Баллады барда

«Скоро наступит день, когда пройдёт очередной сиуитль…»       Ситлали раздражённо комкает бумагу, зарычав от раздражения, а после запивает своё отвратительное настроение сладким вином. Уже и не вспомнит, сколько влила в себя алкоголя, но её едва ли это волнует; за них троих суетливо лезет под руку именно Ситлалин, взбудораженный и воодушевлённый. Мешается, почерк выходит дёрганным и корявым, словно не она Ситлали, великая шаманка, которой всё подвластно — даже каллиграфия.       Возможно, Ситлалин просто хочет, чтобы она не совершала ошибок и не позорилась ещё больше, чем обычно. Но он — всего лишь глупый цицимитль такой же глупой шаманки, потому и власти над ситуацией у него нет. «Говорят, люди придают большое значение дням своего появления на свет, потому я поразмыслила над этим и решила, что, возможно,ты захочешь придать значения моему…»       Снова комкает записку, словно бросает прочь, прочь, в гору мусора, к таким же скомканным и никуда не годным запискам, что похожи на те, что главные героини из романов, в которых всё кажется куда лучше, чем в жизни, пишут записки своим возлюбленным.       Куда делась вся романтика? Почему краснеет она и хочет сбежать в самый тёмный угол не из-за того, что на неё нахлынуло смущение из-за интимности описанного момента, а из-за того, что самой себе кажется до того нелепой, что лучше провалиться сквозь землю, а не позориться дальше?       Вина в бутылке — около половины; хватает, чтобы выпить ещё стакан, и продолжить варварски тратить бумагу на свои жалкие потуги. «Просто чтобы ты не слишком зазнавался — для великих шаманов день рождения не такая значимая дата и событие, чтобы радоваться ему. Наша жизнь полна других, более значимых мигов, которым стоит придать значение. Это скорее ваша привилегия — молодого поколения, что никогда и не доживёт до моих лет. Но еслитывдругзахочешьто…”       В мусор, мусор, мусор — всё совершенно не то. Пытается, правда пытается заставить буквы работать на неё и составиться, наконец, в ровные строчки со складной и спокойно преподнесённой мыслью. Но смысла как не прибавлялось, так и не прибавляется, а вина в бутылке становится всё меньше и меньше.       В какой-то момент Ситлали ловит себя на мысли, что стала делать всё, но только не писать — дочитала наконец-то главу в романе, которую откладывала из-за того, что читать про первый поцелуй ронина со своей госпожой было слишком волнительно — а какой у автора слог!..       Пришлось усилием воли усадить себя обратно за стол и взяться за перо. Не думать про романы. Выходит скверно — Ситлали настолько отчаивается, что даже прибирается на своём письменном столе. А потом убирает разбросанные книги по кровати. А потом и комнату убирает…       Во второй раз Ситлали усаживает себя на стул уже с отчаянием. «бесишь меня бесишь бесишь бесишь бесишь тупица и цвет у тебя глупый и сам ты глупый и птица у тебя глупая бесишь»       Зачёркивает всё и выбрасывает так далеко, чтобы больше никогда не видеть этих строчек — а после всё-таки заставлеят Ситлалина принести этот несчастный клочок бумаги обратно, чтобы его порвать.       Андреас, может, и бесит её, но не настолько, чтобы лгать о том, о чём не стоит никогда — слишком дорого обойдётся.       Вновь за перо она берётся только после того, как приканчивает очередную бутылку вина, совершенно перестав понимать, что она пишет. «ладно хорошо я люблю Абрикоса это самая славная птица в моей жизни надеюсь он не обидится я не хочу обидеть его и тебя тоже только не читай пожалуйста это письмо можешь сжечь его порвать утопить мне всё равно только не читай пожалуйста я чувствую себя такой пустоголовой болванкой прожила двести лет а толку-то даже одно письмо с приглашением не могу написать знаешь я правда хочу чтобыты…”

***

      — Значит, Абрикос самая славная птица в твоей жизни? — хохочет Андреас.       Ситлали — похмельная, злая, раздражённая, жаждущая бесславной смерти кое-кому наглому и блистательному, а не гостеприимная и радушная хозяйка, ожидающая гостей на свой день рождения, — раздосадованно пыхтит и прячет лицо в подушку. К её великому — такому же великому, как и горе в этот момент, — сожалению, это не заставляет веселящегося Андреаса исчезнуть или хотя бы заткнуться.       — Проваливай. Ради Вайоб, Царства Ночи и могущества Пиро Архонта. Проваливай обратно в свой Мондштадт. Меня прокляли в день, когда мы впервые заговорили.       — Я только приехал, а ты меня уже гонишь? — пуще прежнего рассмеялся Андреас.       Кто же знал, что Абрикос, прилетевший к ней, пока она пускала слюни на стол во сне, решит подхватить недописанное — и слава Вайоб, — письмо, уверенный в том, что это необходимо доставить Андреасу прямо в руки.       А он заявился. Действительно заявился. День-в-день. После того, как Ситлали, утопающая во вселенском разочаровании, несколько дней подряд запивала его алкоголем.       — Знаешь… — заговорил Андреас, а Ситлали, даже не поднимая головы, слышала в его самодовольном тоне ухмылку, — меня и упрашивать не нужно, чтобы я приехал. Особенно — когда есть повод для визита.       Ситлали, как кот, которого поманили лакомством, бросила заинтересованный взгляд в сторону Андреаса, когда услышала глухой стук, словно что-то положили на стол.       Первым делом она видит хитрую ухмылку Андреаса, а следом — лимитированные издания её любимых романов в обложках, нарисованных специально для нового, эксклюзивного переиздания.