зеркалом гудела, выхватывая из зеленоватого полумрака его окровавленные руки, тлеющую сигарету, освещающую мрачное лицо Обаная, и дрожащие пальцы Тенгена, судорожно оттирающего остатки крови теперь уже со своих собственных рук. Вода смывала последние красные разводы, обнажая тускло-голубую эмаль раковины и утекая в поржавевший от времени сток. — Сейчас не время, а, значит, сейчас как раз-таки самое время. Кё, мы не сможем мотаться сюда так постоянно. Надо что-то делать. Ради Сена. Ради себя, — Обанай выдохнул сигаретный дым, смотря на разводы на белом потолке, и снова замолчал. — Могу дать успокоительное, чтобы ты поспал. Кё отрицательно покачал головой и поплелся обратно к Санеми. Они приехали. Все. В тот самый момент, когда им самим было хуже некуда. Санеми, только что потерявший Аказу (и Кёджиро знал, что для Шины эта потеря в тысячу раз болезненнее). Обанай, примчавшийся к нему с очередной бессонной смены в больнице. Тенген, который после своего перформанса в лофте казался еще более разбитым, чем Санеми… Они приехали. Не чтобы спасать. Не чтобы судить. Просто чтобы быть рядом. Сесть на грязный пол в вонючей квартире. Дать сигарету. Сделать укол. Увести брата. Приготовить какао. Смыть кровь. Они не были идеальными. Они были сломанными, заблудившимися, уставшими, зависимыми. Порой злыми, эгоистичными, ошибающимися. И такими же потерянными. Но они были здесь. И они были его семьёй. А он их бросил. Сбежал. Молча осуждал. Завидовал им, местами ненавидел… Он такой жалкий. Он их недостоин… Из глаз Кёджиро, наконец, хлынули слезы. Они гасили тлеющий кончик сигареты, которую Шина зажег ему минуту назад. Санеми ничего не сказал, просто вытащил из смятой пачки еще одну, сунул её между пальцев Кё, и чиркнул зажигалкой. Маленькое пламя вспыхнуло в полутьме. — Шина… прости меня. — А?.. — За всё… я… я такой хуевый друг… я завидовал тебе, бросил тебя, я… — Кё, завязывай, — Санеми устало потер переносицу. — Уж если ты, блять, хуевый друг, то что тогда говорить обо мне... У нас у всех есть своё дерьмо. И у тебя его меньше всего, уж поверь мне, — он несильно ударил его по плечу. И в этом жесте, в этом молчаливом дежурстве среди руин его жизни, Ренгоку Кёджиро нашел свое дно. И на этом дне он обнаружил, что он не один. И что у него, похоже, ещё есть за что бороться. Хотя бы ради того, чтобы когда-нибудь смотреть в глаза этим людям без этого сжигающего душу стыда. Хотя бы за эту дрожащую искру огня, которую один сломанный человек передает в этой темноте другому. Настоящее время. После клуба. Кёджиро сидел на полу в коридоре перед дверью в реанимацию, где лежал Гию. В ноздрях тот самый запах из детства. Запах больницы. Запах маминой палаты. Запах конца. Его трясло. Мозг всё помнил. Этот запах, холодный пол под ногам, озабоченные лица медперсонала — всё это возвращало его в прошлое: маленький мальчик, сидящий на пластиковом стуле в маминой палате, считающий пятнышки на линолеуме и растягивающий губы в улыбке. Только теперь он — не маленький мальчик, а обессиленный взрослый, все так же боявшийся больниц и врачей. И теперь улыбаться было не для кого. И теперь он был причиной, почему еще один его человек оказался в этом месте… Его тошнило не только от страха, который возвращал его в детство, но и от предательского похмелья и от стыда, который разъедал изнутри. Это он довёл Томиоку до этого. Своим пьяным безумием, своей слепотой. Это он втянул его в этот мир… Дверь реанимации открылась, донесся писк многочисленных аппаратов, и появился Обанай. Кёджиро передернуло. Врачи… На его халате были едва заметные капли крови, от него пахло антисептиком, а на лице — маска профессионального спокойствия, но глаза выдавали беспредельную усталость. — Да, Шина, с ним всё окей. Стой, не сбрасывай, ты сам где?.. — устало пробормотал Игуро в трубку. — Блять, уже сбросил. Хоть бы он не наворотил сейчас дел… — Обанай быстро отписался в общий чат по поводу состояния Томиоки и встал рядом с Кёджиро. — Гию выкарабкается. Он оказался на удивление крепким. Тяжёлое отравление, но стабилизировали, — сказал он тихо, глядя не на Кё, а на дверь в палату. Потом пауза. Он перевёл взгляд на Кёджиро. — А вот с тобой… — он не договорил. Просто покачал головой. Вскоре появился Тенген с едой и тремя стаканами кофе. Игуро порылся в пакете и достал сэндвич с лососем, а потом передал Кёджиро. — Спасибо, Тен. Кё, тоже поешь. Смотри, тут твой любимый, с арахисовой пастой и клюквенным джемом. Мицури скоро подъедет и привезет всем обед… Я ей говорил, что не надо, но каждый борется со стрессом по своему.

End of Beginning — Djo

Ренгоку взял в руки сэндвич и стаканчик латте со вкусом лимонного пирога. И криво улыбнулся.

Just one more tear to cry,

one teardrop from my eye

You better save it for

The middle of the night

when things aren't black and white

Тенген сел между ними на пол, вытянув свои длинные ноги. — Ну, и ночка, пиздец. Показали, блять, Томиоке настоящий Берлин… Обанай прислонился к стене, отпил кофе и закрыл глаза на секунду. — Как же я устал от этого, — прошептал он так тихо, что слова едва долетели. — Когда уже всё это дерьмо в нашей жизни закончится? — и еще тише добавил. — Почему я не проследил за ним… — Ты был там не один. И никто ничего не заметил. Ты не виноват, Обанай. Кстати, есть и хорошие новости! Дело Гёмея, наконец, сдвинулось с мертвой точки. Мой адвокат будет держать нас в курсе. Кёджиро и Обанай одновременно громко вздохнули. — Блять, ну хоть что-то хорошее. — Отдохни, пока есть возможность. Я побуду тут, — Узуй достал айкос, но потом, сообразив, где находится, убрал его обратно в карман шубы. Обанай кивнул и медленно, без сил, поплелся прочь по больничному коридору, так медленно, будто тащил на плечах всё их общее горе. Тенген повернулся к Кёджиро. — Семейка Кибуцуджи знатно нас потрепала, да? — он невесело улыбнулся. Кё ответил ему такой же сломанной улыбкой. Они были оба ранены этой семьей — один Аказой, другой — Даки. И еще Санеми… Который сейчас решал вопросы. По-своему. А потом Узуй протянул руку Кёджиро. Так же, как в тот день их знакомства, на скейт-площадке, когда звал его играть в приставку. И есть пиццу. Но теперь слова были другими. А рука не просто была протянута на встречу, а крепко сжимала запястье. — Когда тут всё уляжется, когда Гию оклемается, когда решим проблему Гёмея, — сказал Тенген, глядя ему прямо в глаза, уже без улыбки. — Мы с тобой ляжем в рехаб. Вместе. Пора завязывать с алкоголем, Кё, — он кивнул на бутылку в кармане Ренгоку, которую, как думал Кёджиро, друзья не заметили. Но и Узуй, и Игуро всё видели. — Пора. Пожалуйста!.. А я… завяжу с кокаином. Вместе у нас получится.

This song has started now,

And you're just finding out

Now isn't that a laugh?

A major sacrifice, but clueless at the time

Enter, Tengen:

"Just trust me, you'll be fine"

Тенген первый сказал это вслух. Так просто. Так прямо. И сразу предложил свою помощь. И он не бросает его одного с этой бедой. Кё мысленно улыбнулся тому шестнадцатилетнему Кёджиро, который, оставив своих друзей на скейт-площадке, пошел вслед за этим ослепительным незнакомцем, ставшим в последствии его лучшим другом.

You take the man out of the city, not the city out the man

Кёджиро смотрел на его руку на своём запястье, чувствуя, как сквозь алкогольный туман и страх пробивается первый, слабый луч. Не надежды — решения. И кивнул. Едва заметно.

And when I'm back in Berlin, I feel it

Another version of me, I was in it

Oh, I wave goodbye to the end of beginning (goodbye, goodbye)

А за окном больничного коридора, на полу которого сидело двое сломанных друзей, медленно вставало берлинское солнце. Которое больше не боялось заката. п.с. на протяжении всей главы были разбросаны строчки из «где нас нет» оксимирона. изначально я хотела добавить их еще больше, но боялась, что итак уже перебор. поэтому добавлю сюда 😇: «То ли дело их сын — сразу видно, что он лидер» (про аказу), «Ваш ребёнок замкнут и не ладит с коллективом» (на школьном собрании, куда ке приходит вместо отца, рассказывают про сена), «Токо глянь на себя: тут фингал, там синяк!/Хулиган! Стыдоба! Как ты смел, кем ты стал?!» (про санеми ИЛИ отец кричит на ке), «Да всё в облаках, как в детстве, витает» (про масачику), «Ты ничем не лучше других, чудес не бывает/Съешь их, добавишь к серой рутине цветов, оттенков» (маса говорит ке), «Хули ты всё умничаешь, сука, ты, чё, пидор?» (санеми ругается на масачику), «Чё, ништяк? По шестьдесят, бери сейчас» (это про наркоту, санеми спрашивает у покупателя), «Ты ж моя принцесса!/Ваша цель: выжать всё из её учебного процесса/Мы в Женеву на месяц, не жалейте их, профессор/Младшая будет красавица, а эта так, в довесок» (а здесь меняем женский пол на мужской, младшую на старшую, и, бинго, получаем семью тенгена!), «Где нас нет, горит невиданный рассвет/Где нас нет — море и рубиновый закат/Где нас нет — лес как малахитовый браслет/Где нас нет…» (это как общая мысль всех мальчиков, потому что каждый из них находится в своей «тюрьме») !!так же маса напевал atl, mnogoznaal и порез на собаке к сцене перед избиением отца, когда ке сидит на качелях, хотела добавить трек «солнце» апологии, но поняла, что музыки итак уже немного перебор: «Нарисованная роза/На бетонном полотне/Искусство делать аллегории/В кромешной тишине/А на закате облака/Залиты цветом апельсина/Самолеты оставляют/На них выхлоп керосина/Моё солнце светит всем/Ведь я бегу по головам..» один из главных треков взрослого ке «алкоголь мой враг» электрофорез