запах свободы

Писк-писк-писк. Сознание возвращалось обрывками. Сначала был только этот писк. Противный, навязчиво-громкий, отдающий скребущим эхом в черепе. Потом пришла боль, разлитая по всему телу, с эпицентром где-то в сдавленной груди. Голова была чугунной, веки не слушались, будто приклеенные, во рту — металлический привкус, а горло противно саднило, будто в последний раз он пил примерно в прошлой жизни. В носу стоял отрезвляющий запах антисептика и сладковато-приторный каких-то медикаментов. Гию сделал нечеловеческое усилие, заставив себя приоткрыть глаза. Свет сразу же ударил в сетчатку, безжалостно его ослепляя. Он зажмурился, и сквозь розоватую пелену под веками начали проступать темные пульсирующие пятна. Писк, само собой, никуда не делся. Томиока, подождав еще немного, снова рискнул и аккуратно приоткрыл один глаз. Белый потолок, шторка синего цвета, капельница с прозрачной жидкостью, из которой вниз уходила тонкая трубка, теряющаяся где-то в его собственной руке, перетянутой лейкопластырем. На обнаженной коже грубая белая ткань какой-то чужой пижамы, а еще на нем нет нижнего белья, зато внизу тоже прикреплен какой-то катетер… Он смотрел на это довольно долго, прежде чем всё сложилось в одну цельную картинку. Больница. Он в одиночной палате, и это, наверное, к лучшему, но… как он вообще здесь оказался? Мысли путались, плыли, растекались по совершенно не собирающимся работать мозговым извилинам. Последнее, что он помнил… Клуб. Грохот музыки. Мигающие огни стробоскопов. Бутылка шнапса. Божество в синеве. Дверь бесшумно открылась. Из-за шторки раздались тихие, но уверенные шаги. Запах — едкий антисептик, дешевое больничное мыло для рук и что-то еще… знакомое. Сигареты, смешанные с усталостью. Больше никаких ноток ненависти. — Наконец-то очнулся. Как себя чувствуешь? Гию медленно повернул голову на подушке, натыкаясь на разноцветные глаза. На Обанае был наброшенный, будто впопыхах, короткий белый халат, слегка мятый на плечах, темные волосы собраны в небрежный хвост, из которого выбивались пряди. Черные мешковатые медицинские карго. На лице — темная маска, прикрывающая нижнюю часть лица, но не скрывающая усталого и внимательного взгляда и вечные синяки под глазами, цвета грозовой тучи. На халате болтался бейджик. На ногах — черные кроксы, и на одном из них красовались джибитсы с упитанным рыжим котом, а на другом — изящная белая змея. — Бывало и получше… — Гию прокашлялся, вспоминая, как разговаривать. Горло предательски засаднило еще сильнее. Но говорить, к его удивлению, хотелось. — Что произошло? Почему я, кхм-кхм, в больнице? Скажи честно, кхм-кхм, я умер, и ты мой персональный адский мучитель?.. Ох, я явно сильно накосячил при жизни, кхм-кхм, если у моего личного демона кроксы с котиками… Губы Обаная под маской дрогнули в подобии усмешки. Он отодвинул шторку. — В месте и собственной личности ориентирован верно… Отвратительное чувство юмора на месте, значит, всё не так плохо. А еще в тебе, к моему великому сожалению, резко проснулся болтун, — он притворно закатил глаза. — Ладно, давай считать, что это временно, из-за лекарств, и скоро снова начнется тихая благодать. Ты в токсикологической реанимации, где я подрабатываю медбратом. Получилось подсуетиться, чтобы тебя доставили именно сюда, — он взял в руки планшет, висевший в ногах кровати и бегло пробежался глазами по графикам. — Анализы уже лучше, думаю, на днях переведут в обычное отделение, а потом, если будешь чувствовать себя хорошо, на выписку. Игуро обработал руки антисептиком из диспенсера на стене и ловко натянул черные медицинские перчатки. — Можно? — спросил он коротко, уже подходя ближе, но дав Гию секунду на отказ. Томиока попытался кивнуть, но в голове сразу отдалась режущая пульсация. Он провел быстрый, но тщательный осмотр, не дергая Гию с кровати: проверил зрачки фонариком (Томиока снова зажмурился от боли, и под веками поплыли зеленые круги), послушал дыхание, глянул на капельницу. — Что… случилось? — повторил Гию, и в этот раз голос прозвучал чуть четче, хотя каждое слово давалось с трудом. Игуро стянул перчатки, выбросил их в мусорку и скрестил руки на груди. — В том шнапсе, который тебе всучили в клубе, был подмешан наркотик. Сильнодействующий. У тебя случилась тяжелая интоксикация, отравление наркотиком, если говорить медицинским языком. А если простым, то передоз. Говорю как есть: тебя еле откачали, — он сказал это спокойным тоном, но в его глазах мелькнуло что-то тяжелое. Вина? Усталость? — Оу… Гию видел, что Обанай хотел сказать что-то еще, возможно, провести нравоучительную лекцию о вреде наркотиков или отчитать его за то, что он его не послушал и притронулся к чужой выпивке, а, возможно, объяснить это всё более доступным языком, то есть, с применением физического убеждения. Но Игуро молчал. Надо бы что-то сказать в свое оправдание, так как просто отмалчиваться под этим тяжёлым взглядом казалось совершенно невозможным. — Ну-у… хуёво получилось, — он снова закашлялся. Что ж, многословно. — Исчерпывающий ответ, Томиока, — Игуро был согласен с его мыслями. — Но суть ты уловил. Да, хуёво получилось. Я, — он запнулся, подбирая слова, — не собираюсь проводить тебе воспитательные нотации. И если после всего этого у тебя осталась хоть капля мозгов, хотя я не уверен, что они вообще были, — он поморщился. — Блять, прости, это было грубо. Я еще не перестроился с Игуро-медбрата на просто Обаная. А, то есть, «просто Обанай» — это эталон вежливости. Понятно… На какое-то время между ними повисла тишина, нарушаемая лишь писком аппаратов и громким дыханием Гию. — Знаешь, когда постоянно наблюдаешь за наркоманами с передозами или школьницами, выпившими несколько блистеров бабушкиных таблеток из-за неразделенной, блять, любви… — Игуро потер переносицу и на мгновение залип, глядя в окно, будто вспоминая особенно тяжёлые смены в реанимации. — Начинаешь отстраняться и запихивать свое сочувствие куда подальше, чтобы, ну, окончательно не поехать крышей самому. И оставить хоть толику эмпатии для реально нуждающихся в ней пациентов. Ну, и для своих близких, — он приспустил маску и невесело улыбнулся. — Короче, я это всё к чему веду. Ты-то здесь не по своей глупости, точнее, не совсем по своей… и мне почему-то кажется, что жизнь дала тебе нихуёвый такой урок, и ты и сам все прекрасно понимаешь и сделал правильные выводы. Пожалуйста, порадуй меня хоть тем, что я верно оцениваю уровень твоего интеллекта. Гию наконец смог кивнуть. В голове все еще было слишком пусто, а язык казался опухшим и абсолютно неповоротливым, поэтому сил на словесные баталии было ровно ноль. Но болтать хотелось жутко. — А эта штука… — Томиока кинул взгляд в область паха. — Можно её снять? Мне, кхм-кхм, как-то дискомфортно, знаешь? — Это называется мочевой катетер. Пока придется потерпеть, у тебя в данный момент не хватит сил дойти до туалета, а тебя капают электролитами, чтобы быстрее вывести остатки дряни из организма, в связи с чем диурез учащен, и заодно не позволить тебе дойти до дегидратации и брать мочу на анализы… — Гию устало уставился на Обаная, после чего тот быстро спохватился и закончил свой краткий медицинский ликбез. — Короче, я понимаю, что приятного мало, но пока только так, — Томиока с грустью перевел взгляд на пакет с собственной мочой, прикрепленный к краю его кровати. Игуро проделал какие-то манипуляции с капельницей и скинул халат, повесив его на спинку стула. Под ним оказался белый лонг с длинным рукавом и черный медицинский топ с кучей карманов. Обанай сел на кресло, вооружившись планшетом и ручкой, которую от достал из одного из многочисленных карманов своей хирургички. — А теперь позволь мне задать тебе пару вопросов. Долго мучить не буду, тебе нужен отдых, но мне необходимо уточнить некоторые моменты для медицинской документации, твоего анамнеза и собственного спокойствия, хорошо? Гию в моменте стало почему-то забавно, и он улыбнулся. — Из жалоб, доктор, у меня жуткая ломка по никотину и кофеину. — О, если это единственное, что вас беспокоит, господин Томиока, то будьте любезны освободить одиночную палату усиленного наблюдения пациентам, которые находятся в более критическом состоянии и нуждаются в условиях реанимационного отделения несколько сильнее, чем вы, — в словах Игуро сквозил сарказм, но в уголках его глаз собрались мелкие морщинки. Он развалился поудобнее на кресле, вытянув вперед ноги с тихим стоном, скрипнув подошвой кроксов по больничному линолеуму. То, что в настоящий момент заменяло Гию его мозг, цеплялось за забавные джибитсы, которые смотрелись настолько неуместно и настолько живо в этой больничной стерильности (и внешней привычной суровости Обаная), что Томиоке так и хотелось спросить «мой приход еще не закончился?..». Попытка пошутить (хотя, курить и правда хотелось жутко) обернулась тем, что Гию справедливо дали по носу (конечно, фигурально), на что он решил благоразумно промолчать и приберечь свое внезапно вновь воскресшее (прямо как он сам…) остроумие для кого-то, кто смог бы оценить его по достоинству. И заебанный Обанай, который, судя по всему, реально переживал за его состояние, явно не был похож на истинного ценителя его тонкого юмора. Но Гию надеялся, что это только пока… Игуро принялся что-то записывать в свой планшет, из-за чего Томиока привычно (фух, родная тревога все-таки частично осталась!) забеспокоился. — Что ты там строчишь?.. Я же еще ничего не сказал. — Пишу, что пациент — расторможенный, дистанцию с врачом не соблюдает, в поведении отмечается психомоторное возбуждение. Контакт — активный, однако несколько непродуктивный в связи с соскальзыванием опрашиваемого… Мне продолжать? — Я почти ничего не понял, так что можешь, кхм-кхм, не утруждаться. Но я все же переживаю! — Гию, я рад, что ты медленно возвращаешься к старому себе, хотя с тревожным расстройством тоже можно и даже нужно работать, однако сейчас не об этом. Всё нормально, я переписал нужную мне информацию из результатов твоих анализов, можешь об этом не беспокоиться. Это хорошо, что ты можешь шутить, но пора заканчивать, мы в больнице, и ты лежишь в реанимации, а не пришел к какому-нибудь, прости господи, остеопату из-за больной пяточки. Ты на самом деле находился в критическом состоянии, и сейчас я здесь, что выяснить, что, с твоих слов, случилось и какие в настоящий момент у тебя симптомы, окей? Обанай приспустил маску, сняв ее с левого уха, давая отдохнуть ушным раковинам и вдохнуть чуть больше больничного кислорода. А потом вновь напустил на себя деланно строгий вид и продолжил деловым тоном: — Итак, если эти совершенно не смешные шутки иссякли, и вы больше не намерены пытаться избежать неприятного разговора, потому что, спойлер — не получится, то я приступлю к своим прямым обязанностям, пациент. После моего краткого опроса вы сможете задать все интересующие вас вопросы… Дверь вновь тихо приоткрылась, заставляя Обаная отвлечься, и в дверном проеме появились две взъерошенных головы. Кёджиро выглядел помятым, его рыжие волосы торчали во все стороны, а под глазами были синие тени. Тенген, в своей дорогой, но несколько скомканной шубе, с потухшим взглядом и без привычного лоска, нервно теребил в руках какой-то бумажный пакет. — Гию! — почти выкрикнул Кё, его бледное лицо исказилось в облегчении. — Чёрт, ты очнулся! Значит, нам не показалось, что Обанай с кем-то говорит!.. — Тише, — шикнул на него Обанай, не оборачиваясь. — Вы где, блять, находитесь? Это реанимация, а не ваши пьяные посиделки! Вы что, уже и табличку прочитать не в состоянии?! — Ой, да ладно тебе! — громко фыркнул Тенген. — Не так уж мы и шумим! Просто зашли проведать! Мы же тоже переживаем… — У меня тут пациент в тяжелом состоянии, а вы вваливаетесь, как стадо слонов! —перебил его Игуро, наконец разворачиваясь к ним. Парни уже открыли рты в свое оправдание, но Обанай предупредительно вскинул руку, намекая им помолчать. — У меня сейчас нет никаких сил нянчиться с вами и подбирать выражения. Если вы сейчас же не выйдете из палаты и не будете сидеть тихо, то я вас обоих сейчас выставлю к чёртовой матери из больницы! Вы и так уже заебали весь медперсонал, вы вообще не имеете право находиться в этом коридоре, но я очень попросил заведующего вам разрешить остаться, ведь я знаю, что вы совсем с ума сойдете, если не будете караулить под дверьми! А теперь мне надо закончить осмотр Гию. Поняли? На выход. — Обанай, но мы всего на минуту… — ВЫШЛИ! — ДА ТЫ СЕЙЧАС ШУМИШЬ БОЛЬШЕ, ЧЕМ МЫ!.. — Тенген, хватит! — Кё потянул Узуя обратно в коридор, и оба с виновато-обиженным видом, переругиваясь друг с другом, но теперь уже шепотом («я же говорил, что не надо!» — «это ты полез первый!»), ретировались обратно в коридор. Гию смотрел, как больничная дверь закрывается за двумя шумными, эмоциональными и взъерошенными силуэтами, и поймал себя на странном чувстве. Они орали, мешали, вели себя, как нашкодившие дети, но от шума в груди разливалось что-то теплое и неуместное. А еще они были живыми. Живыми и яркими, и почему-то для Гию это было еще одним доказательством, что и он сам — живой. И еще… они были здесь. Они пришли к нему, значит, он, Гию для них правда важен?.. Он поймал себя на том, что все это время тихо хихикал и осознал это только после того, как встретился с излишне строгим взглядом Обаная. — Оо, я рад, что тебя это веселит! У меня уже никаких сил не осталось угоманивать их каждый час, пока они бегали за мной хвостиком и мешали работать. — Ты, кхм-кхм, преувеличиваешь. — Да, — удивительно легко согласился Игуро. Он почесал переносицу и, чуть погодя, продолжил, — я просто устал и скинул часть негатива на них, хотя они ни в чем не виноваты, чтобы самому чуть успокоиться. Это несколько деструктивно, но мне это было нужно, — он замолчал, задумчиво прикусывая нижнюю губу. — Поговорю с ними после смены. Гию снова закашлялся. Обанай вздохнул и потянулся за стаканом с водой на тумбочке. — Пей. Маленькими глотками, — он поднес трубочку к губам Гию. Потом, помолчав, добавил тише. — Они всё время были здесь. Сидели на полу в коридоре. Тенген поднял на уши весь медперсонал с требованиями, чтобы тебе оказали самую лучшую помощь. Мне кажется, руководство больницы уже внесло его в черный список, хах. Мицури готовит без остановки, а потом пичкает всех своей едой. Тебя будет ожидать поистине королевский прием пищи, когда больничная диета закончится. А Кё… Кё особенно себя винит. Говорит, это он тебя втянул. Гию сделал глоток. Прохладная вода была самым прекрасным, что он чувствовал за последние… сколько там? Часы? Сутки? — Но это не его вина, — прохрипел он. — Знаю. Но попробуй ему это объяснить, — Обанай поставил стакан и сел обратно на кресло. — Все мы тут немного виним себя. За то, что не доглядели. За то, что ты вообще ввязался во всю эту… историю. Он замолчал, смотря куда-то мимо Гию, в белую стену. Игуро назвал всех их, кроме него. Игуро не сказал и слова про Санеми. Почему?.. Он не приходил в больницу? Ему настолько все равно на него, Гию?.. — Кстати, а ты знаешь, как я вообще познакомился с ними всеми? — Обанай вытащил его из мрачных раздумий и теперь с любопытством следил за реакцией Томиоки. Гию отрицательно помотал головой. Если так подумать, он вообще не знал, как эта разношерстная компания образовалась и, самое главное, не развалилась в самую первую встречу. — Я примкнул к этой компашке идиотов последним. Сначала общался только с Санеми… кстати, я понимаю, что в это сложно поверить, но Шина — мой лучший друг, — Гию, услышав имя Шиназугавы мгновенно навострил уши, стараясь ничего не упустить. — Мы познакомились с ним в рехабе. Классное начало дружбы, да? Потом, позже, встретил Кё в травме, то есть, травматологии. А Мицури и Шина его навещали, и вот… — он сел на кресле ровнее и вновь приготовил ручку. «Просто Обанай» сменился на «Игуро-медбрата» за долю секунды. — Так, я рассказал тебе часть своего анамнеза, а теперь твоя очередь. Расскажи всё, что помнишь о той ночи. — Мгм. Обанай поднял на Гию обреченный взгляд, но терпеливо молчал, ожидая более развернутого ответа. Томиока закрыл глаза, стараясь вспомнить. Рыжий вихрь, тянущий его в толпу: «ПРОСТО ПЕРЕСТАНЬ ДУМАТЬ!». Передоз незнакомого парня в курилке. Ха, он проспойлерил ему, Гию, его же собственную сюжетную линию… Улыбка Масачики в полутьме туалета: «Ты почти готов…». Незнакомец со странными глазами, предлагающий шнапс. Холод стекла бутылки в дрожащей руке. Резкое опьянение, которое оказалось не совсем опьянением. Синий глаз, огромный, на всю стену, смотрящий внутрь него. Гию сбивчиво пересказывал это внимательно слушающему Обанаю, а потом запнулся дольше привычного. Он… реально поцеловал Санеми?.. И почему эта мысль волновала и пугала гораздо сильнее, чем то, что ему, скорее всего, специально подсыпали наркотик?.. Шина поэтому не пришел, да?.. Ему он просто противен, он не хочет его больше видеть, да и неизвестно, хотел ли вообще когда-нибудь, но зачем он тогда так смотрел на него, или это тоже было действием наркотика? Зачем тогда он предупреждал его, говорил, что ему здесь не место, говорил с ним в курилке, дал сигареты, переживал (переживал же?..), когда Гию стало плохо после сцены с передозом того пацаненка… — Еще водички? Губы Санеми. Шершавые, пахнущие дымом и кровью. Глаза Санеми. Удивлённые. Потом — испуганные? Нет, не может быть… И как он должен пересказать это Игуро?.. — А потом я упал, — Гию попытался схитрить и съехать с темы, — потерял сознание. И очнулся в больнице. — Под веществами мозг искажает реальность, стирает запреты, создает навязчивые идеи фикс. Но. Есть одно «но». Наркотик — это всего лишь ключ, открывающий дверь. А вот что находится за этой дверью — уже твоё. Понимаешь, о чём я? Гию молчал. Он понимал. Слишком хорошо понимал. Та дверь распахнулась задолго до того, как он сделал первый злосчастный глоток. Она вообще была открыта всегда, просто раньше он боялся в нее заглянуть. А там, в темноте, уже давно ждал Санеми. — Хм, больше ничего не помнишь? Или, — Обанай прочистил горло, — просто не хочешь со мной об этом говорить? Молчание Гию было красноречивее любого ответа. Тишина между ними затянулась, и писк аппаратов все больше напоминал бит техно из клуба: писк-писк-тыц-писк-тыц-тыц-тыц-ловкие движения Санеми в такт музыке-тыц-зиплок исчезает в чужой руке-тыц-таблетка-тыц-скомканные купюры-тыц… — Тот эпизод с Шиной… — было видно, как старательно Игуро пытался подбирать слова. Ох, он реально назвал попытку Гию поцеловать Санеми «тем эпизодом»… Томиока обреченно провел ладонями по лицу. — Я спрашиваю не ради любопытства или сплетен для остальных. Мне нужно кое-что понять. Это было… просто действие наркотика? Или что-то ещё? Гию замер. Воздух в палате стал густым и тяжёлым. Шум аппаратов превратился в навязчивый ритм, отсчитывающий секунды молчания. Он не мог солгать. Не под этим взглядом. Но прежде чем он смог подобрать слова, Обанай выпрямился. На его лице промелькнуло что-то похожее на горькое понимание. — Не отвечай. Я и так вижу, — он вздохнул, и этот вздох был полон тяжести всех ночных смен, всех спасённых и всех потерянных. — Сейчас я попрошу меня внимательно выслушать и хорошенько запомнить, что я скажу. Подобные нравоучения я даю один раз, так как уверен, что здравомыслящий человек понимает с первого раза. Если реально хочет понять. Так вот, Санеми… он не злой. Он просто… сломанный, травмированный и далее по списку. И он нашел самый идиотский, самый саморазрушительный способ склеить себя обратно — стать еще более сломанным. И не забывай про Аказу, он в этом ему лучший помощник и… его же палач, который продолжает медленно уничтожать его. Это со-зависимость. Лезть в нее с надеждой, что именно ты тот герой, который сможет спасти Санеми… Может привести к еще более плачевным последствиям, чем сейчас, —он окинул глазами больничную палату и койку Гию, а потом наклонился чуть ближе, и его голос стал тише. — Дело твое — лезть в это или нет. Но если тебе интересно мнение не просто его лучшего друга, а человека, который видел его в самых разных состояниях, вдобавок еще и почти психиатра… Тут дело даже не в существовании Аказы. А в самом Санеми. Он… он себя ненавидит. Ведет себя так, будто ему на всех похуй, но на самом деле это не так. Он винит себя во всем, в чем можно и нельзя. За маму, за брата, за Аказу, за меня, за Кё, за Тенгена, за Масу… За Гёмея. И из-за этой ненависти к себе он специально ведет себя как последний мудак, чтобы и остальные его возненавидели. Чтобы доказать самому себе, какой он, блять, ущербный, — Обанай выдохнул, и в его глазах мелькнула неприкрытая усталость от всего этого цирка. — Не ищи здесь логики, Гию. И уж тем более не ищи шанса на здоровые и нормальные отношения. Их тут нет. Он проверил рабочий пейджер. — Извини за эту лекцию. Я правда очень люблю Шину, он хороший друг, когда узнаешь его получше. Он помогал мне с моим дерьмом, не обращая внимание на свое. Но… блять, как партнер… я никому такого не пожелаю. Даже Аказа не всегда вывозит. А Аказа, — он запнулся, — интересный клинический случай. Еще интереснее, чем сам Шина. Но ладно, сейчас не до этого. Отдыхай. Поправляйся. И хорошенько подумай, прежде чем снова шагнуть в это болото самоуничтожения. Потому что в следующий раз тебя могут просто не откачать. — Расскажи мне, — Гию просто не мог отпустить его сейчас. Ему нужно было узнать. Узнать всё. — О чем? — Ты… знаешь их диагнозы, так ведь? Расскажи мне. Я хочу понять их. Особенно, его. Я хочу понять хоть что-нибудь, блять. Потому что тогда мне показалось, что он мне ответил… Игуро долго смотрел на Томиоку, а потом вздохнул. Тяжелее, чем до этого. — Диагнозы… — он усмехнулся, но без какого-либо веселья. — А как тебе это поможет понять его? Как сухое перечисление почти неизвестных тебе терминов приблизит тебя к этому? Да, я могу наплевать на врачебную тайну, ведь они — не мои пациенты, и рассказать тебе, но, блять… Если ты хочешь понять их, если ты хочешь понять его, тогда спрашивай не про его диагнозы, а про то, как он рос в детдоме, с Масой и Аказой. Спрашивай про его ночные кошмары, в которых он переживает самый страшный день своей жизни. Спрашивай, как он справляется, когда уже совсем не вывозит, а именно — устраивает тусовки с Тенгеном, и я молю Бога, чтобы это был всего лишь Тенген, а не Масачика, марафонит, срывается в беспорядочные связи и драки. Спрашивай, что он испытывал, когда уезжал Аказа. Спрашивай, как он винит себя из-за матери, брата или Гёмея… Но спрашивай не у меня. А у него. Гию слушал, и каждое слово оседало в груди. Он пытался представить — детдом, ночные крики, Масачика с его стеклянными глазами, Аказа, чье имя звучало подобно проклятию. И Санеми посреди всего этого. Маленький, злой, сломанный. Тот самый Санеми, который в клубе смотрел на него так, будто видел насквозь. К горлу подкатил противный ком — то ли от лекарств, то ли от этого внезапного понимания: он ничего о нем не знал. Совсем ничего. — Ну, что? Теперь тебе меньше хочется его поцеловать? — нет. Захотелось узнать его настоящего. И понять, что скрывается за всей этой болью. — Или начал его бояться? Если ты узнаешь его диагнозы, вдруг, магическим образом, лучше любого психотерапевта, поймешь, как помочь ему перестать ненавидеть самого себя? Обанай замолчал, прислушиваясь к громким возгласам за дверью. Убедившись, что это шумят не Кё с Тенгеном, он устало продолжил. — Все намного проще, Томиока. Ты либо готов быть рядом, даже в самые хуёвые времена, даже когда он разбит вдребезги и опасен не только для самого себя, но и для окружающих, либо нет. И, если нет, и тут я скажу тебе как врач — предпочтительнее для сохранения собственной менталки выбрать этот вариант — то просто уходишь, пока он не стал тебе нужнее, чем в настоящий момент. И, что важнее для меня, ведь он мой лучший друг, пока ты не стал ему нужнее, чем сейчас, — на секунду он замолчал, будто собираясь с мыслями. — А я… я могу рассказать, что чувствовал я, когда вытаскивал Шину после отъезда Аказы в Париж. А еще могу рассказать о своем состоянии, когда видел, как Кё продолжал, блять, улыбаться, хотя у него были вывихнуты кисти из-за… блять, неважно. — Кё... — хрипло выдохнул Гию, и это прозвучало почти жалобно. Рыжий вихрь, который тащил его в толпу, который улыбался, даже когда все вокруг рушилось. Гию вдруг остро захотелось, чтобы Кё сейчас зашел и снова начал нести какую-нибудь жизнерадостную чушь. — Могу рассказать, как Мицури плачет, но продолжает печь это чертово печенье, и я ничем не могу ей помочь, ведь наши друзья-дебилы не перестанут творить глупости, и мне остается лишь обнимать ее. «А Мицури плачет»… Та самая Мицури, которая светилась, как маленькое солнце, и пичкала всех своими панкейками, делала им расклады и обклеивала свою квартирку бесчисленными фотографиями своих друзей. Даже фотографию с ним, с Гию. В глазах предательски защипало. — Я могу рассказать, как я себя чувствую, когда Тенген надевает самый ослепительный, блять, наряд, занюхивает дорожку кокаина и устраивает очередную тусовку, а потом , на отходах, смотрит в собственное отражение и не узнает себя. И, само собой, не подпускает меня. Гию вспомнил ослепительную улыбку Тенгена, его странную тишину в лофте в тот день, после экскурсии по Берлину с Кё и Мицури, его показную самоуверенность, его дорогую шубу, в которой он сейчас сидел в коридоре на полу. Руки Гию непроизвольно сжались в кулаки, что не осталось незамеченным Обанаем. — Или, — Игуро вдохнул побольше воздуха, будто собираясь с силами, — как Масачика умер еще в девять лет, но его тело почему-то продолжило двигаться, поэтому он вгоняет в свои вены это дерьмо, чтобы никогда больше не находиться в реальности. И остается призраком в жизни Санеми. От этих слов по спине пробежал холод. Гию вспомнил Масу в туалете клуба, прислонившегося к бачку и витающего в своем вымышленном мире: «я уже давно готов…». Тогда Гию было страшно. Теперь стало страшно вдвойне. Потому что в Кумено действительно не было ничего. Ничего, кроме химии и бездонной черной дыры. — Как Аказа, — Обанай запнулся, и Гию заметил, как пальцы Игуро, сжимающие ручку, дрожат. Обанай перехватил его взгляд и быстро спрятал ладони в карманах своих черных мешковатых штанов. Он замолчал, и в этой тишине Гию вдруг осознал, что задержал дыхание. Он ждал. Ждал, что будет дальше. Что Игуро расскажет про Аказу, который пока что больше напоминает какую-то холодную скульптуру, чем реального человека. — Ох, а тут я даже не знаю, что сказать, — Обанай невесело рассмеялся, а Гию почувствовал, как напряглась каждая мышца. Тот, кого он видел мельком — ледяная статуя, невозмутимая и пугающая. Тот, кого Гию, сам того не желая, уже воспринимал как... нет, не как врага, а как нечто, что стоит между ним и Санеми. Что-то совершенно непреодолимое и несгибаемое. В голове пронеслась сцена из клуба, как Аказа совершал свой намаз под техно-бит с исламскими мотивами, и Гию снова передернуло. — Как его воспитала его семья? Как внутри него нет ничего, что обычный человек называет «чувствами»? Гию замер, безмолвно открыв рот для неозвученного вопроса. Что значит «ничего»? Что значит «не чувствует»?.. Но Обанай выглядел настолько заебанным, что Гию закрыл рот обратно. Не сейчас. Игуро и так дал ему слишком много. — Что рядом с ним я чувствую угрозу, ведь знаю, на что он способен? Что каждый раз, когда Санеми с ним, я не знаю, чего ожидать, и вернется ли мой друг невредимым, хотя бы, блять, физически, — Игуро выдохнул, будто пробежал марафон, а не просидел на стуле десять минут. Его плечи опустились, и в этом движении было столько бесконечной усталости, что Гию на секунду показалось, что Обанай сейчас просто сползет с кресла на пол. — Достаточно информативно, Томиока? Я справился со своей задачей, не называя диагнозы и критерии их постановки? — в его пустом голосе не слышались даже привычные нотки сарказма. Обанай замолчал так же внезапно, как и начал этот монолог. Секунду он сидел неподвижно, глядя в одну точку на стене, а потом медленно провел ладонью по лицу, потирая виски. Когда рука опустилась, Гию увидел, что разноцветные глаза потухли еще сильнее, а синяки под ними казались еще темнее, чем минуту назад. — Тебе не нужны их диагнозы, Гию. Они тебе ничего не дадут. А вот сами люди, — он кивнул на дверь, — могут рассказать тебе про себя, и это — самый лучший способ их понять. Я не могу говорить об их боли. У них есть право рассказать об этом самостоятельно. Когда будут готовы. Если будут. А я уже и так рассказал лишнего. Гию пытался собраться с мыслями, чтобы ответить хоть что-то, но мысли предательски не шли в голову. Это из-за лекарств? Обанай только что вывернул себя наизнанку. Для него, для Гию, которого пару недель назад вообще не существовало в их жизни. — Ты... — голос Гию сел окончательно, пришлось прокашляться. — Ты не обязан был мне это рассказывать. Это было слабо. Слишком слабо для того, что он только что услышал. Обанай дернул плечом — жест, который мог означать что угодно: «плевать», «забудь», «я сам решил». — Спасибо, — выдохнул Гию, и это слово вышло хриплым, почти беззвучным, но он надеялся, что Обанай услышал. Услышал. И понял. Игуро поднялся с кресла, его обычно прямая спина сейчас была чуть ссутулена, будто под весом всех тех выплеснутых в стерильный воздух палаты слов. Он уже подошел к входной двери и взялся за ручку, собираясь впустить тех, кто ждал снаружи, как вдруг замер. И медленно, очень медленно повернулся обратно к Гию. — Я забыл спросить, пожалуй, самое главное. Тот человек, который дал тебе бутылку… Ты помнишь его? Сможешь описать? — Обанай правда пытался делать вид, что все в порядке, но по нему было видно, что нихуя, блять, не в порядке. Он нервно теребил пальцы рук, не отрывая слишком пристального взгляда от Томиоки. Гию моргнул, выныривая из оцепенения образов, проносящихся в голове: Кё, улыбающийся дёрганной улыбкой, прижимающий к себе вывихнутые кисти; Мицури, тихо плачущая над противнем; Тенген, смотрящий в собственное отражение пустым взглядом; Масачика, возносящийся в свой мир грез в клубном туалете; Санеми, распятый на колонке в клубе; Аказа… — Я… — его голос снова сорвался на хрип. — Я его раньше не видел. Но… думаю, смогу описать. У него были странные глаза, кхм-кхм, светлые волосы и, э-э, дорогая одежда. — Еще что-нибудь? — Обанай нетерпеливо шагнул обратно к кровати и оперся руками на спинку, нависая. Его бейджик повис в воздухе, заставляя Гию неосознанно зафиксироваться на маленькой цветной фотографии Игуро. — Казалось, что он забрел в этот клуб по ошибке. Он… не был похож на всех остальных в этом месте. И… — Гию напрягся, вспоминая оставшиеся детали, — от него пахло как в церкви. Ладаном или какими-то благовониями, я не знаю. В палате повисла тишина. Даже писк аппаратов будто бы смолк, прислушиваясь. — Я не знаю, зачем он дал мне эту бутылку, — неуверенно продолжил Гию. — Я тогда вылетел из кабинки, где наткнулся на… на Масачику. Тот парень говорил что-то про еще одну душу, которую поглотил Берлин, ну, это не дословно. Сказал, что мне нужно придти в себя. И на прощание он добавил… что-то типа, кхм-кхм, «береги себя». Обанай слушал молча, не перебивая, а его лицо, и без того бледное, казалось, застыло, но в глазах что-то едва уловимо изменилось. — Понял, — наконец, он кивнул. — Спасибо, что смог вспомнить. Ты молодец, — Игуро снова взялся за ручку двери, собираясь выходить, но Гию не мог отпустить его. Не теперь. — Обанай, — слова давались все еще тяжело, горло саднило, но это всё мелочи. Потому что… — Ты понял, кто это был? Ты… знаешь его? — Да. По тому тону, которым Игуро это сказал, до Гию наконец дошло. Это не был несчастный случай, это не был какой-то долбаеб, просто отдавший свою дозу незнакомому чуваку в клубе, это была не какая-то случайность. Тот человек знал и прекрасно осознавал, что делал. Он пришел в клуб не просто так. Он пришел за ним, за Гию. И его «береги себя» теперь звучало как насмешка, как приговор, как прощание в буквальном смысле этого слова. К горлу подкатила тошнота. И дело было совсем не в лекарствах или в последствиях передоза. — И?.. Игуро долго смотрел на Томиоку, обдумывая свой ответ, а потом прикрыл глаза. — И… давай не сейчас, Гию. Ты обо всем узнаешь, но сейчас не время и не место. Тебе нужно отдыхать, мне — работать, а еще кое-кто нетерпеливый пытается проникнуть в твою палату. И еще, пока ты не накрутил себя еще сильнее… Его нет не потому, что ему плевать. Ему как раз не плевать. На лице Обаная впервые за весь разговор промелькнуло что-то похожее на беззащитность. — После того, как ты очутился в реанимации, он исчез. Он знает, что ты в относительном порядке. И… он, скорее всего, знает, откуда наркота. В этом то и проблема. И, как обычно, винит во всём себя. Так что не жди его. Точно не сегодня. Его сейчас… нет нигде. Ему нужно время придти в себя и разобраться со всем дерьмом самому. И прежде чем Гию успел хотя бы подумать, дверь приоткрылась, впуская запах больничного коридора и взволнованный шепот. Кё и Тенген, видимо, решили, что час молчания истек. И в этот раз Обанай даже не шикнул на них, а только устало махнул рукой — заходите, мол, все равно уже, и в палату ворвался встревоженный Ренгоку, а за ним бледный Узуй и сияющая сквозь следы слёз Мицури. «Его сейчас нет нигде». И Гию, глядя на пустой дверной проём, чувствуя, как эта фраза разрастается изнутри, заполоняя собой всё пространство палаты, понял, что это, наверное, самое страшное, что он слышал за момент со своего пробуждения. «Нет нигде». Это хуже, чем просто «не пришел». Это значит, что Санеми растворился в этом городе, подобно дыму от его красных мальборо. Это значит, что он, Гию, здесь, в больнице, в безопасности, а Санеми… там, в темноте вечернего Берлина, один, совсем один, со всей своей яростью и виной. — ГИЮЮЮЮ! — Кё подлетел к его кровати первым, его рыжие волосы торчали в разные стороны, от него несло перегаром, а улыбка… его улыбка была дёрганной, но настоящей. — Ты как?! Нет, погоди, не отвечай, тупой вопрос, я понимаю… ты выглядишь хреново, но это вообще не страшно, главное, что живой! — он продолжал трындычать пока не запнулся и, не зная, что еще сказать и куда себя деть, в итоге просто плюхнулся на подлокотник кресла, свесив ноги. И уставился на свои болтающиеся в воздухе красные форсы, контрастирующие с бледно-желтым больничным линолеумом. Тенген подошел следом, чуть более сдержанно, прижимая к себе локтем свою шубу, которая в больничном освещении казалась неуместно роскошной. В руках он нервно теребил бумажный пакет. — Выглядишь, как человек, который побывал на том свете и вернулся без сувениров. М-м, держишься вообще? Гию молча кивнул. Мицури подлетела к его кровати, словно порыв тёплого ветра, ворвавшийся в больничную стерильность. В руках она крепко сжимала огромную плюшевую акулу в медицинской маске. — Гию! — она суетилась, не находя места ни для себя, ни для игрушки. Обанай аккуратно взял акулу из ее рук и положил на тумбочку, а Мицури принялась теребить молнию на горле своего нежно-розового свитера. — Мы так все перепугались! Но ты выглядишь уже гораздо лучше! Я очень рада, правда-правда! А еще я приготовила тебе куриный суп, тебе нужно сейчас что-то легкое для желудка… Она говорила быстро, захлёбываясь словами, и в её глазах блестели слёзы, которые она, казалось, отказывалась замечать. Гию смотрел на неё, на Кё, который уже переместился и теперь устроился на подоконнике, продолжая так же втыкать на свои кроссовки, на Тенгена, который безуспешно пытался найти место для своего пакета, и чувствовал, как в груди разливается что-то тёплое и совершенно неуместное в этой палате. Они пришли, они здесь. Но среди них не было самого главного… Гию вспомнил его лицо в клубе, за секунду до того, как всё случилось. Как Санеми смотрел на него, после того, как Гию потянулся к нему, прикоснулся к нему, поцеловал, твою мать, п о ц е л о в а л его. Он не понимал, что тогда выражал взгляд Шиназугавы, только помнил, как его губы коснулись губ Санеми, и на мгновение, господи-как-же-это-банально, но на одно это ебанное мгновение весь мир перестал существовать. А потом — темнота. Мицури продолжала взволнованно тараторить, пока Обанай не положил ей руку на плечо. — Гию правда очень повезло, он — большой молодец, все будет в порядке. И у меня просьба, — когда он перевел взгляд на молчавших до этого Кё и Тенгена, стало ясно, что его «просьба» автоматически превратилась в «приказ», обращенный к этим двоим. — Никаких расспросов. Никакой сомнительной информации. Не тревожить, не утомлять… — Док, док, расслабься! Мы поняли, — Тенген закатил глаза, а Обанай перевел подозрительный взгляд с лица Узуя на бумажный пакет, который тот пытался незаметно пронести. — Что там у тебя? — Где? — Тенген притворно изумился, округлив глаза. — Аа, да ничего особенного. Так, витаминки. Из Парижа. — Витаминки… Думаешь, в реанимации нет витаминов? — Кто знает эту вашу государственную медицину… — Тенген. Давай. Мне. Пакет. Живо. Узуй вздохнул с таким видом, будто его заставляют расстаться с любимой коллекцией бриллиантов, и нехотя протянул пакет. Игуро заглянул внутрь, и его бровь поползла вверх. — Фуагра? — голос Обаная звучал пугающе спокойно. — Ты, блять, реально принёс в реанимацию сырую фуагру? Пациенту, перенесшему передоз?.. — Ну... это деликатес! — Ты, блять, издеваешься? — Обанай всё-таки сорвался, но быстро взял себя в руки, понизив голос до шипения. — Какая, нахуй, фуагра? Его желудок сейчас не справится даже с куриным бульоном! У него строгая диета, он в реанимации, а не в ресторане! Гию смотрел на эту перепалку и невольно вспомнил, как они все сидели в баре на дне рождении Мицури, и как точно так же Тенген и Обанай пререкались. Разница была лишь в том, что тогда вместе с ними спорил и Санеми… А где Шиназугава сейчас? Что с ним? Он вообще в порядке?.. — А апельсины можно? — голос Кё вырвал его из воспоминаний. Ренгоку, воспользовавшись паузой, аккуратно выложил на тумбочку небольшой пакет с яркими оранжевыми фруктами. — Я просто подумал, витамин С, там, для иммунитета... Обанай перевёл на него усталый взгляд и почему-то не нашёл сил ругаться. — Апельсины... ну, через пару дней, может быть. Если аппетит появится. А это, — он потряс пакетом Тенгена. — Я изымаю. В качестве компенсации за твое отвратительное поведение в стенах больницы. Сегодня у моей смены будет приличное чаепитие. — Бо-о-оже, ну так и сказал бы, что сам хочешь! Будто мне жалко… — Всё, тема закрыта. Итак, у вас полчаса, — он посмотрел на рабочий пейджер, издавший противный писк, и раздраженно закатил глаза. — У меня пациент в критическом состоянии, но не в мою, блять, смену! — и ринулся к выходу. Уже в дверях Обанай все же обернулся. — Я постараюсь скоро вернуться, чтобы убедиться, что вы не довели другого моего пациента до приступа и, заодно, выпроводить вас, — он недобро посмотрел на такого же раздраженного Тенгена. — Гию, если эти двое тебя сильно заебут, не стесняйся их выгонять. Вот там кнопка вызова персонала, если что. Можешь нажать на нее незаметно, и я сразу прибегу… — Да всё, всё, иди уже спасать человечество, доктор зло, — когда Обанай скрылся в коридоре, Тенген добавил, — я вам отвечаю, он так торопился, чтобы съесть гостинцы Гию! — Тен, ну хватит! — Мицури сердито потрясла кулачком. — Я пытался разрядить обстановку, — Узуй картинно развел руками в стороны, но потом спохватился и повернулся к Гию. — Слушай, а как ты на самом деле? Только не ври. Обанай, конечно, сказал, что ты в порядке, но иногда у него несколько странное понимание «в порядке»… А еще ты какой-то слишком подозрительно молчаливый, даже для себя. — Полчаса назад Обанай ругал меня за то, что я слишком много болтаю. Вы, кхм-кхм, просто не даете мне вставить и слова… — Оо, Томиока! Блин, прости, я как-то не подумал… — Всё нормально, — Гию неловко улыбнулся. — У меня болит голова, тошнит, саднит горло, во рту как будто кто-то сдох, но самое неприятное, — он кивнул в сторону катетера. Тенген проследил за его взглядом и отшатнулся от кровати, брезгливо поморщившись. — Спасибо вам, что пришли, правда. И что принесли мне это все, что болтаете, что отвлекаете, что, кхм-кхм, не задаете вопросы, на которые я пока не готов ответить даже самому себе. Ребята замолчали с неловкими улыбками на лицах, и в палате повисла тишина. Кёджиро внимательно посмотрел на Тенгена и Мицури, а потом, будто не выдержав, принялся сбивчиво тараторить, в попытке заполнить молчание между ними. — Санеми, — черт, опять это имя. Кё неловко почесал голову. — Он сказал, что ему нужно решить какие-то вопросы, мол, дело срочное, и больше ничего не объяснил. Обычно его срочные дела связаны с… мм, не так уж и важно, в целом. Короче, я думаю, когда он решит свои дела, то придет. Но… зная его, это будет не скоро. Прости за это, но, думаю, ты должен был знать…. — Гию, не смей думать, что ему все равно! Он никогда не избегает тех, на кого ему пофиг! — Мицури права, — хмыкнул Тенген, — когда ему хуево… он любит пускать в ход свои кулаки. А потом бежать, бежать, бежать… Наверное, думает, что когда-нибудь сможет сбежать от всего этого. Но не переживай, мы его откуда угодно достанем, когда придет время! — Мне кажется, это как-то связано с… — Кё, — приторно мило улыбнулся Тенген. — Иногда нужно помолчать и сменить тему, знаешь? Что тебе приказал Обанай? Не тревожить и не сплетничать! — Странно это слышать от тебя, бро! — Кстати, — вклинились Мицури, — предлагаю после выписки Гию устроить праздничный ужин в честь его выздоровления! У нас дома, а я приготовлю… Гию, а что ты любишь? — Мм, картофельный гратен с мясом? — Отличный выбор! Супер, значит, я приготовлю картофельный гратен и еще кучу всего, Тенген принесет свои деликатесы, а с остальных просто хорошее настроение! — Мицу, ты лучшая! — довольно выдохнул Кё, а потом перевел пособнический взгляд на Гию. — Кста-а-а-ти, Тенген спиздил из ординаторской чай, который туда натаскал Обанай! А Мицури напекла печенье! Что, если мы… — Ничего я не спиздил, — фыркнул Узуй, облокачиваясь на стену. — Я культурно попросил, а мне не отказали. Всё дело в моей харизме! А еще там была безумно миленькая ординаторша… — Тебе отказали три раза, и ты вернулся, когда медсестра отвлеклась на пациента, — парировал Кё, уже разрывая упаковку печенья. Запахло ванилью и домашним теплом — так неожиданно и неуместно в стерильной духоте палаты. — Извини, что ем при тебе, Гию, я когда нервничаю или ем, или курю, а сигареты у меня закончились, так что… — Можешь взять мои. Вроде, Обанай бросил что-то про то, что все мои личные вещи лежат в тумбочке, — Гию смотрел на них и чувствовал, как внутри разливается странное тепло. Они как обычно спорили, переругивались, Кё крошил печенье на больничную простыню, Тенген отчитывал его и пытался смахнуть крошки, только сильнее размазывая, а Мицури ахала и пыталась всех утихомирить. После всего, что он пережил за эту неделю, после тяжелого разговора с Обанаем, после всех этих страшных откровений это оказалось его лучшим лекарством. Сказал бы кто ему это в сентябре, он бы никогда не поверил и подумал бы, что этот человек над ним просто издевается. И если бы Кё подошел к нему после этого, то он сбежал бы от него, сверкая подошвами мартинсов, и никогда бы не узнал этих людей, не познакомился бы с Санеми, не начал писать, не попал бы в реанимацию… и не получил бы своей первый в жизни расклад. — Мицури, — позвал он тихо, и она сразу повернулась, готовая выполнить любую просьбу. — Что? Водички? Подушку поправить? — Нет, я… — Гию запнулся, тщательнее вспоминая детали того раннего утра — теплая гостиная, заваленная подушками и пледами, милая квартирка Мицури, ее радушный прием, ее объятия. Свечки, гирлянды, панкейки, чай-чай-чай и карты Таро, разложенные на столе. — Тот твой расклад. Ну, после выставки. Там была карта… Смерть. — Кё перестал жевать, Тенген напрягся. — Ты сказала, что это не буквально про, кхм-кхм, смерть… Что это про перемены. Повисла пауза. Канроджи замерла, внимательно слушая. — Получается, — продолжил Гию, и в его голосе проскользнула горькая ирония, — расклад проигрался почти в буквальном смысле? Я был реально в шаге от… ну, вы поняли. И если бы ни вы, ни… — он запнулся, — ни Санеми, ни скорая, если бы ни Обанай, то я бы умер. И как теперь не верить в твои карты, хах? Мицури побледнела. Ее губы дрогнули, и на секунду Гию показалось, что она сейчас расплачется. Но она сжала кулаки, глубоко вздохнула и посмотрела ему прямо в глаза. — Не смей, — сказала она тихо, но с такой непривычной строгостью, что Кё и Тенген переглянулись. — Не смей так шутить. Карты показывают возможный путь, но не предопределяют его. Ты сам выбрал остаться. Ты сам боролся. А Смерть… — она запнулась, подбирая слова. — Смерть всегда рядом, Гию. Но она не пришла за тобой. Значит, у тебя есть здесь что-то важное. То, за что ты держался. — Я вот держался за перила в клубе, — буркнул Тенген, пытаясь разрядить обстановку. — И за чью-то задницу, кажется. Не помню уже. Кё нервно хихикнул, а Мицури даже не улыбнулась. Она продолжала смотреть на Гию, и в ее взгляде было столько боли, тепла и одновременно стали, что у него перехватило дыхание. — Ты важный, — сказала она просто. — Для нас. Для нас всех. И если карты показали Смерть, а ты здесь, значит, ты прошел трансформацию и победил. Ты. А не карты. Она протянула руку и сжала его пальцы. Ее ладонь была теплой и чуть влажной от волнения. — Он обязательно придет, — прошептала она так тихо, чтобы было слышно только им вдвоем. — Потому что он за тебя переживает. Я видела, как он смотрел на тебя тогда… Так не смотрят на того, кто тебе безразличен. Как он на тебя смотрел… Так не смотрят на того, кто тебе безразличен… Кёджиро стоял, задумчиво уставившись в серое больничное окно, за которым ползли однообразные берлинские сумерки. Вдруг его плечи расправились, а глаза, потухшие за последние дни, загорелись почти детским восторгом. — Снег! — выдохнул он, прилипая лбом к холодному стеклу. — Выпал первый снег! Смотрите! Все невольно повернулись к окну. Мелкие, редкие снежинки, словно стесняясь, закружились в свете уличного фонаря. — Скоро Рождество, — восторженно прошептал Кё. Он повернулся к остальным, и на его лице расцвела улыбка. — Давайте… может, как-то отметим? Нормально, прикольно? Чтобы Гию начисто забыл обо всём этом дерьме. Ну, я не знаю… все вместе? — Да! — радостно воскликнула Мицури, хлопая в ладоши. — Мы испечём гигантский торт! И будем смотреть глупые фильмы! И подарки… — У меня была мыслишка съездить погреться куда-нибудь подальше отсюда, но, в целом, я не против, — важно кивнул Тенген. — Оо, кстати, про небольшие подарки! Пока не забыл, — Тенген подошел к тумбочке и положил на нее какую-то бумажку. — Посмотришь потом, когда мы уйдем, а ты, — он пригрозил вмиг заинтересовавшемуся Кё. — Не смей подсматривать! Лучше вот, лови, Гию все равно пока нельзя из-за его строгого доктора, — он пошарился в ящике и кинул Ренгоку сигареты. Тот ловко поймал и неожиданно стух. Гию попытался повернуться к Тенгену, чтобы узнать, что это все-таки за бумажка, но был остановлен сильной рукой. — Я же сказал, что потом, Томиока. От окна раздалось какое-то тихое бормотание. — Что?! Что ты опять бубнишь про Аказу? — Узуй резко обернулся, и его натянутое спокойствие лопнуло. — Мм, это его сигареты, — Кё повернулся к остальным, показывая всем пачку парламента найт, который Тенген достал из тумбочки Гию. Та самая пачка, которую Санеми дал Гию в курилке клуба. Глаза Ренгоку казались какие-то пустыми, его лицо тонуло в тени берлинского сумрака, освещаемое лишь тусклым светом уличных фонарей, а в дрожащей руке он держал белую пачку сигарет, ярко контрастирующую с темнотой вокруг него. — У него скоро день рождение… и всегда, когда снег выпадает так рано, в ноябре, перед его днем рождения, случается что-то плохое… — Ёбанные Кибуцуджи, как же они меня заебали! У нас тут теперь все, блять, суеверные? Не думал, что это скажу, но в этой палате острая нехватка скептицизма Обаная! Гию, нажми на тревожную кнопку! — Я видел Аказу в клубе, — Гию не был уверен, что стоило это говорить, но все равно сказал. — Что?! — Ренгоку удивленно заморгал. — Он же не любит всё это… что он там делал?.. И даже не подошел поздороваться ведь! В этот момент в палату вернулся Обанай, и он уже открыл рот, видимо, чтобы выпроводить посетителей, но замолчал, наблюдая за разворачивающейся сценой. — Кё, — Тенген выдохнул, и гнев в нём так же быстро угас, сменившись усталым пониманием. — Хватит о нем, пожалуйста. Гию в больнице, Санеми вообще хуй знает где, а ты все об Аказе, — он расстроено покачал головой. — Лучше бы рассказал всем про наши планы! — Он перевёл взгляд на Гию, потом на Обаная и Мицури, и его тон стал деловым. — Мы с Кё договорились, что завязываем. Я — с коксом. Он — с алкоголем. В палате повисла тишина, на этот раз — оценивающая. — Я не тешу себя ложными надеждами, — продолжал Узуй, глядя прямо перед собой и избегая чужих глаз. Кё неловко раскачивался на подоконнике, так же не смотря никому в лицо. — Это будет адски сложно. Будут срывы, крики и, возможно, слёзы. Поэтому… если у вас будет возможность, и, самое главное, силы… мы будем очень благодарны за поддержку. И за терпение. Первой отозвалась Мицури, в её глазах блестели слезы, но она широко улыбалась. — Конечно! Мы всегда поможем! Вы большие молодцы! Обанай молча кивнул, и его взгляд, обращённый к Кё и Тенгену, говорил больше слов: «наконец-то, идиоты». Он положил руку Узую на плечо и улыбнулся совсем побледневшему Кёджиро. Гию почувствовал, как что-то тёплое и непонятное разливается у него внутри, приглушая даже боль. — Это… правильно, — сказал он просто. Они сидели еще какое-то время, обсуждая планы парней на лечение, предстоящее Рождество, болтая ни о чем, а Гию с радостью их слушал и иногда даже включался в диалог, но как только Обанай засек, что у Томиоки начинают слипаться глаза (а заметил он это раньше самого Гию), то начал всех выпроваживать. — Так, ладно, время посещений закончилось. Гию нужен отдых. Всех ждём завтра. А сейчас — марш отсюда. Всё, давай, Тенген, не задерживай остальных. Кё, иди, выспись нормально. Мицу, милая, спасибо за еду, увидимся утром, а пока отдыхай. Когда дверь закрылась за последним из них, в палате снова остались только писк аппаратов, тихий вой ветра за окном и тишина. Он с трудом повернул голову, посмотрев на вещи, сложенные на тумбочке: акула, скалившаяся своей плюшевой пастью, недоеденное печенье Кё, связка апельсинов, термос с бульоном от Мицури, сложенный лист бумаги и его телефон, который кто-то предусмотрительный (то есть, Обанай) поставил на зарядку. Гию медленно, стараясь не задеть катетер и капельницу, потянулся к подарку Тенгена, который тот велел «посмотреть потом». Он развернул бумагу дрожащими руками. И забыл, как дышать. Это был рисунок. Быстрый, небрежный, сделанный одним простым карандашом, но от этого не менее живой. Тенген явно рисовал, сидя в больничном коридоре, вцепившись в слегка смятый лист бумаги, который раздобыл где-то прямо на отделении, пока они ждали новостей о его, Гию, состоянии. Клуб, танцпол, четкие линии света, разрезающие тьму. Люди вокруг — схематичные, размытые, набросанные почти одной линией. Совершенно не важные, просто фон. А в центре всей этой толпы — они. Санеми, с голым торсом, и Гию, тянущийся к нему. И их губы соприкасаются. Перед глазами всплыло лицо Шины, удивление в его глазах, вкус табака во рту, та шершавость, соленый пот, запах дыма… Томиока инстинктивно прикоснулся к своим собственным губам, вспоминая. Рисунок застыл, запечатлев этот момент навсегда, заставляя эту сцену проигрываться в голове Гию бесчисленное количество раз. Что ж, а он и не был против. Так вот как это выглядело со стороны. Не как наркотический приход, а как… просто двое парней, целующихся на танцполе техно-клуба. Вот бы уломать Тенгена нарисовать это красками и на большом холсте… Гию бережно погладил рисунок, проводя подушечками пальцев по вмятинам от следа карандаша, зависая на Санеми, и аккуратно, чтобы не смазать грифель, положил рисунок обратно на тумбочку и потянулся к телефону. Экран загорелся, ослепляя глаза, привыкшие к полумраку палаты, Гию зажмурился, давая себе привыкнуть, а когда снова посмотрел — сердце снова пропустило удар. Десять пропущенных, тридцать шесть непрочитанных сообщений. Он бегло пролистал их, особо не вчитываясь, чувствуя, как предательски щиплет в носу. Кё, Кё, Мицури, снова Кё, Тенген, Мицури, Кё, Тенген, Мицури, оппа, Шинобу, опять Кё. Они писали, звонили, волновались. Всё это время, пока он был без сознания, они были рядом. «Ты как?????», «очнись уже блять», «Не смей умирать!!!», «Гию, мы здесь!, «Держись, Гиююю», «пожалуйста блять», «Я готовлю тебе суп, прости, если он будет соленый :(((((». Гию зашел в чат с Тенгеном и ответил просто «Спасибо», снова поглядывая на тумбочку, на которой лежал рисунок. А потом наткнулся на сообщение, от которого пальцы сжали телефон так, что побелели костяшки. Неизвестный номер. Но Гию знал отправителя. «живой, писака?». Сердце забилось так, что писк аппаратов на секунду сбился со своего монотонного ритма. Санеми в порядке. Санеми переживает. Санеми, где бы он там не был, на улице, в каком-то баре, клубе, подворотне или споте, но он все равно думал о нем и писал ему это сообщение. И на там конце провода, там, в темноте этой берлинской ночи, кое-кто ждал его, Гию, ответа. Тот, кто сбежал от всех, но не смог не написать. Гию посмотрел на рисунок, на котором они целовались под бешеными огнями клуба, а потом снова на экран. Пальцы зависли над клавиатурой. За окном всё так же кружился первый снег. Где-то в ночном Берлине метался Санеми, выплескивая свою боль на темных улицах. А здесь, в палате, в углу сидела плюшевая акула, на тумбочке лежал рисунок, а в телефоне висело непрочитанное сообщение. И он, Гию, сидел в этой больничной тишине и пытался придумать, что ответить человеку, который смог его влюбить в себя после пары встреч. И довести до реанимации. «Да». «А ты?». Он хотел написать намного больше, но… Я знаю, что ты где-то, один, в этой темноте. А я… я — здесь. И я никуда не ухожу. И не уйду. Я буду ждать тебя столько, сколько будет нужно. Только, пожалуйста, приходи. …не сделал этого. Конечно же, не сделал. Свет в палате приглушили, оставив только тусклый ночник, отбрасывающий дрожащие тени на стены. Гию проваливался в лекарственную дрему и выныривал из нее рывками, каждый раз с трудом понимая, где находится. Несколько раз заходил Обанай — или кто-то другой в таких же мягких кроксах — шуршал бумагами, проверял капельницу и бесшумно исчезал. В очередной раз уловив скрип подошв у двери, Гию промычал что-то неразборчивое — дежурное «всё нормально, идите нахуй» или просто «мгм» — но в ответ была тишина. Что-то не так. Он открыл глаза.

If I had a heart — fever ray

В дверном проеме, сливаясь с темнотой коридора, стояла фигура. Свет из коридора падал ей за спину, оставляя силуэт в тени, на голову накинут капюшон, и было видно лишь два слабых желтоватых отблеска глаз. Которые смотрели прямо на него. Гию прищурился, пытаясь разобрать в этой темноте хоть что-то помимо темных очертаний. И эти странные глаза… Он решил, что это игра его уставшего мозга, но эти странные глаза вдруг вспыхнули почти что янтарным оттенком. На секунду, ровно на одну блядскую секунду, ему почудилось, что из темноты на него смотрит вовсе не человек.

Тhis will never end ′cause I want more

More, give me more, give me more

Фигура двинулась к его кровати так медленно, будто у нее была вся ночь впереди, и по сбитому дыханию и странной, почти марширующей походке было ясно, что это не медицинский персонал. Шаги были бесшумными, и от этого становилось еще более жутко. Казалось, даже писк аппаратов смолк. И прежде чем Гию успел окончательно проснуться и испугаться за свою жизнь (его как бы намеренно накачали наркотиками с очевидно не добрыми намерениями… так что логично предположить, что недоброжелатель может попытаться довести дело до конца), тень попала в полосу света от ночника, и пугающая иллюзия частично рассеялась. Гию, наконец-то, увидел. И испугался. Но уже не за себя. Гию чуть ли не подскочил с кровати, заставив капельницу и другие трубки, прикрепленные к его телу, болезненно натянуться. На секунду он забыл дышать, пока всматривался в своего ночного посетителя. Это был Аказа, но испугало его не это. Точнее, не только то, что это был Аказа. Лицо. Боже, его лицо. Оно было самым настоящим месивом из синяков, ссадин и запекшейся крови. Левое веко опухло, почти смыкаясь, но из-под него все равно зияла щель, откуда струился ледяной, ни на чем не фокусирующийся взгляд. Губа рассечена, с трещиной посередине, свежий порез на скуле, опухший (сломанный?..) нос. Он дышал ртом, чуть слышно, с хрипотцой, и каждое движение, казалось, причиняло ему адскую боль. Черная одежда скрывала остальные повреждения, но по тому, как он едва заметно прижимал локоть к ребрам, было ясно: там тоже не всё в порядке. Гию замер, парализованный первобытным ужасом. И предательской вспышкой понимания. Санеми. Только Санеми мог избить кого-то так, с такой яростью, почти что… почти что со наслаждением. Аказа остановился у кровати, глядя сверху вниз. Его запах — дорогой парфюм, кровь и холод ночного города — заполнил стерильную палату, вытеснив запах антисептика. Томиока чувствовал себя голым (при чем, блять, буквально) под этим леденящим взглядом. Пакет с его мочой, свисающий с кровати, тоже не то чтобы придавал хоть какой-то уверенности… — О, живой, — свет от ночника падал на лицо Аказы, и его глаза снова стали обычными — светло-голубыми, почти прозрачными. Но Гию не мог забыть того чужого жёлтого отблеска в темноте дверного проема. — Что ж, неплохо. Это «неплохо», блять. Да уж, действительно… Гию не нашёлся, что ответить. Язык прилип к нёбу. Аказа зевнул, прикрывая рот рукой, и лениво развалился на кресле, закидывая лодыжку на правое колено. Одна рука свесилась с подлокотника, пальцы расслаблено почти касались пола. Он, чуть морщась от боли, почесал висок и прикрыл глаза. — Странная выдалась ночь, — на его губах появилась едва заметная улыбка. Гию не мог оторвать от него взгляда. Аказа был… другим. Не тем неумолимым скейтером, соревнующимся с Санеми, не тем пугающим монстром на выставке Тенгена, не тем существом, совершающим намаз в клубе. Сейчас Аказа выглядел как человек, который сбросил с себя груз, который нес слишком долго.

Dangling feet from window frame

Will I ever, ever reach the floor?

More, give me more, give me more

Crushed and filled with all I found

Underneath and inside, just to come around

More, give me more, give me more

А потом он резко, будто хищник, почуявший добычу, открыл глаза, внимательно следя за реакцией Гию. — Бутылку тебе дал мой старший брат, — он выдержал паузу, наблюдая, как эти слова оседают в сознании Томиоки. — Ну, как говорится, бывает. Это была… мгм, ошибка? Недоразумение. Я прослежу, чтобы больше тебя это не касалось. Признание вины, если это можно было так назвать, прозвучало как приказ. Как констатация устранённой неполадки. Ни грани сожаления, только холодный расчёт и устранение угрозы для… для чего? Для хрупкого баланса в их безумном мире? Или это Санеми как-то повлиял?.. — Зачем? — вырвалось у Гию, голос сорвался на шепот. — Зачем твой брат это сделал? Аказа лениво повел плечом и чуть склонил голову набок. И вопросительно поднял бровь, мол, «а ты правда хочешь это знать?». Он молчал так долго, что Гию уже решил, что ответа не будет. Кибуцуджи просто сидел, искалеченный и ледяной, часть этой ночной тьмы, просочившейся в больницу, равнодушно рассматривая Томиоку на реанимационной кровати. — Доума любит влезать не в свои дела, особенно, блять, в мои. Ему нравится доставать меня. Помогать мне, когда его никто не просит, — он ухмыльнулся. — А еще… он знает. Он всё знает. Его единственный глаз, блестящий в полутьме, уставился на Гию. — В том числе и о твой зацикленности на Шиназугаве. Воздух вырвался из легких Гию. Он буквально забыл, как дышать. Ощущение было таким, словно с него резко сорвали все одеяла, обнажив перед этим ледяным взглядом самое постыдное, самое личное, в чём он сам себе ещё толком не признался. Аказа наблюдал за его реакцией — за паникой в глазах, за судорожным движением горла — с бесстрастным интересом. Тишина снова сгустилась. Гию понимал, что должен что-то сказать. Что-то бросить в лицо этому монстру. Но что?.. Протест? Оправдание? Его мозг был пуст, за исключением оглушительного гула паники. Аказа перевел взгляд на тумбочку. Он смотрел на плюшевую акулу долго, так долго, что Гию затаил дыхание. А потом протянул руку, взял игрушку, повертел в пальцах, сдавил сильнее и заглянул в её выпученные плюшевые глаза. Хищник, разглядывающий другого хищника. Или самого себя в отражении темной, холодной и кровавой воды. А потом Аказа увидел рисунок, который Гию, так не предусмотрительно оставил лежать развернутым прямо на тумбочке. — О, как мило. Тенген снова радует всех своими работами. Он поднял взгляд на Гию. Свет от ночника падал теперь снизу, и в этом свете его глаза снова изменились. В них будто действительно занялся пожар — древние льды и янтарь переливались, сменяя друг друга, и невозможно было понять, где заканчивается один и начинается другой. Тёплый желтоватый отблеск скользнул по радужке, и на мгновение вновь показалось, что в кресле сидит не человек. Демон. Тот самый, из старых легенд, с глазами цвета старого золота. Гию проморгался. Глупости. Это лишь свет лампы и эффект лекарств. — Как тебе, кстати? Скажи, он хорошо постарался. Кибуцуджи наклонился ближе, подсвечивая себе лицо экраном своего телефона, чтобы Гию мог тщательнее рассмотреть «работу» Санеми. — Боишься? — спросил Аказа, и в его голосе проскользнула насмешка. Он провел языком по рассеченной губе, слизывая кровь, и продолжил, как ни в чем не бывало. — И уже не меня? А его? — Аказа кивнул куда-то в сторону, в темноту за окном. — Что… что ты с ним сделал? — голос Гию предательски сорвался на несколько октав выше. Блять. Аказа замер. А потом улыбнулся. Широко, открыто, почти счастливо. И в этой улыбке на этом изуродованном лице, с этим жёлтым огнём в глазах, было что-то настолько чудовищное, что у Гию похолодело внутри. Так мог улыбаться только человек, которому плевать на боль. На свою, на чужую. Которому плевать на всё. — Что я с ним сделал? — переспросил Аказа, и его голос дрогнул от сдерживаемого смеха. — Спроси лучше, что он сделал со мной, — он поднял руки, ладонями к себе, показывая нетронутые костяшки. — Или ты мне не веришь? То есть, это была не драка, а… избиение? Но почему Аказа просто принял это, а не ответил на, судя по всему, их обычный язык общения? Почему он позволил себя избить?.. — Санеми, — Аказа зевнул, а сердце Гию пропустило удар, от того как Кибуцуджи назвал его имя. — После всего, что было… он теперь для меня никто.

If I had a heart, I could love you

If I had a voice, I would sing

After the night, when I wake up

I′ll see what tomorrow brings

Это было сказано с таким безразличием, что на секунду поверилось. Но тут же губы Аказы, поврежденные, окровавленные, вновь исказились в ухмылке. — Так что можешь попробовать. Забирай его. Это будет забавно, наблюдать со стороны, когда ты выпишешься отсюда и отправишься на поиски своей музы, которой не хватило яиц даже просто явиться сюда. Он замолчал, будто анализируя ход мыслей. — Ну, а к этому моменту он уже растеряет всю свою злость на улицах. Так что советую сразу начать со всяких притонов. Можешь, кстати, попытать счастья у его старого друга, — ухмылка стала еще шире, еще более откровенно едкой, хотя, казалось, что сильнее уже некуда. Он говорил что-то ещё, но слова текли мимо, не цепляясь за края сознания, ведь главным было другое — глаза. Они то вспыхивали жёлтым, когда он попадал в тёплый свет лампы, то снова становились прозрачно-голубыми. Два цвета. Две сущности. Человек и демон, сплавленные в одном теле. Аказа поднялся, направляясь к выходу и у двери остановился, не оборачиваясь. — Кстати, у моего брата какая-то нездоровая фиксация на молоке. Так что если вдруг увидишь что-то странное… Он любит пошутить. И равнодушно отсалютовал, вскидывая к голове руку с двумя оттопыренными пальцами. — Бывай, Томиока. Дверь закрылась. Гию лежал, глядя в потолок. Свет от лампы метался по палате вместе с его плывущим сознанием. Он не знал, был ли тот жёлтый отблеск реальностью или галлюцинацией от лекарств. Но одно он знал точно: в этой комнате только что был не просто Аказа. Там было что-то ещё. Что-то, что смотрело на него из темноты глазами цвета старого золота. И это что-то улыбалось. Та чёртова кружка с молоком в его комнате… Его паранойя была не на пустом месте. Ему тогда не показалось. Он не сошел с ума. Гию никогда не был в безопасности. Ни в общаге, ни на вечеринке, ни в больнице. За ним действительно следили. И Аказа, этот избитый и пустой человек, был лишь одним из смотрителей. Возможно, не самым главным. Это началось с самого первого дня, когда он впервые пришел на скейт-площадку? Или после выставки? А, может, вообще задолго до этого?.. Доума Кибуцуджи. Гию представил, как этот человек с настолько же красивым, насколько пугающим лицом мог наблюдать за ним даже сейчас, например, по больничным камерам. До-у-ма. Три слога — три шага в темноту. Первый — предчувствие. Язык упирается в нёбо, к горлу подкатывает тошнота, ты еще не знаешь, но чувствуешь, как твое тело в страхе сжалось, покрываясь холодным потом. Второй слог — спазм в горле, когда тебе кажется, что кто-то за твоей спиной, и ты оборачиваешься, но там — никого. Только кружка с молоком. Третий — звук падает вниз, с нёба на зубы, с зубов — в пустоту, а из темноты — улыбка. Три слога, одно имя, имя-ловушка, о котором ты еще никогда не слышал, а оно о тебе уже знает всё. Писк аппаратов превратился в назойливый метроном, отбивающий такт этой новой, еще более тревожной реальности. Санеми — в бегах от самого себя. Кё и Тенген, взявшиеся за почти невозможное. Доума, чей интерес довел Гию до реанимации. Аказа, «давший добро», блять. Он закрыл глаза. Слишком, блять, много всего за один день. Передоз, больница, исповедь Обаная, визит друзей, Аказа… и никакого Санеми. Слишком много лиц, имен, угроз. Лекарства делали свое дело, и Гию вновь медленно проваливался в сон, решив обдумать всё это как-нибудь потом. Может, завтра, а, может, и вообще никогда. Он знал, что должен бояться. Что где-то там, из темноты, за ним следят. Но страх не приходил, а вместо него волнами накатывало ватное недоумение и странное безразличие. Ко всему, кроме одного человека. Только, пожалуйста, живи, Санеми. А за окном продолжал падать первый снег.