запах свободы

Гию стоял на крыльце больницы, щурясь от бледного ноябрьского солнца, и пытался вспомнить, как дышать воздухом, в котором нет примеси антисептика и чужих болезней. Он сделал глубокий вдох (получилось пока что так себе). Воздух был сырым, холодным и пах Берлином — прелыми листьями, выхлопными газами и чем-то неуловимо сладковатым, то ли вафлями из уличной палатки, то ли просто иллюзией свободы. Его, наконец, выписали. Каждый день к нему приходили друзья, Обанай, если был на смене, почти не выходил из его палаты, Мицури продолжала приносить еду, которая спасала его от голодной смерти, ведь больничная еда — это что-то совершенно не съедобное. Санеми так и не пришел. Но зато у них завязалась почти что переписка?.. Гию не уверен, что это можно так назвать, но они перекидывались иногда парочкой сообщений, заставляя сердце Томиоки замирать от звука каждого нового уведомления. Он делает шаг вперёд и замирает. Знакомое белое BMW, припаркованное прямо напротив входа, кажется инородным среди этих больничных серых стен и дешёвых машин посетителей (парковка для персонала явно находилась в другом месте). Эта машина — слишком чистая, слишком дорогая, слишком тенгеновская. Узуй стоял, облокотившись на капот, будто греясь на солнце, которого не было. На нём был длинный черный кожаный плащ, распахнутый несмотря на холод, под ним — свободные светлые джинсы и простая белая футболка, то есть, ничего, что можно было бы назвать «одеться по погоде». В руках, которые едва заметно дрожали, извечный золотистый айкос, на голове — темные очки (хотя солнцем тут и не пахло, но, наверное, это просто часть образа?..). Волосы, собранные в небрежный пучок, растрепались на ветру, под глазами залегали синие тени, но улыбался он так, будто только что вышел с показа мод, а не встречал человека из больницы. Узуй оттолкнулся от капота и сделал шаг навстречу, но в этом движении не было обычной тенгеновской плавности. Какая-то доля секунды заминки, будто он на секунду забыл, как двигаются ноги. Гию заметил. И, кажется, Тенген заметил, что Гию заметил, потому что улыбка стала чуть шире, чуть натянутее. — Тебе не холодно?.. — спрашивает Гию. Голос до сих пор хрипит, но хотя бы не пропадал. Прогресс. Тенген картинно разводит руками. — Мне жарко! И, блять, а можно чуть больше радости, Томиока? Я тут тебя встречаю, проявляю, так сказать, гражданский долг и дружеское участие, а у тебя, как обычно, выражение лица, хм, как у меня после шоппинга в Quartier 206 — достоинства в избытке, а вот денег уже чуть меньше… — блять, Тенген, я без понятия, о чем ты говоришь… — Обанай говорил, что все заняты, и меня никто не сможет встретить… — Сюрпри-и-из! — он перебивает и салютует двумя пальцами, — Игуро прав, все на учебе, а я... ну, знаешь, я вообще не понимаю, чему мне там еще учиться, я и так умею отличать Уорхола от Баскии, Баскию от Твомбли, а Клее от, блять, Малевича… и рисовать голых женщин с натуры, — сейчас он скажет: «и не только рисовать…». — И не только рисовать, ха! — предсказуемо, Тенген, очень предсказуемо. Он говорил быстро, слишком быстро, даже чуть быстрее обычного, и в конце каждой фразы его рот дёргался в улыбке. Его болтовня лилась рекой, заполняя тишину, которую Гию даже не пытался нарушить. Это было удобно. Тенген говорил — Гию молчал. Идеальная синергия. Томиока послушно сел в машину вслед за Узуем. Сил спорить не было, да и не хотелось, а еще где-то глубоко внутри шевельнулось что-то тёплое и неуместное — его встречают. Стоят под больницей, мёрзнут в дурацком кожаном плаще, курят этот свой отвратительный айкос (кто в здравом уме променяет нормальные сигареты на ЭТО?..), болтают о каких-то художниках и делают вид, что всё просто. В салоне пахло тем же, что и в прошлый раз: кожей, каким-то диффузором и парфюмом Тенгена. Узуй сел за руль, завёл двигатель, который как будто бы урчал как-то излишне самодовольно, и повернулся к Гию. — Кофе? — резко спрашивает он, протягивая стаканчик из подстаканника. Их пальцы на секунду соприкоснулись, и Тенген отдёрнул руку быстрее, чем следовало бы. Гию неуверенно взял стакан. Тот был горячим, почти обжигающим, и пах так, как пахнет кофе, который стоит как его дневной бюджет на еду. Ну, или недельный. Вкусно. — Хороший кофе. — Ты бы еще погоду за окном обсудил, ей-богу, — фыркнул Тенген. Машина плавно выехала с парковки. Город поплыл за окном — серый, мокрый, бесконечный. Берлин не любил ноябрь. Ноябрь в Берлине был похож на похмелье: тягучий, безрадостный, с привкусом тоски. И дорогущего кофе из модной кофейни с Митте. А в машине Тенгена было тепло, и пахло его парфюмом. — Мицури вчера звонила, сказала, что готовится к грандиозному ужин в честь твоего выздоровления. Послезавтра, кажется. Или завтра? Я уже запутался в этих её планах, — Тенген отпил из своего стаканчика — в нём матча, ядовито-зелёная и, судя по запаху, тоже непомерно дорогая. Гию посмотрел на Тенгена. Тот глядел прямо перед собой, на дорогу, и его пальцы — длинные и изящные, унизанные кольцами, с идеальным маникюром, выбивали дробь на чёрной коже руля. Стук-стук-стук. — Тенген. Узуй поймал его взгляд и перестал отбивать одному ему известный ритм. — М? — Ты как? Тенген повернулся к нему, и на секунду маска сползла — под ней оказалось усталое, осунувшееся лицо человека, который не спал несколько ночей и пытался убедить всех, что это не так. — Я? — переспросил он и тут же снова надел улыбку. — Я в полном порядке, Томиока. С чего бы мне не быть в порядке? — Действительно, — спокойно говорит Гию и делает ещё глоток кофе. Тенген посмотрел на него с подозрением — явно ждал, что Томиока начнёт расспрашивать, давить, лезть в душу. Но Гию молчал. Он просто сидел, пил кофе и смотрел в окно, на серое берлинское небо, которое никак не могло решить, пойдет сейчас то ли дождь, то ли мокрый снег. И тут Узуй не выдержал. — Почему все меня спрашивают о том, как я?.. У меня всё просто ахуительно-блестяще! И я, блять, не наркоман! Я так, чисто на вечеринках, ну, балуюсь иногда, но это же просто... для настроения! А так… всё, блять, под контролем! Правда, сейчас мучаюсь от жары и жуткого голода, я, блять, никогда так много не ел, мне уже джинсы чуть давят, представляешь?! Его пальцы снова застучали по рулю. Чуть громче. Стук-стук-стук. Писк-писк-писк. Тыц-тыц-тыц… — Раньше, чтобы расслабиться я рисовал, делал дорожку, творил, крутил косяк, — он продолжал тараторить. — А сейчас… у меня нет вдохновения, блять, я ничего не могу и, самое главное, ничего не хочу, зато, нахуй, я хочу жрать как не в себя, а еще я злющий, Кё меня избегает, меня все, блять, избегают… — он на одну секунду прервался, устало потерев переносицу. — Хм, может, оземпик попробовать?.. Он говорил, говорил-говорил-говорил, потому что не умеет иначе. Потому что он всегда говорит, когда ему плохо. Понятное дело, что не о том, что ему плохо, а просто… просто говорит, чтобы заполнить тишину, чтобы не слышать собственных мыслей, чтобы Гию не начал задавать вопросы, на которые у Тенгена не было ответов. — ТЫ КУДА ПРЕШЬ, ЕБАНАТ?! — он орет на подрезавшую его тайоту, высовывается в окно, показывает водителю средний палец, совсем не смотря на дорогу перед собой, и Гию думает, что Тенген в ярости — это еще то зрелище. В ярости он был почти настоящим. Таким искренним. — СУКА, Я СЕЙЧАС ТЕБЕ ПОКАЖУ, БЛЯТЬ, КАК НАДО ВОДИТЬ! — он продолжал кричать водителю, хотя давно уже оставил того позади, дернув руль несколько раз так, что Гию чуть не пролил свой дорогущий кофе. А еще Томиоку чуть не стошнило. Что бы сейчас с ним сделал Тенген, если бы он испачкал ему салон рвотой и кофе?.. — Так, о чем я там говорил… — Что ты, э-э, раздражительный? — Угу. — Спасибо, — сказал Гию, когда они остановились на светофоре. — За кофе. Ну, и что встретил, конечно же. Я мог бы и на метро… — На метро? — переспросил Тенген с неподдельным ужасом. — Ты серьёзно? Томиока, ты вообще осознаешь, где ты живёшь? Линия U8, это же... — он передёрнул плечами, — это же рассадник. Там пахнет, там люди, там... — он сделал паузу, подбирая слово, и выдал с максимальным отвращением. — Там общественный транспорт! — Ты ездил когда-нибудь на метро? — серьёзно спросил Гию. Узуй задумался. На его лице отразился сложный процесс — кажется, он пытался вспомнить, был ли в его жизни такой травмирующий опыт. — В подростковом возрасте, но мне хватило на всю жизнь, — он поморщился. — Я был на тусовке, напился, потерял карту и телефон, у меня не было возможности вызвать семейного водителя… — О, какой ужас! Как ты смог это пережить, — Гию улыбнулся, а Тенген недоверчиво покосился на него. — Я жил тогда не в городе, — обиженно буркнул Узуй. — Мне пришлось ехать больше часа! Тенген нажал на газ, и BMW резво тронулся с места, оставляя остальные машины позади. За окном плыли серые берлинские улицы, мокрые тротуары, люди в чёрных пуховиках и велосипедисты, нагло игнорирующие правила. Он продолжал говорить на какие-то отвлеченные темы, но Гию слышал в этом что-то ещё. Тенген не хотел оставаться один. Тенген искал повод быть занятым, быть нужным, быть в движении, чтобы не останавливаться и не думать. Они проехали мимо Александерплац, мимо телебашни, которая торчала в сером небе, как огромный шприц. Гию смотрел на город, который успел стать почти родным, и думал о том, что совсем скоро он будет в общаге, один, в своей комнате. А, может быть, заглянет к… «старому другу». Тенген свернул к его району. Дома стали ниже, улицы — уже, запахло не деньгами, а жизнью — дешёвыми кебабными, прачечными самообслуживания, мокрым асфальтом и, кажется, пресловутым U-Bahn, который Тенген так презирал. — Приехали, — сказал Узуй, останавливаясь прямо у подъезда. — Давай, вылезай, герой-любовник. И звони, если что. Я серьёзно. И вот, твое пальто, я забрал его из клуба на днях, — он достал с заднего сиденья большой брендовый пакет. Гию, почти не веря, провел пальцами на знакомой темной шерсти. Телефон Тенгена зазвонил, и Томиока рефлекторно перевел взгляд на дисплей — «адвокат». Узуй на секунду завис, а потом сбросил вызов. — Спасибо за пальто, — Гию кивнул на телефон. — У тебя, э-э, проблемы? — Мм, нет. Скорее, я пытаюсь помочь решить чужие проблемы. Только, блять, не забивай себе голову этим, окей? Гию неуверенно кивнул, открыл дверь, вышел под холодный ветер и на секунду задержался, глядя на взволнованного Тенгена, что-то нервно печатающего в смартфоне. — Тенген, ты тоже… в общем, если что, звони. Узуй на секунду замер. Потом повернулся, и его лицо снова расплылось в той самой, слишком яркой улыбке. — Обязательно. А теперь иди, а то я тут блокирую выезд местным маргиналам. Ещё побьют машину, а мне её полировать завтра. Он нажал на газ раньше, чем Гию успел захлопнуть дверь, и белое BMW растворилось в сером потоке машин, а Томиока остался один перед своей общагой, под дождём, с пакетом с пальто в одной руке и пустым стаканчиком в другой. Ноябрьский ветер трепал волосы, забирался под куртку и напоминал, что лето кончилось уже давно. Во всех смыслах. Он постоял минуту, глядя вслед уехавшей машине, потом развернулся и вошёл в подъезд. Лифт, как обычно, не работал, и он пошёл пешком. Второй этаж, потом третий — его комната была на пятом, но сегодня ему нужно было ниже. На четвертом он остановился. Коридор был пуст, только тускло горели лампы и где-то за стеной глухо играла музыка. Он подошёл к нужной двери, поднял руку и замер. За дверью было тихо. Слишком тихо. Пока вокруг жизнь бежала своим бесконечным ручьем, здесь, в комнате номер восемнадцать, не было ничего. Гию постучал. — Это Гию. Гию Томиока. Я... можно войти? Сначала была тишина, настолько долгая, что Гию решил, что хозяина нет дома или он просто не в состоянии открыть, но потом послышались шаги. Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в щели показался глаз. Огромный, зелёный, с зрачком почти обычного размера, который на секунду сфокусировался на Гию, а потом уплыл куда-то в сторону. — О! Ты как-то задержался. Я ждал тебя намного раньше. Проходи, располагайся. Дверь открылась шире, и Гию шагнул внутрь. — Только у меня нет ничего к чаю, так что извиняй… да и чая, вроде как, тоже нет. Оу, ты с шоппинга? Или это мне гостинцы, хах, как м-и-и-ило, — протянул Масачика, с любопытством глядя на огромный пакет в руках Гию. Томиока перешагнул порог и замер. Не то чтобы он сильно представлял себе, как выглядит комната Кумено, но его ожидания одновременно и подтвердились, и опроверглись. Назвать это «жилой комнатой» можно было только с большой-большой натяжкой. Он ожидал увидеть голые стены, матрас в пятнах и грязь, и он это получил, но вдобавок Гию разглядел в этом бардаке какую-то странную системность, будто у каждой вещи было свое законное место, о котором знал только ее хозяин. Пахло затхлостью, въевшимся сигаретным дымом и чем-то неуловимо-сладким. Одна из стен была разрисована картой звездного неба, а другая — моделью солнечной системы. Томиока всматривался в небрежные кольца Сатурна, пока Маса не потянул его за рукав. — Посмотри на небо. Гию непонимающе перевел взгляд на окно, занавешенное пыльными жалюзи, которые, казалось, никогда не открывали. — Да нет же! — Масачика рассмеялся, плюхнулся спиной на матрас и уставился на потолок. — Посмотри на настоящее небо! Гию поднял глаза.

Вояджер-1 — Noize Mc

Множество-множество звезд, блестящих флуоресцентной краской в сумраке комнаты. Они были нарисованы неровно, где-то их было много, целые отдельные маленькие галактики, а где-то — пустота, будто Маса сначала пытался повторить реальную карту, а потом плюнул и создал свою собственную. Местами краска потекла, звезды обзавелись хвостами и превращались в маленькие кометы. — Эй, Земля, алло, я "Вояджер-1", выходи на связь, срочно выходи!.. — напевал себе под нос Маса. Гию пригляделся к схематичному изображению одинокого спутника, подплывающего к черной дыре. Наскитавшегося всласть по Млечному пути, но так и не сумевшего найти себе другой ориентир. А прямо над матрасом — большая комета, летевшая поперек потолка и оставляющая за собой блестящий размытый шлейф — метеорный поток. — Я не на твоей орбите, меня сносит звёздный ветер вдаль, за горизонт твоих событий метя… — Вау… но, как? Как ты нарисовал это все на потолке? — Мы с Шиной как-то попробовали очень классные марки, — Маса перестал напевать и теперь мечтательно улыбался. — А потом он нашел где-то лестницу и держал её, пока я рисовал. А вот это, — он указал на странную вспышку, созданную блестящей краской для граффити, — его работа. Я сказал ему нарисовать метеор, ведь он сам — метеор. Кстати, не находишь это смешным? Мой сосед сверху, которого я никогда в жизни не видел, даже не знает, что живет на небе, — он странно пристально посмотрел на Гию, и улыбка сошла с его лица. — А ты когда-нибудь смотрел на звездное небо так долго, что переставал понимать, где верх, а где низ? Гию перевел взгляд на Кумено, но тот уже снова смотрел в свой космос, будто задавал вопрос звёздам. Или просто забыл, что вообще что-то спрашивал. На полу неровными стопками лежали книги — тяжелые тома по астрофизике соседствовали с Лавкрафтом и Сартром, а рядом с философскими трактатами Фейнмана, Гейзенберга и других авторов, которых даже Гию никогда раньше не слышал, валялся «Убик» Дика, весь исписанный карандашом. А среди всего этого безумия лежал тоненький потрепанный сборник детских сказок. — Сказки братьев Гримм, — машинально прочитал Гию вслух. — Ты… ты все это прочел? — Кто знает, — Маса равнодушно пожал плечами. — Уже и не помню. Но тут, — он кивнул на детскую книжку. — Есть одна сказка, которая мне хорошо запомнилась. Она про мальчика, который пошел в лес, чтобы научиться бояться. Но так и не смог испугаться по-настоящему. На прикроватном столике из икеи, некогда белом, громоздились мутные стаканы, покрытые слоем почти радужной плесени, колода заляпанных игральных карт, пустые зип-локи, несколько почерневших ложек, банка из-под оливок, в которой хранились шприцы, несколько полупустых пачек сигарет… Гию моргнул, думая, что ему показалось. Черные упаковки сигарилл с гвоздикой смотрелись максимально инородно среди всего этого мусора, среди этого бытового распада, среди этой комнаты Масачики. Рядом с ними валялась раскрытая обложкой вверх «Тибетская книга мертвых», а на матрасе — «И бегемоты сварились в своих бассейнах» Берроуза, и Гию окончательно перестал понимать уже хоть что-нибудь. Или… он, как раз-таки, начал понимать хоть что-то?.. — Хм, — Томиока прочистил горло. — У тебя довольно-таки необычная библиотека. Знаешь, мне кажется, по тому, что человек читает, можно многое понять о нем. — И что ты понял обо мне? — Ровным счетом ничего. Но, что-то мне подсказывает, что в этом и смысл. Масачика долго удивленно смотрит на Гию, а потом заливисто смеется. — А ты не так уж и глуп, Томиока. Кё, например, так и не понял. — А где вся мебель? Общежитие же предоставляет комнаты с письменным столом, шкафом, кроватью… — Продал, почти сразу, как заселился, — Маса зевнул. — Зачем мне стол, если его мне заменяет матрас? Зачем мне шкаф, если вся одежда помещается в… — он запнулся и осмотрел комнату, — хм, тоже матрас?.. Удобное изобретение, не правда ли? Человечество не перестаёт удивлять и радовать. На Масачике была все та же безразмерная черная зипка «Адидас» и растянутые спортивные штаны. Гию вспомнил Тенгена, с которым расстался буквально десять минут назад, и улыбнулся этому контрасту. Контрасту мира ослепительного Узуя с его деньгами и бесконечным гардеробом и равнодушного Кумено, которому, казалось, было безразлично абсолютно всё. Кроме, конечно же, героина и сигарилл с гвоздикой. Гию взял в руки мятый томик, лежавший ближе всего к нему, — «Униженные и оскорбленные» Достоевского, и смахнул с него пыль. Из него выпало что-то легкое, почти невесомое — крошечный засушенный цветок, с прозрачно-голубыми, как крылья стрекоз, лепестками. — Если суеверный, то лучше не трогай, она с кладбища, — Маса аккуратно поднял незабудку и отрешённо покрутил цветок, рассматривая его прозрачные лепестки. — Слышал о поверье? Говорят, у могил некрещеных детей вырастают незабудки. Как в назидании родителям? Или просто чтобы их не забывали, я не знаю, — Кумено на секунду замолчал и почти нежно улыбнулся. — Его звали Акира, что означает «свет», а я храню его здесь, — он хмыкнул и положил цветок обратно в книгу. — Акира — это?.. — Мой брат.

И клином сходится свет

На дальней точке, там, позади,

На самой лучшей из возможных планет,

Да только там её давно уже нет…

— Я… соболезную. — Зачиллься, другалёк. Он умер, когда ему не было и года. Видишь, никакой свет не может прижиться в нашем мире. Гию правда пытался подобрать какие-то утешающие слова, но Маса правда не нуждался в них. Никогда не нуждался. — Кстати, ты, Мицури и Тенген — вы же тоже в каком-то смысле «свет», — как ни в чем не бывало продолжил Масачика. — Чужеродный. Инородный. Вы росли в нормальном мире, если такой вообще существует. Где ради еды или, например, дозы не приходилось… — он запнулся, всего на секунду, а потом безразлично продолжил. — Где можно жить, а не выживать. И вся эта грязь, окружавшая нас с детства, — он развалился на матрасе, подвинув в сторону старый ноутбук и кутаясь в серый плед. — Она сломала нас?.. Или просто сделала нас теми, кто мы есть на самом деле? Ну, а мы, в свою очередь, доломали Тенгена, — Маса, наконец, заполз в импровизированный кокон, и теперь из-под пледа высовывалась только его голова. — Ты хочешь тоже? Чтобы мы тебя сломали? Стать, как мы? Как я, Шина, Кё, Обанай?.. — Как Обанай? — неуверенно переспрашивает Гию, цепляясь за последнюю фразу. — Не ведись на его нынешний образ серьезного и разумного взрослого, он такой же, как и мы. Он выполз почти оттуда же, что и мы, пусть его райончик и был чуть ближе к центру. Просто он смог отмыться от этой грязи, но она имеет свойство въедаться в складки кожи, знаешь? И даже в его ненаглядный белый халат, хах. Ты спроси у него как-нибудь, почему он решил стать врачом. Там интересная история. И дело далеко не только в желании помогать людям. Гию молчит, переваривая, а Маса хитро улыбается и продолжает. — Ты уже в этом дерьме, думаешь, можно будет после всего этого остаться чистеньким? — Я недавно словил передоз из-за одного… недоброжелателя и только что выписался из реанимации, Маса. Я уже не чистенький. Кумено равнодушно посмотрел на Гию своими огромными зелеными глазами, от взгляда в которые хотелось спрятаться. Исчезнуть. Сделать так, что они, эти глаза, никогда тебя больше, блять, не видели. — Оу, то есть, тебе и этого, блять, не хватило? Почему ты не уходишь? Не возвращаешься в… откуда ты там пришел? Из «нормального» мира? — Потому что… не могу? Нет. Потому что уже не хочу. — Ну и дурак, — Маса зевнул и выпутал руку из кокона, потянувшись за сигариллами. — Я тебе, кстати, должен две, на, тоже бери, — он подтолкнул к Гию черную матовую пачку, совсем не вязавшуюся с этим заляпанным матрасом, этой мрачной комнатой, всей этой жизнью. Совсем не вязавшуюся с Масачикой. — Как говорится, на здоровье, хах. Маса отыскал коробок спичек, чиркнул и поднес огонь к лицу Гию. Томиока прикурил. Это было странно: сладковато, пряно, с привкусом (логично) гвоздики, оседавшей на языке. Непривычно, но Гию понравилось. Некоторое время они курили молча, слушая лишь тихий треск медленно тлеющих сигарилл и крики ссорящихся соседей. Воздух наполнялся сладковатым дымом, гвоздика перебивала запах затхлости, плесени и въевшегося табака, и комната становилась почти что уютной. Почти. Кумено сидел, наполовину выбравшись из своего кокона, откинувшись на груду сбившихся подушек, черная зипка сползла с одного плеча, оголяя застиранную майку и бледную, натянутую на острых ключицах кожу, которая в этом тусклом свете казалась почти прозрачной, теряя свой землистый оттенок. Тонкие изящные пальцы почти что кинематографично, если бы не дрожь в них, держали черную сигариллу, будто бы это было продолжение его самого. Гию поймал себя на мысли, что Маса похож на иллюстрацию из одной старой книги — странное существо, восседающее на своём грибе, выпускающее дым в потолок и говорящее загадками. Только гриб заменяла груда подушек на ветхом матрасе, а вместо кальяна — эти чёрные сигариллы, дым от которых сейчас медленно поднимался вверх и таял в нарисованном звездном небе.

Liquid Smooth (Lumatone Version) — Deister Orchestra

Гию смотрел на Масачику и не мог отвести взгляд. И в этом тусклом свете от синеватого мерцания уличного фонаря, просачивающегося сквозь жалюзи, было видно то, что раньше прятали яркие солнечные лучи. Под глазами Кумено чернели синяки, больше похожие на трупные пятна, и на их фоне усталость Обаная казалась легкой синевой после одной бессонной ночи. Под ними складками свисали отечные мешки, а по левой щеке, разрезая почти прозрачную кожу, тянулся рваный шрам — последний штрих на лице, которое наркотики почти стерли. Но сами черты были удивительно правильные: тонкий изящный нос, четкая линия скул и нижней челюсти, огромные зеленые глаза в обрамлении длинных черных ресниц. Если бы Масачика не сторчался, если бы героин не съел его изнутри, то он был бы очень красив. Маса лениво потянулся к телефону, экран горел неровными полосами, картинка была едва различима. Свет от дисплея упал на его лицо снизу, подсветив впалые щеки, острый подбородок, бесовской огонёк в бездонных глазах. Гию бездумно скользнул взглядом по экрану — там была открыта какая-то карточная игра. Надпись «Ваш ход», сменяющаяся «Победой» и только что отправленный стикер — ехидно скалющаяся морда протягивала букет цветов проигравшему. Маса хмыкнул, отложил телефон и снова поднес сигариллу к потрескавшимся губам с заедами в уголках. Медленно, словно во сне, Кумено переводит на Гию взгляд своих странных бездонных глаз. Он улыбается уголками губ, черной сигариллой, зажатой в зубах, железными коронками, блеснувшими в полумраке. Он улыбается своей улыбкой Чеширского кота, и Гию хочется сбежать, хочется отмыться, хочется перестать существовать. — Если бы не героин, ты мог бы стать кем угодно… Актером, например. Или моделью, с такой-то внешностью, — Гию и сам не знает, зачем это говорит. Гию и сам не знает, кому это говорит. — Если бы не героин, я бы не стал самим собой. Маса не шутил. Он действительно не видел себя отдельно от этой дряни. Наркотик сожрал его так давно, что уже невозможно было сказать, где заканчивается человек, а где начинается героин. Гию вспомнил ту едва заметную паузу, когда Кумено запнулся на полуслове: «ради дозы не приходилось…», и сейчас, прокручивая ее заново, он вдруг понял, что в этой запинке скрывалось слишком многое. Что приходилось делать подростку из детского дома, которого природа наградила такой аристократичной красотой, ради дозы героина?.. Маса проебал всё. Свою внешность, от которой остались лишь пугающие останки. Свой интеллект — все эти книги на полу, эта астрофизика, эта философия, которую он, судя по всему, реально читал и понимал, просто по-своему. Своё будущее, ведь с такими данными он и правда мог стать кем угодно, начиная с актера и заканчивая каким-нибудь ученым. Он мог стать кем угодно, блять. Но ему это не было нужно. Ведь у него есть героин. Маса проебал себя. И, кажется, ни капли не жалел об этом. — Ты тоже ничего, кстати, — на его губах снова появилась та ехидная ухмылка, которую Гию уже научился бояться. — А ты знаешь, что у Шины фетиш на симпатичных брюнетов со светлыми глазами? Я раньше идеально подходил под это описание, может, благодаря мне его типаж и сформировался? — он хмыкает, явно наслаждаясь эффектом, который производят на Гию его слова. — Аказа — тоже, правда потом он покрасился в этот свой отвратительный розовый, — Кумено кривится при упоминании этого имени. — А вот ты, Томиока, до сих пор единственный, кто попадает в яблочко. Ох, эти глубокие синие глаза, в которых так и хочется утонуть, эти черные шелковистые волосы, которые кое-кто очень хочет намотать на кулак, эта симпатичная мордашка, одновременно такая важная и такая страдальческая, которая так и просится, чтобы на неё… — он смеется и, слава богу, не заканчивает свою мысль. — Санеми таких очень любит. Гию молчал, только бровь медленно поползла вверх. Отвечать было нечего. И находиться здесь становилось уже просто, блять, невозможно. — А ты здесь вообще зачем?.. — вдруг удивленно спрашивает Масачика, будто впервые увидел Томиоку в своей комнате, и уставился на него своими огромными глазами, заглядывая в самые глубокие потемки души. — Я ищу Санеми. — О, великий сыщик Шерлок Холмс собственной персоной! Ну, если ты думаешь, что я прячу его под матрасом, то вынужден тебя огорчить. — Аказа сказал искать его у тебя. — Ох, ну раз сам Аказа, то тут, конечно, спорить не надо. Что ж, ищи, Томиока, — он раскинул руки в стороны, будто предлагая Гию провести обыск в его комнате. — Ты же знаешь, где он. Только ты, наверное, и знаешь… Где мне его искать, Маса? Масачика лениво повел плечом, глядя куда-то за спину Гию. Гию изо всех сил сдержался, чтобы не обернуться и не выглядеть еще большим дураком, чем он выглядит сейчас. — Зависит от того, куда ты хочешь попасть. — Что?.. — Гию уже ничего не понимал. Он не понимал смысла этого диалога, не понимал, в своем ли вообще уме Кумено или просто над ним издевается. — Мне, блять, все равно, я просто хочу найти Санеми… — Тогда всё равно, куда и идти, — заметил Маса с той же отстраненной интонацией. — Мне нужно просто попасть туда, где он, — Гию не сдавался. — Ну, куда-нибудь ты обязательно попадешь. Нужно только достаточно долго идти. Хотя иногда даже это необязательно. Томиока смотрел на улыбающегося Масачику, тупо хлопая глазами. Тот сам хотя бы понимает, что несет?.. — Коллекционируешь места, где можно подцепить гепатит? — он скалится и кивает на край своего матраса. — Раз уж ты уже здесь, то давай, присаживайся, не стесняйся. А я расскажу тебе одну маленькую, но очень занимательную городскую легенду про мальчика с глазами волчонка. Может, это поможет отыскать тебе то, что ты так отчаянно пытаешься найти? Гию потерянно посмотрел на продавленный матрас и выбрал меньшее из зол — сел на грязный пол, неподалеку от Кумено, прижимая к себе пакет Тенгена и на секунду вдыхая остатки его парфюма. — Знаешь, мне это напоминает один очень старый диалог, — Масачика взял со стола карты и разложил их между ними. — О, вот так вообще почти идентично! Как-то еще один новичок так же пришел ко мне с вопросами, ответы на которые знать на самом деле не хотел. Кумено откинулся на подушки и уставился в бескрайнее пространство своего космоса. И замолчал. Замолчал так надолго, что Гию показалось, что он уснул. Ну, или просто перестал существовать. Может, сказка закончилась, так и не успев начаться? — Маса?..

Татарская колыбельная — Juna

— А? А.. да, точно, — он кашлянул. — Так вот, давным-давно… в одном мрачном-премрачном берлинском гетто, в серой-пресерой панельке, которые после войны росли как грибы или раковые опухоли, хах, жили-были два маленьких друга. Их разделял лишь один этаж. У одного мальчика в квартире почти всегда была тишина, а у другого, — он грустно улыбнулся, так и не договорив. — Волчонок приходил с младшим братом, чтобы спрятаться в этой тишине в… — Маса замолчал, подбирая слово, — в квартире кота, который гулял сам по себе. Он наслаждался этой тишиной, от которой коту хотелось выть. Но иногда тишина заканчивалась. Время текло, но времени не существовало, оно замерло, застыло где-то там, далеко за пределами этой комнаты, за стенами общаги, за ноябрьским берлинским небом. А здесь — только Маса, только его звезды, воспоминания и тишина, которую он заполнял своей странной сказкой. У которой, очевидно, будет не самый хороший финал. — Мои родители устраивали вечеринки. Детям там, наверное, делать было нечего, но тогда мы этого не понимали. Это было весело, тогда это было весело, мне казалось, что мои родители счастливы, а рядом был мой лучший друг — и я тоже был счастлив. Масачика отстраненно улыбнулся, будто сейчас был не здесь, а на одной из вечеринок родителей. — Знаешь, если выбирать, то я всё равно бы выбрал свою семью. Они любили меня, просто по-своему, и, самое главное, они любили друг друга. Наверное. У Санеми же был только маленький Генья, а еще отец, которого ненавидели все на районе, а потом кто-то, вроде бы, и прибил, и мать, у которой были большие проблемы, — он покрутил пальцем у виска. — Любовью там и не пахло. Масачика чиркнул спичкой, зажег новую сигариллу, и дым снова поплыл к нарисованным звёздам. — А потом черный кот исчез, бросив волчонка. Я же говорю, этот кот любит гулять сам по себе, хах. Так он оказался в месте, где оказываются все никому не нужные дети. Прошел, наверное, год. Ну, или плюс минус, не помню… И однажды в дверях детдома появился он — озлобленный, с шрамами на лице… и в сердце. Мой маленький волчонок вернулся ко мне из очень страшного места. Но он вернулся. Санеми нашел меня. Представляешь, из всех детских домов Берлина он попал именно в мой. Тогда я верил, что это судьба, — он сухо рассмеялся, — верил, что он сдержал обещание никогда меня не оставлять. Маса замолчал. Его взгляд ушел куда-то в сторону, а Гию боялся громко вдохнуть, чтобы не спугнуть. Секунд через тридцать Кумено моргнул, будто просыпаясь. — Слышишь? Гию прислушался. — Что?.. Маса улыбнулся и продолжил, как ни в чем не бывало. — Мы снова стали семьей, названными братьями. Нет, не так… мы всегда ими были. — А Генья?.. — Оо, он жив. Но он оказался совсем в другом, в лучшем месте, — Маса смотрит на Гию и заинтересованно наклоняет голову влево. — У тебя какое-то слишком серьёзное лицо, Томиока. Ты сидишь тут, слушаешь меня и думаешь, что я говорю какие-то важные вещи, так ведь? В этом вся твоя проблема. Ты ко всему относишься слишком серьезно. А на самом деле это всё — мои слова, твои переживания, мои звёзды на потолке, твой Санеми, — это всё такая хуйня… Ничего не имеет смысла, ведь, — он щелкает пальцами, — щёлк, и нет ничего. Кумено возвращается к созерцанию своего космического пространства. — Ну, а ты всё продолжаешь относиться ко всему серьезно. На чём я там остановился?.. — он затянулся, выпуская колечко дыма, медленно поплывшее вверх, к небу, и растворившееся, встретившись с черной дырой. — Санеми быстро освоился в детдоме, занял верхушку пищевой цепи, еще бы, он же, блять, волчонок, хах. Там свои законы — либо ты жертва, либо — хищник. И мы оба были хищниками, державшимися друг за друга. А еще — детьми, которые нуждались хоть в каком-то тепле. Которые хотели отхватить себе хоть кусочек любви, — он хмыкнул. — Мы всё пробовали вместе. Первую травку я нашел где-то в подворотнях. Мы курили за углом нашего славного дома, он кашлял, злился, но упрямо продолжал делать вид, что ему нравится. А мне… мне понравилось слишком сильно. И я решил на этом не останавливаться. Находил таблетки, порошки — всё, что делало этот мир ярче. Я нашел волшебную кнопку «выкл». Санеми сначала пытался сопротивляться, но я всегда умел убеждать, брал на слабо, обещал сны без кошмаров, звал его с собой, к звёздам… — Зачем?.. Зачем ты тянул его за собой? — Это же очевидно, Томиока. Я хотел, чтобы не стало нас двух… Я просто не хотел быть один. Я думал, что так мы всегда будем вместе, что он никогда не уйдет от меня. — Но он ушел. — Да. Потому что пришло оно. — Оно?.. — Оно, — Масачика кивает. — Э-э… Зло? — Оно, — Кумено снова кивает. Кумено смотрит на него с легким наклоном головы — так смотрят на человека, который никак не может понять очевидное. Кумено похож на болванчика, которому приходится повторять одно и то же из раза в раз, потому что люди — тугие на ухо идиоты. Ну, или просто идиоты. — Мальчик с ледяными глазами, который украл у меня моего волчонка. А я нашел кое-что другое. Кое-что намного круче. Догадываешься, о чем я? — его губы изогнулись в пугающей улыбке. — И я хотел поделиться этим с Санеми, потому что знал, что если он когда-нибудь попробует героин, то это станет его точкой невозврата. И он навсегда останется моим. Маса замолчал, глядя куда-то в свой нарисованный космос. Потом медленно, будто в трансе, потянулся к прикроватному столику. — Но он так ни разу и не попробовал. Выбрал драки, выбрал Аказу. Выбрал себя. Ложка, порошок, вода, зажигалка. — Интересно было бы посмотреть, что от меня останется, когда меня не останется… Гию хотел отвернуться, правда хотел, но почему-то продолжал смотреть. Синеватое пламя лизнуло почерневший металл, и в его танце лицо Масачики стало похожим на восковую маску. Порошок заплавился, закипел, превращаясь в мутную жидкость. Медленно, очень медленно, Кумено набрал раствор в шприц, постучал по цилиндру ногтем, выпустил тонкую струйку в воздух. Запахло уксусом и сладковатой гнилью. Так вот как пахнет то, что осталось от человека, который когда-то мечтал о космосе… А Гию продолжал смотреть и не мог отвести взгляд. Как не могут отвести взгляд от черной дыры, уничтожающей всё, что оказывается рядом с ней. — А знаешь, что самое смешное? Да, я проиграл, но… — Маса закатал рукав зипки, обнажая бледную кожу с россыпью старых и свежих уколов. Его личная карта звёздного неба. — Но выиграл ли Шина? Спасся ли он, выбрав своего ледяного Бога?.. В коридоре раздались громкие шаги, и Гию еще даже не успел подумать, но уже понял, и дверь в комнату Кумено распахнулась с таким грохотом, что Томиока чуть ли не подпрыгнул, а Маса лишь лениво поднял глаза и уставился на тяжело дышавшего Санеми. Он застыл в дверном проёме, и его фигура заслонила собой весь тусклый свет из коридора, но Гию вдруг понял — Санеми не заслоняет свет. Он сам — свет. Единственный, который может гореть в этой удушающей тьме комнаты Масачики, где даже нарисованные звезды казались мёртвыми. Гию смотрел в его красные, бешеные глаза и не мог понять, что в них отражается. Злость? Голод? Отчаяние? Всё сразу? Шина смотрит только на Кумено и не видит Гию. — Есть чё-нибудь?! На его озлобленном лице, покрытом щетиной и корочками засохшей крови, появляется какая-то нечитаемая гримаса, когда он замечает шприц в руках Масачики. — И тебе привет, мой дорогой друг, — пропел Маса. Он театрально обводит взглядом свои «богатства»: грязные стаканы, пустые зип-локи, окурки. И замирает, глядя на шприц в собственной руке, будто сам только что его заметил. Гию видит, как тяжело вздымается грудь Санеми, будто он бежал (скорее всего, так и было…), как желваки ходят ходуном, как белеют костяшки сжимающихся кулаков. — Не желает ли, сэр, начать с легкой закуски? — голос Кумено — издевательски-вежливый. — Ох, какая жалость… Боюсь, что мой поставщик, то есть, вы, сэр, последние недели работали из рук вон плохо, — он посмотрел на Санеми, разводя руками, как официант в дорогом ресторане, который вынужден сообщить, что кухня уже закрыта. — Поэтому в наличии только основное блюдо, — Масачика протягивает вперед руку с шприцом, будто на самом деле предлагает какой-то изысканный деликатес. Не хватает лишь аккуратной белой перчатки и серебряного подноса. — Внутривенные инъекции тяжелых наркотиков. Гию, вжавшийся в стену, перестает дышать. Санеми молча смотрит на шприц. Секунду. Другую. Он думает. Он, блять, реально думает над предложением Масачики. Маса, конечно, тоже это понял. И его улыбка впервые дрогнула. У Гию внутри всё оборвалось. Он буквально ощутил, как Санеми стоит сейчас на краю. И этот край — вот он, в нескольких шагах, стоит только протянуть руку к чужой руке. Гию хотелось закричать, выбить этот чёртов шприц, ударить Шину, сделать, блять, хоть что-то, но тело не слушалось. Предательское тело снова не слушалось, и ему оставалось лишь цепляться за пакет Тенгена с такой силой, что он чувствовал как ногти впиваются в ладони даже через плотную бумагу. У Гию не было права вмешиваться, и он это прекрасно понимал. И ему оставалось лишь смотреть, как двигается кадык Санеми, как его пальцы на секунду дрогнули, будто уже были готовы потянуться к… — Шина?.. — голос Кумено был не привычно тихим и пустым. Никакой привычной издевки. Санеми дернулся, приходя в себя. — Блять, нет! Я не буду колоть себе эту дрянь. — Умный мальчик, — Маса выдохнул (или Гию показалось?..) и повернулся к почти не дышавшему Томиоке, намекая Шиназугаве оглядеться по сторонам. Его взгляд метнулся вслед за взглядом Масачики и упал на фигуру, тонувшую в этой темноте и скорчившуюся на полу у стены. И тогда Санеми наконец увидел. — ТЫ?! — теперь он замер по настоящему. — Какого хуя?.. Что ты здесь-то, блять, забыл?! Санеми не двигался, а просто стоял и смотрел на Гию, и в этом взгляде было столько всего, что у Томиоки закружилась голова. Недоверие. Стыд. Изумление. И что-то ещё, тёплое, беззащитное и почти испуганное, что Санеми явно пытался спрятать за привычной агрессией, но не успевал. Или просто не хотел. Он смотрел на Гию так, будто тот был галлюцинацией, будто не верил своим глазам, будто боялся, что если моргнет — видение исчезнет. Гию открыл рот, но губы пересохли, язык не слушался. Блять. Он понимал, что сейчас он должен сказать что-то важное, что-то, ради чего он вообще сюда пришел, но все слова, как обычно, терялись где-то в глотке, так и не вылетев из его рта. — О, очень трогательная сцена! — Масачика хлопает в ладоши, не давая Гию вставить и слова. — Очень романтично! Похоже, правда, на какую-то среднесортную мелодраму, в которой разлученные влюбленные неожиданно находят друг друга… Так, и что дальше? Поговорите по душам и поймете, что созданы друг для друга? Любовь, свадьба… — Маса, завали ебало. — Обязательно, — Кумено скалится, а его железные зубы кажутся черными в этом полумраке. — Я всегда молчу, когда надо, ты же знаешь. Но… — Я искал тебя, — оказывается, это было так просто. Говорить важные вещи важному тебе человеку оказывается так просто. Они замолкают. Санеми дёрнулся так, будто эти три слова ударили его сильнее любого кулака. Он смотрел на Гию так, будто пытался найти подвох, разоблачить его, поймать на лжи. — Ты… что? — его голос… дрожит? — Я искал тебя, — увереннее повторяет Гию. Санеми вздрагивает, делает шаг назад и переводит ничего не понимающий взгляд на Масачику, видимо, в надежде, что тот «переведет» слова Гию, объяснит, скажет, что это шутка. Но Маса молчит, и Шиназугава вновь поворачивается к Томиоке. Санеми смотрит на него так, будто Гию сказал что-то невозможное. Что-то, во что невозможно поверить. — Ты больной, — шепчет Шиназугава, пятясь к двери, будто пытался одновременно и сбежать, и найти хоть какую-то опору. — Мы все здесь не то, чтобы здоровые, — смеется Масачика. — Иначе как бы мы здесь вообще оказались? Санеми умел игнорировать Масу лучше, чем кто-либо, что и не удивительно, учитывая всю их историю. Вот и сейчас он стоял, рассматривая Гию, будто никакого Кумено в этой комнате не было. Будто никого, блять, здесь больше не было. Вслепую нащупав дверную ручку, он продолжал стоять неподвижно еще несколько мгновений, будто боролся с самим собой, а потом резко дернул на себя и исчез в коридоре. Дверь оглушительно хлопнула. Гию растерянно смотрит вслед человеку, о котором не мог перестать думать с момента пробуждения в больнице. Нет, даже раньше, намного раньше. Он растерянно смотрит вслед Санеми и не понимает, что ему, блять, делать. — Заметок про вашего мальчика нет… Ваш мальчик потерян и не найден… — тем временем тихо напевает Маса, обращаясь к Гию, к своим звездам, к самому себе, к ничему. А потом поворачивается к Томиоке. — Ты искал его, а в итоге это он нашел тебя. Символично, не так ведь? Правда, потом, как обычно, сбежал, — Масачика расхохотался и принялся вытирать несуществующие слезы. — Уже такой взрослый, а ничего не меняется. Но ты ведь заметил, да? Он не послал тебя. И даже ничего не разрушил. Гию молчит. — Комната двадцать семь, — лениво бросил Маса, быстро теряя интерес к своему гостю. Теперь его пустые глаза неотрывно смотрят на кое-что гораздо более увлекательное — на мутную жижу в шприце, который он аккуратно переворачивает, разглядывая медленно всплывающую взвесь. Томиока уже не удивлялся тому, что Кумено читал его мысли, что влезал ему в голову, что отвечал на его вопросы еще до того, как Гию спросил. Он уже вскочил на ноги. — По кусочкам мою ненужную жизнь, чавкая, пожирает мой первый враг… — прошептал Масачика, не глядя на закрывшуюся за Гию дверь, — я очнусь в синтетическом нигде… потерян и не найден…

Веди — BUINAGOLOVUSHKA

Он напевал своим звездам на потолке, своему космосу, голосам родителей, которые радостно вторили ему откуда-то из темноты. А в коридоре бежал Гию. Шаги гулко отдавались эхом в пустом коридоре, лампы мигали, выхватывая из полумрака облупившуюся краску. Только не сбегай, только не закрывайся снова, только не исчезай… И пока в комнате восемнадцать мальчик, мечтающий о звездах, служил свою бесконечную панихиду, в сотый раз обменивая сердце на героин, из двадцать седьмой не доносилось ни звука. Гию прижался спиной к холодной двери, медленно спускаясь на пол. — Санеми. Впусти меня. Гию провёл ладонью по лицу дрожащими пальцами — то ли от холода, то ли от всего сразу. Он слышал своё дыхание, слишком громкое, слишком частое. — Я искал тебя, — повторил он в пустоту. Тише. Почти шёпотом. Ничего. Конечно же, ничего. Гию закрыл глаза. В голове — калейдоскоп: белые больничные стены, писк аппаратов, лицо Обаная, уставшее до прозрачности. Тенген, нервно стучащий пальцами по рулю. Масачика с его шприцем и звёздами на потолке. И это лицо. Всегда это лицо. Санеми, застывший в дверном проёме с глазами, в которых плескалось что-то, чему Гию не мог найти названия. — Ты слышишь меня, — сказал Гию. За дверью что-то скрипнуло. Гию провёл пальцами по щербатому дереву двери, будто пытался нащупать тепло по ту сторону. — Я не уйду, — он сам не понимал, кому это говорил. Гию усмехнулся. «Больной». Да, наверное. Только непонятно, кто из них более больной — тот, кто ищет, того, кто не хочет, чтобы его нашли, или тот, кто прячется за дверью и молчит. За дверью чиркнула зажигалка. Гию представил, как Санеми сидит там, в темноте, курит свои красные мальборо, смотрит на дверь и тоже не знает, что делать. Представил его руки — сбитые костяшки, шрамы, свежие ссадины. Его запах, от которого кружится голова. Запах Санеми. Его глаза — в них огонь то затухает, то загорается с новой силой. И когда пламя затухает, они всё равно блестят. Блестят, чтобы позже загореться снова — всем тем, что он не умеет говорить словами. И от этого пламени у Гию млеют колени и щемит в груди. — Ты чокнутый, — послышалось из-за двери. — Мы все здесь не то, чтобы здоровые. Иначе как бы мы здесь вообще оказались? Санеми фыркнул. А потом раздался щелчок двери. п.с. маса цитирует лсп, нойза мс, «алису в стране чудес», «на игле»