Глава 9
10 июля 2023 г., 14:12
Остров Святого Николая. Венецианская республика. 1202 год
— А я повторяю: нет денег — нет кораблей! — голос мужчины спокоен, но твёрже стали. — Мы же договаривались обо всём, Конрад, и условия ты прекрасно помнишь. — Помню. Но нам нужна отсрочка. — Белый рыцарь так же спокоен, хоть и понимает плачевность положения. — Республика не может её предоставить. На постройку этих кораблей ушла добрая половина казны. Энрико Дандоло, девяностолетний правитель Венеции, прославился уже только тем, что дожил до столь почтенного возраста, а о его таланте управленца и банкира ходят легенды. Этот пожилой мужчина держит крепкой хваткой всю северную территорию Адриатики, контролируя торговлю, порты и городскую казну и смотрит сейчас цепким чёрным взглядом на сидящего перед ним за широким столом рыцаря. — В связи с этим, нам нужно просмотреть условия нового договора, — столь же невозмутимо продолжает Конрад, медленно протягивая свиток пергамента правителю. Тот молчит, не принимая бумагу, всё также глядя на мужчину, размышляя: не ошибся ли, когда заключал с ним договор ровно год назад. И всё же Энрико разворачивает свиток, подзывая к себе младшего из помощников, и тот слово в слово переводит договор с французского на венетский. И по мере чтения глаза старого дожа расширяются сначала удивлённо, затем изумлённо, а после и вовсе смотрят восхищённо. Позади Конрада стоят граф Норфролк и лорд Лаут. Вульфу позволено сидеть рядом со своим господином, и он странно улыбается, крепко прижимая к себе ещё один свиток под меховым плащом. Энрико более не сдерживается — смеётся вовсю, наидовольнейшим образом поглаживая себя по груди и на родном языке восхваляя сидящего перед ним Белого рыцаря. — Воистину я не ошибся в тебе, когда увидел впервые — горящего решимостью, одержимого своей целью. Тогда я понял, что ничто тебя не остановит. Это в большей степени подтолкнуло меня принять Крест Папы, но ты… Ты сейчас сделал больше, чем просто убедил меня, — ты заставил меня поверить, — говорит старик и жестом руки приказывает принести им вина. — Выпьем же за благополучный исход дела договора, условия которого я принимаю. — С божьей помощью мы преодолеем все преграды, и помыслы наши во имя Господа найдут воплощение. Аминь! А Дандоло смеётся ещё больше, отпивая вино из серебряного кубка. — Так ли уж ты нуждаешься в Его помощи, мой друг? Скорее уж сам Господь будет уповать на тебя… — Не богохульствуйте, Дандоло. Я лишь верный раб Его. Невозмутимости рыцарю не занимать, и глаза его ни на миг не опустились перед венецианским правителем. — А теперь соизвольте ещё раз просмотреть два последних пункта договора, прежде чем подписать его. Мой король Александр Монферратский будет почётным гостем Венеции на то время, что мы пробудем в Задаре. Всё его времяпрепровождение должно быть комфортным. За время моего отсутствия мой король не должен ни в чём нуждаться. Вы обеспечите ему лучшие палаты и увеселения за счёт казны, а также окажете ему знаки королевского внимания, одарив различного рода ценностями и подарками. — О, мой мальчик, о чём ты говоришь?! Он у меня будет, как царь Крез, в золоте и шелках кататься. У него будут лучшие покои, еда, вина, женщины… Всё самое лучшее, всё, что только пожелает его сердце. — Да будет так. Скрепим договор и подготовимся к походу. Мы выступаем через два дня. — Прекрасно, прекрасно, не будем ждать более. Дважды пергамент был переписан на двух языках, подписан и скреплён печатями, а после ещё и по рукам ударили. Лишь после того, как Конрад со своей «свитой» удалился, маска спокойствия соскальзывает с его лица, и он встаёт перед своими ближайшими соратниками с обеспокоенно горящими глазами. — Соберите всех, я выступлю с речью. И больше, чем на божью помощь, уповаю на вашу. Не покиньте меня в этот час, и ваша поддержка окупится вам моей благодатью. Мне нужны ваша воля, мысли, решимость! Всё сейчас на кону — либо мы добьёмся своей цели, либо всё рухнет в одночасье! — Я с вами, мой господин, — отвечает Вульф и склоняется в поклоне перед Конрадом. — Всё, что у меня есть, принадлежит вам. — Так же, как и моё, главнокомандующий, — вторит Киан и резво склоняется с самым серьёзным видом. Конрад выжидающе смотрит на Чёрного рыцаря. — Я не отступлюсь от нашего уговора, поэтому — да, я с тобой. И этого достаточно для Конрада.*
Когда перед ними раскинулась огромная людская толпа воинов, стоявших стройными шеренгами с развевающимися знамёнами и сверкающими пиками копий, а тысячи взглядов устремились на Конрада, он начал свою речь: — Мы прошли долгий путь, оставив за спиной сотни и тысячи миль дорог и городов, во имя Господа нашего преодолевая все препятствия, не посрамив имени доблестного, добытого в боях и турнирах. Осталось дело за малым: сесть на корабли, отплыть к Святым Землям и выполнить наш священный долг — освободить христианскую Святыню из рук нечестивых сельджуков. И я уверен: каждый из вас горит праведным гневом и решимостью выполнить сие угодное Богу дело… Но и здесь нам послано испытание. Как бы мы ни старались, как бы ни пылали благочестивым рвением, — нас мало. Из тридцати тысяч пилигримов, что было обещано ранее королями и государями, прибыло лишь семнадцать, а с германских земель — лишь две тысячи. Сейчас угроза провала нашей миссии как никогда близко, и Крест Папы, что был вручён нам с благоговением, может быть оставлен. Венецианцы отказываются предоставлять свои корабли из-за отсутствия платы. Ропот проносится меж рядов воинов, и озадаченные лица смотрят ещё пристальней. Конрад выдерживает взгляд каждого — пусть речь его спокойна и по-своему миролюбива, с налётом обеспокоенности, но внутри него сталь, которую никому не сломить, — и он продолжает. — Сам Господь дарует нам избавление в этом деле, послав решение. Взамен отсрочки платы мы возьмём город Задар, разрушим их порты, лишим флота и крепости. За это венецианцы предоставят свои корабли и отправят с нами ещё пятьдесят галер с венецианскими пилигримами. — Но порт Задар — католический город, и жители его — христиане, — выступает вперёд один из командующих. — Мы католики, и миссия наша — освобождение христианских святынь, а не захват христианских городов. Что на это скажет сам Папа? — Его ответ уже есть, — отвечает Конрад сразу же, жестом руки требуя свиток от рядом стоящего Вульфа. — Одобрение Папы Римского было получено задолго до прибытия на остров, и я вам его озвучу. Отче наш заявил, что посчитает богоугодным делом, если мы используем венецианские корабли, и угодным ему самому, если с помощью них же добьёмся своей цели. Генри, что всё это время стоит за спиной Белого рыцаря, понимает, насколько уклончив этот ответ, и видит некое непонимание на лицах воинов. Он ни за что не поверит, что это дело не было продумано их предводителем ещё задолго, и договор, что подписан у него на глазах, не был составлен тоже заранее. Но как понять, что сам Папа Иннокентий III одобрил его — документ, где говорится, как христианин пойдёт войной на христианина, брат на брата? Что же ещё задумал их предводитель, на что ещё способен этот Белый рыцарь? И Генри в какой-то момент становится страшно, заглянув в бездну его чёрных глаз и обнаружив там такую глубину жестокости и хладнокровия, от которой никому нет спасения. — Это святотатство! Меч пилигрима не должен опускаться на голову брата по вере. Каким бы ни был приказ главнокомандующего и благословение Папы, я, Симон де Монфор, отказываюсь выступать в этот поход против Задара. — Мы поддержим нашего предводителя, — тут же выступает Киан, делая шаг вперёд. — Я и мои галлогласы примем участие в осаде порта. — Так же, как и британский дивизион, — Генри выступает вслед за другом. — Мы пойдём до конца. — Вся добыча от осады и захвата города будет разделена между войском пилигримов и венецианцами. Десятая часть всех сокровищ будет принадлежать лично королю Монферратскому. После захвата порт Задар станет местом зимовки пилигримов, ибо зимние штормы препятствуют дальнейшему продвижению. К весне войско направится к Константинополю. Господь не оставит нас в своей милости. Помолимся же за благополучие наше во имя Бога и сына Его Иисуса Христа. Да не оставят они нас в деле нашем. Аминь. — Аминь, — громогласно проносится эхом. Большая часть войска была воодушевлена словами предводителя, но часть всё же роптала втихую. Лишь Монфор отказался подчиняться приказу Белого рыцаря. Едва они снова оказались в шатре главнокомандующего, Генри буквально припирает Конрада к стенке. — Выкладывай всё как есть. Меня ты этими сказочками не накормишь. Что в письме Папы? Почему такая цена за корабли? Мы же будем проливать христианскую кровь и разрушать католический город! Монфор был прав. Что ты задумал, Конрад? Я понимаю радость венецианского правителя: ты лишаешь его главного соперника в торговле по всей Адриатике, падёт Задар — возвысится Венеция, тут много думать не надо… — Ты прав, я задумал кое-что, — ухмыляется рыцарь. — И ты меня поддержал при всех, помнишь? — Помню. Ты тоже должен помнить кое о чём. — Я всё помню. — Что было в письме? — не унимается Генри, цепко смотря на мужчину, возвышающегося перед ним. — Папа пригрозил отлучением от церкви, если мы пойдём на Задар, но в то же время написал, что считает угодным использование кораблей. Ты сам всё слышал, я лишь озвучил то, что посчитал нужным. — Ты вводишь души ни в чём не повинных людей в заблуждение. — Не повинных? Действительно ли я слышу это от тебя? Посмотри внимательней, если до сих пор не заметил, — половина войска состоит из добропорядочных воров и убийц, грабивших и сжигавших германские деревни, убивавших её жителей. А другая половина — погрязшие в жажде золота и добычи алчные рыцари. И никому из них нет дела, какими способами они им достанутся. Вот и всё. Я даю каждому то, что он желает на самом деле, — войну, кровь, силу, власть, земли и золото. Ни один правитель мира не сможет дать им того, что даю я. Я для них — царь и бог! — Не для меня. Ты лишил меня того, чего я желал больше всего. — Уймись, Генри! И забудь уже об этом. Если уж суждено тому быть, то он от тебя никуда не денется. Ты вернешься домой, к сыну, к родным… — Да, так и будет, и ты меня не остановишь. После осады я покидаю лагерь пилигримов. Конрад ничего не ответил, лишь кивнул странно, с такой же лёгкой ухмылкой. Более он его не задерживает, и сам спешит в шатёр к своему возлюбленному, не медля ни секунды.*
Александра он застаёт в наиприятнейшем расположении духа. Тот сидит, невозможно прекрасный, как юное античное божество, с золотой диадемой в тёмных волосах и в кашемировом кафтане с золотой вышивкой, чуть кутаясь в пышный мех соболя. На руках — дивные кольца и браслеты, на груди — длинные цепи с драгоценными камнями. Колени его укутаны великолепным пледом, поверх которого сидят три белоснежных котёнка, игриво покусывающих пальцы короля. Конрад застывает перед этой картиной, с замирающим сердцем наблюдает за любимым, что-то ласково шепчущим крохотным котятам. Белые комочки цепляются за его руки, играют его браслетами, лезут к нему на предплечье, и Александр тихо смеётся. Едва заметив своего мужчину, король подзывает его к себе с улыбкой: — Родной мой, посмотри, посмотри на это чудо! Разве они не прелесть? Венецианский правитель прислал мне их, и ещё столько подарков… — король чуть разводит руками, указывая на стопы бесценных свитков и книг, гобеленов и тканей, сундучков с украшениями, подносы с благовониями и маслами, лежащими внушительными рядами. Конрад усмехается про себя — видимо дож настолько доволен условиями договора, что просто счастлив. — Ты столь прекрасен, мой король, что перед тобой не устоит никто: ни этот девяностолетний старик, ни юнец-паж, ни я, любовь моя. Александр улыбается, тепло протягивая к нему руки. — Иди ко мне, любимый, я тосковал по тебе. Конрад тут же опускается перед ним на колено, обхватывает руку юноши, припадая к ней, и тянется к желанным губам. Поцелуй меж них — как падение в бездну, сладко-томительный и нежный, а хочется больше, ближе, жарче. — Останься со мной этой ночью, Конрад, — тихо просит король, обнимая мужчину. — Я истосковался по тебе за все эти долгие дни. — Останусь, любовь моя. Но утром я вынужден буду покинуть тебя. — Что такое? Что-то случилось? Может, и мне лучше собираться в дорогу? — Александр суетливо обнимает любимого, пытаясь заглянуть в его глаза. — Нет, мой король, ты останешься здесь и будешь пользоваться гостеприимством дожа Венеции, а я подготовлю «место для зимовки» пилигримов. Александр так и не понял подтекста в словах любимого, слушая его мягкую тихую речь. — Нам нужен укреплённый порт и крепость. Думаю остановиться в хорватской крепости Задар: место удобное, глубокая бухта, высокие крепостные стены, которые гораздо теплее, чем здесь… Вот увидишь, тебе там понравится. — Мне понравится везде, где будешь ты, любимый, — хоть в Венеции, хоть в Далмации, только бы с тобой, — нежно шепчет король, пытаясь увлечь любимого в поцелуй. — Нет, любовь моя, ни Венеция, ни тем более этот солёный порт не достойны тебя. Я подарю тебе город, который по праву считается жемчужиной всего Средиземноморья и красоту которого, увидев лишь раз, не забудешь никогда. Так, как и тебя, мой король… Мой прекрасный, мой совершенный, мой невероятный король Александр Монферратский, твою красоту не сравнить ни с чем. — О, Конрад… И юноша получает поцелуй, который так ждал — нежный и страстный одновременно. Котята, что добрались до его плеч, царапая коготочками дорогой кашемир, перебрались и на мужчину, сладко целующего их хозяина. Но оба тонут в страсти и совсем не замечают атакующих их котят, что подозрительно громко замяукали на мужчину, будто пытаясь отогнать его от юноши. Александр тихо смеётся, наблюдая за тем, как судорожно Конрад отцепляет от себя мяукающую ораву. И всё же, оставив белые комочки в их плетёной корзине, оба удаляются к пышной постели, где Александр снимает не только диадему, но и стыд, и скромность. Он жадно ласкает своего мужчину, стягивая с него тяжёлую кольчугу, суконную рубаху, льняные портки, сам снимает с себя кашемировый кафтан, тонкую шёлковую рубашку, мягкое ситцевое бельё. Он весь гладкий и нежный с головы до ног, пахнет волнительно кисло-сладким — жареным сахаром и цветками лимона — раскрывается с тихими вздохами и короткими стонами. Теперь он сам готовится для своего любимого, не желая терять ни секунды рядом с ним, нескромно жадничая. Конрад же как был властным в жизни, таковым оставался и в постели, придерживая пыл юноши, удерживая его в своих руках. Он всё так же долго его растягивает, заставляя капризничать и хныкать, всё так же доводит до исступления руками, затягивая в поцелуи, смотря жадным чёрным взглядом в нежный ореховый, а после и сам не сдерживается, вылюбливая из короля всю душу, покрывая его восхитительное тело своим семенем под протяжные стоны, смотря, как судорожно сокращается от пережитого оргазма кожа живота. И раз за разом эйфория соития заставляет обоих лишь распаляться, беря всё больше друг от друга — больше стонов, ласки, поцелуев… больше любви. Прямо сейчас Белому рыцарю не важны ни крепости, ни войско, ни цели и клятвы, во всём мире лишь его любимый превыше всего… и всегда. И кончая в очередной раз над дрожащим юношей, что минутой ранее пережил невероятный экстаз, мужчина склоняется к его прекрасному лицу: — Миры исчезнут с лица земли, империи падут в прах, солнце и луна тысячи раз встанут над нашим грешным миром, но нигде и никогда не будет столь совершенной красоты и доброты сердца, как у тебя, любовь моя. — Конрад… — Я люблю тебя, Алекс. Пусть были слёзы, но это слёзы счастья. Александр заснул на груди у любимого, укачивающего его в своих сильных руках. Руках, которые для него теперь — целый мир.*
Крепость была взята, что было неизбежно. Напрасно жители города вывешивали кресты на стены, напрасно пели псалмы и угрожали обещанием Папы отлучить захватчиков от церкви — всё было зря, ибо огромное войско пилигримов во главе с бароном Тироли ноябрьским днём 1202 года подошло к воротам крепости. С востока её окружили галеры крестоносцев, захватившие порт, а у западных стен уже стояли таранные и стенобитные орудия. Все планы главнокомандующего сработали точно, разработанная тактика оправдалась, и если оставались единицы людей, сомневающихся в таланте и стратегии военачальника Конрада, то они отпали за эти пять дней жесточайшей осады. Жители города защищались до последнего, стреляя из луков с бойниц, обваривая осаждающих под стенами кипятком и дёгтем, но камни дробились от таранов, и защитников Задара становилось всё меньше и меньше. Крепость была разрушена, а все стражи убиты. Мирных жителей, коих осталось несколько сотен человек, главнокомандующий оставил в городе в качестве прислуги для крестоносцев. Конрад дал два дня своим воинам на разграбление и бесчинства, не останавливая насилие над женщинами и убийство, если того требовалось. Всё несметное богатство Задара было погружено на корабли и отвезено в Венецию, где правитель Дандоло с довольным лицом забрал причитающуюся венецианцам часть, а после предоставил галеры, на которых уплыли крестоносцы. 8 ноября 1202 года пилигримы отплыли из Венеции в Четвертый крестовый поход. Четыреста восемьдесят кораблей, возглавляемые галерой короля Монферратского, окрашенной в алый, с шелковым тентом того же цвета, под стук кимвал, под пение серебряных труб, отправились не в Египет и не в Палестину, а в разграбленный и разрушенный Задар.***
Айюбидское царство. Триполи. 1202 год
Снова прекрасный рассвет настаёт для юного падишаха. Теперь все рассветы и закаты для Тамира прекрасны, каждый светлый день благословлён Аллахом, ибо с ним рядом тот, кто делает для него каждый момент незабываемым. Дворец в Триполи не уступает в богатстве дворцу в Дамаске. Весь двор его устлан мрамором, из него же сделаны и устремленные ввысь колонны, резные портики и арки, укрытые тонким тюлем. Дивный сад вокруг цветёт и журчат фонтаны. Солнце едва забрезжило над горизонтом, и каменистую крепость Казба с пышными кронами пальм и ручейками журчащей воды уже оглашает звон булатных мечей. Но падишах спокоен, в его сердце нет тревоги, хоть перед ним разворачивается зрелищная битва — Айман тренируется со своими воинами, а это истинное наслаждение для очей правителя. Халиф обнажён по пояс. Чёрные шёлковые шаровары обхватывают его щиколотки, тонкий пояс на талии крепко завязан, но маленькая бахрома на концах заставляет взгляд Тамира заворожённо следить за каждым движением мужчины, как кошку за игрой помпона. Сам он — снова на подушках, вокруг него суетятся слуги, готовя воду для омовения, нарядную одежду, чай и сладкие финики. Один прислужник, совсем юный, расчёсывает ему волосы драгоценным гребнем, другой — лёгкими движениями массирует ему ступни, чтобы у падишаха весь день было хорошее настроение, хотя оно ему и так уже обеспечено. Гела тоже находится среди четырёх воинов, тренирующихся с халифом, и он не прочь размять кости с самого утра. Грациозный юноша, как чёрная гибкая кошка, движется восхитительно волнующе, хоть и не полуобнажён, как Айман. Вдруг халиф делает условный знак, поводя круговым движением меча в воздухе, означающий, что все четверо должны нападать одновременно. Тамир тревожно приподнимается, жестом руки отсылая слуг. Нет, он не волнуется — его охватывает азарт, ведь его мужчина будет биться с несколькими воинами одновременно, как в настоящей битве. На мгновение в голове появляется картинка из его страшного сна — поле, усыпанное мёртвыми телами, Айман, которому он закрывает глаза после смерти… Но падишах гонит её прочь, эта опасность для него уже миновала: войны не будет. Скрежет и звон металла заставляет вскинуть зеленоглазый взгляд и привстать на подушках. Айман прекрасен, как языческий бог войны! Его тело, крепкое, сильное, мускулистое, с косыми мышцами живота и тонкой талией, просто восхитительно. Кожа блестит чуть выступившей испариной, чёрные кудри собраны в пучок на затылке, руки крепко держат меч, а стройные длинные ноги упруго вытянуты в стойке. — Гела, срази моего халифа, покажи на что ты способен, — кричит молодой падишах из-под своего мраморного укрытия, прекрасно понимая, что дразнит Аймана. — Я жду твоей победы! — Как пожелает мой господин, — юноша в ответ чуть кланяется, не меняя стойки к нападению, и лишь сильнее замахивается мечом. Тамир видит слегка нахмурившегося Аймана и улыбается довольно: его ждёт великолепное зрелище. И он не ошибается, тренировка мужчин стала больше походить на настоящий бой. Айман сражается мощно и грациозно, извиваясь и коротко прыгая между ударами, кружась вокруг себя, отражая каждый выпад противника. Не прошло и двух минут — нападавшие обезоружены, а Айман даже не задыхается, лишь дышит медленно и глубоко. — Простите, мой господин, я не смог выполнить вашего указания, — запыхавшийся Гела склоняется перед падишахом, а у самого смешинки в глазах и озорная улыбка — знает же, что всё это игра Тамира. — Не нужно извиняться, Гела. Это я виноват, — широко улыбается халиф, чуть насмешливо склоняясь в поклоне. — Готов понести любое наказание, мой падишах. — Так? Тогда я тоже сражусь с тобой, — странно улыбается юноша. — Проиграешь — отдашь мне свой меч. Выиграешь — проси всё, что хочешь. — Согласен, мой падишах. Принесите повелителю его меч! — Айман приглашает падишаха грациозным движением руки на каменистый двор, под первые лучи солнца. Тамир не сильнее и не владеет мечом лучше его, да и, честно признаваясь самому себе, не стремился выиграть. Да даже если и проиграет, ему будет приятно сделать подарок мужчине. Но и просто так уступать он не намерен. Оба стоят в стойке. Айман — так же обнажён по пояс, Тамир — в одном лишь тонком жилете и шароварах. Мечи наготове, и юноша нападает первым, умело атакуя. Удар за ударом, выпад за выпадом заставляют мужчину отступать, а падишаха — победно улыбнуться. Айман устал, а юношу гонит азарт. Но мастерство халифа на голову выше, и очень скоро булатный меч нападает чаще, рассекая воздух, высыпая искры, звоном оглашая всё вокруг. Тамир загнанно дышит, испарина выступает на лбу, капельки пота стекают по вискам, по шее, ключицам. Влажные пряди каштановых кудрей облепляют лоб — не воин, а загляденье. И всё же меч из дамасской стали выбит из рук, и падишах обезоружен. Юноша поднимает руки, сдаваясь. Айман тихо смеётся. — Ты проиграл, Тамир. — Как прискорбно, видимо, благословенное око Всевышнего отвернулось от моего меча. Проси, чего желаешь, Айман. — Мой падишах, мне нечего желать, кроме как благополучия и процветания для тебя. Ты позволяешь служить себе, а большего мне не надо. — И всё же, не хочу оставаться в должниках. Говори, что хочешь. — Как пожелаешь, мой падишах, но позволь назвать моё желание позже. Тамир кивает с улыбкой, забирая свой меч у подоспевшего Гелы, и отступает в тень мраморных колонн. — Хочу угостить тебя напитком, Айман, — говорит юноша, медленно и грациозно совершая омовение над серебряным сосудом, когда мужчина присоединяется к нему. — Он называется «кофе». Тамир умывается медленно, растягивая удовольствие от любования мужчиной, что разбрызгивает воду вокруг себя, приказывая лить ему на плечи и спину. — Кофе? Что за напиток? Снова китайские купцы прислали? — Нет, он из Египта. Я нашёл его вкус довольно… специфичным — сладко-горьким. Но я предложу тебе несколько вариантов этого напитка — выберешь, какой понравится. — Из твоих рук я приму даже яд, мой падишах, и он мне покажется самым сладким на земле. Тамир, которого вытирают мягкой, сухой тканью, замирает от такого признания, и смущение розовым цветом пробирается сквозь золотистый загар. Они усаживаются на подушках, медленно поглощая сладкие финики и сушёные абрикосы, когда на небольшую жаровню ставят медный поднос с раскалённым песком. В вытянутой металлической чашке дымиться чёрный напиток, покрываясь плотной, коричневой пенкой, а вокруг распространяется невероятный аромат — пряный и густой. Айман вздымает брови удивлённо, смотря, как пенится кофе на песке, как его быстро снимают, тут же разливая по трём фарфоровым чашам. — Нравится аромат? — тихо спрашивает Тамир, глаз не сводя с мужчины. — Ничего подобного в жизни не ощущал, — откровенно восторгается Айман. — И пока столь необычный напиток готовится, я сообщу тебе новости, мой падишах. Тамир удивлённо поводит бровью, закидывая сладкий сухофрукт в рот. — Два дня назад крестоносцы захватили портовую крепость Задар в Далмации. — Католический город? — в полном недоумении спрашивает юноша. — Зачем? Разве это не крестовый поход? — Всё очень просто: им нужно было золото и серебро. А где их ещё можно найти, как не в богатом торговом городе? К тому же здесь замешана Венеция — давний соперник Задара. Тамир молчит, но в его молчании столько надежды, что глаза сияют, когда он протягивает ему первую чашку. — Отпей сначала чистый напиток. Почувствуй его сладость и терпкую горечь. Пей не спеша, медленно. У Аймана аж зубы сводит от крепости кофе, и после первого глотка он поджимает губы. — Я бы сказал, что это яд. Надеюсь, ты не всерьёз воспринял мои слова про «умереть здесь и сейчас», — говорит он и смотрит пытливо. Тамир снова замирает. Который раз этот мужчина ставит его в ступор? Хлестнуть бы плетью по его наглому красивому лицу… Благо, нахальную улыбочку он уже стёр этим кофе. — Запомни, Айман, — тихо и ласково шепчет юноша, чуть склонившись к нему, — если когда-нибудь тебе будет суждено умереть, то это решу я, и смерть ты получишь из моих рук. Пока что я не позволяю тебе обрывать свою жизнь, где бы то ни было. — Да, мой повелитель, — широко и ослепительно улыбается мужчина, — как прикажешь. — Как ты думаешь, не поменяют ли решение предводители крестоносцев? Поведёт ли король своих воинов до конца? — после некоторого молчания всё же спрашивает падишах волнующий его мысли и сердце вопрос. — Всё возможно, мой падишах, — уклончиво отвечает Айман, хоть и знает больше. — Они останутся в захваченной крепости четыре месяца — на всю зиму. Крестоносцы не рискнут проплыть штормящее море. — Хватить об этом. Отпей теперь из второй чашки. — Тамир добавляет в кофе немного молока, и тот из чёрного превращается в коричневый с золотистым оттенком. Не только цвет, но и аромат напитка меняется: он становится тоньше, изысканней, а вкус — мягче. Айман кивает одобрительно, когда видит, как падишах добавляет в третью чашку слегка обжаренный сахар и размешивает его серебряной ложечкой. Тамир задумчив и красноречиво молчит, хотя горячий кофе обжигает пальцы. — Мы можем быть уверенными в том, что крестоносцы не пройдут эти земли? Я знаю, что мы готовы к отражению их натиска, но всё же… Любой плохой мир лучше хорошей войны. — Я бы сказал по-другому: мы можем быть уверенными в том, что крестоносцы не дойдут до твоих земель, мой падишах. Тамир не перестаёт помешивать напиток, когда лёгкая улыбка касается его дивного лица. — Этот вид я предпочитаю более всех, — признаётся юноша, протягивая чашку мужчине, и непонятно: то ли он о кофе, то ли о крестоносцах. Айман отпивает, не раздумывая, и улыбается широко. — Сладкий… и крепкий, а аромат всё тот же. Ты прав, этот вид вкуснее, но я всё же предпочту второй. — Как скажешь. Отныне для тебя будут готовить кофе с молоком каждое утро. — Благодарю тебя, мой падишах, — всё с той же лучезарной улыбкой смотрит мужчина, и оба продолжают неспешный завтрак. День проходит быстро: в разных местах города, в смотрах и переходах, в важных переговорах со старейшинами родов и племён. Ближе к вечеру они выезжают к побережью моря, где любуются каменистым крутым обрывом и огромными волнами под ним, гонимыми восточным ветром. Тамиру нравится море, хоть Дамаск находится далеко от побережья, нравится необъятность синего простора, сила волн, да и плывущие по водной глади корабли навевают умиротворение на падишаха. — Ты знал, что это побережье называют самым опасным для кораблей, проплывающих здесь? — спрашивает Айман, подходя ближе. — Большая часть судов разбиваются об эти скалы, и моряки тонут, не имея возможности спастись у отвесных берегов. — Так красиво… и так опасно. Можно часами любоваться бушующим морем, не зная, что прямо сейчас у твоих ног гибнут люди. — На всё воля Аллаха, и мы покоримся Ему. — Аминь, — шепчет Тамир совсем тихо, когда чувствует руку мужчины, обхватившую его пальцы. — Мы не властны над своей судьбой, Тамир. Нам лишь даны силы уберечь от зла и скверны родных и близких… наших любимых. Рука Аймана сильнее сжимает пальцы юноши. Сердце падишаха падает и расплёскивается, как море у его ног, от пожатия мужчины, от его голоса, от его слов. «Уберечь… любимых» — слова Аймана горят красным клеймом перед глазами, и мурашки бегают по всему телу. Но следующая фраза мужчины заставляет счастливо бьющееся сердце тревожно сжаться. — Я покину Триполи этим вечером. Отправлюсь на юго-запад… проверю кое-что. — Юго-запад? В Эль-Ракку? — Нет. Ещё западнее — в Исфахан. — Зачем тебе в эти земли? Какие интересы у Айюбидского царства могут быть там? Местные племена чужды нам и близки к сельджукам… — Я просто проверю границы, Тамир, так надо. Прошу тебя, не останавливай меня, — смиренно, но твёрдо просит мужчина. Тамир понимает, что спорить бесполезно: Айман всё равно уедет. «Кое-что проверить» прозвучало слишком серьёзно. — Когда ты вернёшься? — обречённо исходит из уст юноши. — Я постараюсь вернуться через месяц, но на всё воля Всевышнего. — Ты ведь помнишь, — кричит Тамир в отчаянии, — что я — твой падишах, и только я решу, когда тебе расстаться с жизнью или покинуть меня? Обещай мне, что вернёшься живым! — Обещаю. Я вернусь. Живым и невредимым. Юноша всё же сжимает руку халифа в ответ, но тревога держит его, хоть падишах и чувствует, что нет никакой опасности: нет и не будет войны, крестоносцев, смерти… — Останься в крепости, — просит Тамир своего любимого. — Уедешь на рассвете, а я провожу тебя. — Хорошо, — просто соглашается мужчина, переплетая свои пальцы с его, любимыми.*
Ночь накрывает Казба-аль-Хамра, а в покоях падишаха двое… Вернее, трое, считая пушистого ягуарчика, ставшего теперь большим пятнистым котом с тяжёлой лапой. Куки вальяжно проходится по низкому столику, опрокидывая золотые кубки с шербетом и блюда с фруктами, а после мостится на коленях Тамира, что возлежит на шёлковых подушках, рядом с мужчиной. Так и нетронутый ужин затянулся до поздней ночи: они упивались тихими разговорами, лёгкими касаниями, невесомыми вздохами. — Твой подарок вырос, — тихо смеётся юноша, — скоро вымахает с меня. — Он будет тебе защитником не хуже Гелы. — Вряд ли кто сравнится с моим телохранителем, но я рад и такому стражу. Он как напоминание о тебе… — Тамир слишком красноречиво смотрит на мужчину — не может он удержать своих чувств сейчас, когда расставание слишком близко. — Хочу, чтобы и ты помнил обо мне, — заявляет он решительно. — С тобой поедет мой кофевар, будет готовить тебе бодрящий напиток днями, и ты будешь вспоминать меня. Айман смеётся хрипло: — Вряд ли кофевар даст больше воспоминаний, чем я помню о тебе. Мне не нужен кто-то, чтобы вспоминать тебя, думать о тебе. Но благодарю, я буду рад твоему дару. — Это не мой дар, это мой приказ. А вот желание я тебе должен. Забыл? Проси, чего хочешь, Айман. Хриплый смех затихает, и сам мужчина слегка замирает, словно в нерешительности. Смеет ли он просить о таком? Может ли потребовать у падишаха о таком «подарке»? Он столь близок сейчас: протяни руку — и можно коснуться самого прекрасного лица, сотворённого Всевышним под этой луной. Соблазн так велик… И всё же он просит… как у своего возлюбленного, единственного, по ком сердце бьётся в груди. — Одари меня своим поцелуем. Большего дара мне в жизни не надо, хотя и самой жизни не жалко, ради одного твоего поцелуя. Тамир давится воздухом и взгляд, сияющие изумрудным огнём, вскидывает на мужчину, вцепившись пальцами в подушку. Столько мыслей сразу и одновременно — пустота в голове. Сердце разрывается от невероятного волнения и счастья. Он ведь не ослышался? Айман просит одарить его поцелуем?! И он так волнующе близко, что дыхание касается его пылающей смущением щеки. Юноша прячет взгляд, чуть повернув голову, молясь, чтобы сердце не выпрыгнуло из груди. И, видимо, он слишком долго думал, раз услышит: — Прости, я посмел мечтать о невозможном. Прости, мой повелитель. — Нет… то есть да! Я… согласен, я хочу! О, Аллах, пусть я сгорю в адском пламени за этот поцелуй, но я хочу этого! Тамир смело протягивает чуть дрожащую руку к любимому лицу, а Айман не даёт даже договорить — припадает к раскрытым губам в страстном поцелуе. Мир вокруг них распадается пылью и тенями, чтобы вновь воскреснуть ярким и живым, одним на двоих. С этого момента всё обретает смысл — жить ради другой жизни! Сердца бьются по-новому — в ритме сердца любимого, глаза видят по-другому — глазами любимого, и дыхание теперь тоже — на двоих одно. О, как горько, что эта ночь — ночь перед долгой разлукой, а этот поцелуй из признания превращается в прощание! Но даже этой малости столь много, что не надышатся, не налюбоваться, не нацеловаться… — Тамир, солнце моих сумрачных дней, мой невероятный, прекрасный и трепетный падишах! — мужчина снова припадает к зацелованным губам, а его притягивают ближе, руками, ногами, всем существом. — Любовь — это не то слово, что выразит глубину моего чувства к тебе, Айман, — юноша всё же осмеливается посмотреть ему в глаза. — Твоё имя — весь мой мир! Твои глаза, руки, улыбка, каждая крохотная родинка на твоей смуглой коже волнуют меня. Порой мне кажется, что я благословлён Всевышним, раз Он одарил меня тобой. Пусть я мучился от осознания греховности моего чувства, но всё же принял его. Аллах не мог внушить мне столь глубокое, столь невероятное влечение, будь оно порочным. Тамир признавался в своей любви тихо, шёпотом, медленно лаская мужественные и столь красивые черты лица любимого, принимая его невесомые поцелуи, до конца не веря, что всё это происходит наяву, что он может говорить о своём чувстве, смотря любимому прямо в глаза, искрящиеся от счастья и потемневшие от любовного томления. А сам мужчина над ним, чуть прижимает его к подушкам, показывая «силу» своего чувства. — Не говори более ничего, ибо я желаю слышать лишь твои тихие вздохи и сладкие стоны этой ночью. Позволь остаться подле тебя сейчас… до рассвета, мой нежный повелитель. — Позволю. Сам не отпущу, мне без твоих поцелуев этой ночью не жить, как и всю оставшуюся жизнь. Целуй меня, любимый.*
Солнце поднимается над Триполи, золотыми лучами касаясь красных камней Казбы и синих волн моря, хотя юноша горячо молился, чтобы рассвет не наступал никогда. И всё же время неумолимо, и мужчина должен покинуть падишаха, оторвав свою черноволосую голову от его обнажённой груди, не слыша больше как бьётся сердце любимого, но чувствуя всё его волнение и тоску. Айман медленно натягивает на плечи кафтан, не спеша завязывает тонкий пояс на талии, всё ещё любуясь зацелованным и заласканным юношей, утопающим в шёлковых подушках. Он касается его дивного лица, убирает каштановые кудри со лба, прежде чем поцелуем коснуться нежной кожи. Тамир крепко обхватывает его шею руками, сам припадая к груди мужчины. — Обещай, что вернёшься ко мне!.. — Вернусь, чего бы мне это ни стоило. И буду молить Всевышнего о твоём благословении. Пусть Его свет не покинет твоей души и охраняет твой покой. — Мой покой ты заберёшь сейчас с собой, — печально улыбается падишах, обхватывая ладонями лицо Аймана и поднимаясь с подушек вместе с ним, — как и моё сердце, что давно принадлежит лишь тебе. Помни: каждую секунду мои мысли будут только о тебе, — с этими словами Тамир снимает с пальца своё изумрудное кольцо, надевая его на большой палец мужчины, целуя его руку, лицом ластясь к широкой ладони. — Ты мой, Айман, как и я твой… и душой, и телом. — Я твой навеки, и душой, и телом, как и ты мой. Эти слова прозвучали столь символично, словно клятва нежности и верности супругов. Произнеся их, Айман снял свой перстень с агатом и так же надел его на большой палец юноши. Ночь ещё не совсем уступила свои права, предрассветными сумерками цепляясь за стены и колонны дворца, длинными тенями расстилаясь по мрамору площади, когда падишах вышел вслед за мужчиной. И прежде чем тот сел на своего коня, поцелуй, спрятанный краем чалмы, сладким стоном и тихим вздохом огласил пустующий двор. Лишь преданный Гела, стоящий за их спинами, слышал и видел это. — Пусть дорога твоя будет лёгкой, а новости — радостными. Я буду молиться за тебя. — Аминь. А я за тебя. Береги себя, мой прекрасный падишах, мой возлюбленный господин, и не тоскуй по мне сильно. Помни: чем дальше я от тебя, тем быстрее хочу вернуться, — улыбается Айман, ласково смотря на юношу, пальцами проводя по скулам. — Я уже тоскую, — голос Тамира на грани слёз. Он тихо охает, когда его ног неожиданно, но мягко касается пушистый комок. — Куки, зачем ты вышел, мой котёнок?! — Он не даст тебе затосковать, — тихо смеётся мужчина, поглаживая ягуарчика. — Прощай, Тамир. — До встречи, любимый!.. — До встречи… За воротами лёгкий гул, ржание коней и топот — всадники уносятся прочь, навстречу утреннему солнцу и неизвестности. Что ищет Айман в столь далёких краях, в чужих степях? Что гонит его к самому краю Персидского царства? В мире, где столько войны и жестокости, где каждый друг другу враг, а не сосед, он ищет лишь одного — покоя и мира для своего возлюбленного. Всё, что он делает — только ради безопасности Тамира. И опасность, затаившаяся в персидских степях, заставляет его идти прямо ей навстречу. Да помогут ему все боги мира!***
Задар. Хорватия. 1202 год
Генри мечется, как дикий зверь в клетке: ему нет выхода с Адриатики. Ни один корабль не берётся отвезти его ни через Средиземное море до юга Франции, ни через Адриатическое — до побережья Италии. Какие бы деньги он не предлагал, какие бы посулы не сулил капитанам — никто не рисковал выходить в море в зимний шторм. От отчаяния рыцарь готов был отправиться пешком по тем землям, которыми они шли, оставив свой дивизион Белому рыцарю, забрав лишь небольшой отряд, но риск не вернуться живым был велик. Юг Германии помнит набеги крестоносцев, и вряд ли британский отряд пройдёт по ним незамеченным. А дальше — фламандская пустошь, кишащая вольными разбойниками и стрелками. Как бы малодушно это не звучало, но Генри не мог рисковать своей жизнью: он должен вернуться к нему живым! Должен дойти, доплыть до него, увидеть и обнять. Теперь мужчина понимает, что значит сходить с ума от безысходности, от нахлынувшего отчаяния, от бессилия, когда ничего не можешь исправить. Крепость отстраивали заново, возводя стены и порт, где от венецианских галер рябило в глазах. Хорватская адриатика отличалась более мягким климатом, чем север Италии, и солнца здесь было больше, но всё же декабрьские дни оказались ветрены и холодны. Генри смотрит на каменную постройку, на суетящегося Киана, которому нравится всё то, что происходит вокруг; на молчаливого Рене, темнеющего лицом и взглядом день ото дня, на Конрада, что безмолвно издали наблюдает за ним, за его метаниями. Чёрный рыцарь чувствует подвох, но не может понять, вернее, не может поверить, что обещание и уговор будут нарушены. И всё же… — Генри? — обращается Рене, подойдя к другу в один из вечеров, когда тот, отгородившись от общей суеты, стоит на крепостной стене. — Я знаю, ты ищешь корабль… Может, я смогу помочь? Я тут говорил кое с кем… — Что? Ты говорил с капитаном галеры? Меня могут взять? Хотя бы до Италии… За любые деньги! — Не совсем с капитаном, — Рене прячет глаза и наклоняется ближе, — с пиратом. У него небольшое судно. Может довести до Сицилии, за золото. А потом он поговорит с другим капитаном, что довезёт нас до Марселя… — О, Рене! О, мой бесценный друг! Ты мой спаситель! Я отдам им всё золото, только пусть… Погоди, ты сказал «нас»? Что… — Возьмёшь меня с собой? — нерешительно, но с такими горящими глазами просит мужчина, что у Генри сердце сжимается от боли за него. — Я… умираю, Генри. Я не могу, никогда не мог без него. Как я пожалел о том, что ушёл от него, что оставил… Забери меня с собой. — Да! Непременно! И ты увидишь Виви, сам расскажешь ему о своей тоске, о своей любви… — Я согласен на всё: на молчание, расстояние, даже холод, лишь бы видеть его хоть издали. Я запрещаю себе произносить его имя: я не достоин его, не достоин его нежной любви, не достоин даже просить прощения у его ног. Но я всё отдам — жизнь, душу — за один только его взгляд. — Мой друг, я убеждён: Вивьен давно простил тебя и ждёт. О себе я не могу такого сказать, потому что не уверен, но я готов руками переплыть море за одну только призрачную надежду, что Этьен ждёт меня. — Мы оба узнаем это! Через два дня пираты заберут нас. — Готовься, Рене, отплываем через два дня. Хватит с нас этой непонятной войны за непонятные святыни и цели. Хватит ходить рядом со смертью, когда нас ждёт жизнь и любовь. Мы вернёмся домой! Генри не спит всю ночь, ворочаясь на жёсткой лавке, покрытой мехом. Но не это заставляет его лишиться сна, а невероятное нетерпение сердца. О, как пережить ему эти два дня ожидания? Все остальные дни плавания покажутся ему временем, лишь приближающим его к Этьену, — они пролетят быстро. Предвкушение разрывает его, надежда даёт ему таких сил, что он способен горы сдвинуть; мечта разрывает сердце — обнять бы его, прижать к груди, зацеловать его дивное лицо! Он вскакивает в невероятном волнении, подходя к узкой бойнице комнаты, где спят несколько воинов. Вокруг темно, лишь камин пылает в углу, освещая часть каменных стен, а на небе — ясная, светлая луна сияет в прозрачном зимнем воздухе. Никогда в жизни мужчина не обращался к небесным светилам, словно к языческим божествам, а сейчас с луны глаз не сводит, и губы сами собой начинают шептать в темноте: — Если есть хоть толика силы небесной, если дух твой сможет вобрать моё желание, шепни ему о моей тоске, коснись лица его прекрасного своим лучом, скажи, что вернусь, что люблю, пусть только верит и ждёт. Этьен, я люблю тебя, мой нежный! Сердце мужчины сжимается и бьётся сладко, повторяя имя любимого. Холодные прутья бойницы касаются пылающего лица, а пальцы крепко сжимают решётку, словно в темнице. Да и сам Генри чувствует себя, как в плену… в плену у Белого рыцаря. Но надежда всё-таки у него есть. Если бы сердце, такое влюблённое, такое тоскующее могло догадаться, хоть представить себе, что в это самое время любовь всей его жизни находится в его доме, ходит по его комнате, спит на его постели, шепча в темноту признания, — выдержало бы оно такое счастье, смогло бы пережить такую сладкую боль? Но Генри этого не знает, и лишь мечта об этом греет его сердце, заставляя спешить. Два дня — это малость, но для влюблённого сердца они — бесконечно долгие часы, минуты и секунды. Генри готовится покинуть крепость пилигримов, спешит к отплытию, но тихо, затаившись, молча, и Рене передал готовиться тоже втихую: он чувствует подвох, предательство, только не может понять где, от кого — нужно быть начеку.*
Командование было передано, полномочия сняты, вещи собраны в сундуки. Было бы проявлением уважения и такта проститься с королём Монферратским и самим главнокомандующим, да только сердце мужчины настойчиво требовало не делать этого — не заходить в логово ко льву — иначе можно не выйти обратно. В день, когда ворота крепости должны были для них открыться, а в порту ждал корабль, Конрад пришёл сам. Генри понял всё сразу по его смеющемуся взгляду, по его хищной улыбке. Рядом с ним стояли ничего не понимающий Киан и скалящийся Вульф. — Граф Норфолк, вы покидаете нас? — усмешка в голосе явная — Конрад всё знает, но Генри не отступает, приказывая открыть ворота. — У нас уговор, главнокомандующий. Свою часть я выполнил, теперь твоя очередь — прикажи открыть ворота, выпусти нас, Конрад, ты дал слово чести! Конрад громко смеётся, откинув светловолосую голову назад, но меч всё же держит наготове, и рука крепко сжимает рукоять. Серый мех воротника мягко колышется на холодном ветру, кольчуга глухо звенит под шерстяной курткой — рыцарь явно готов к битве. — Уговор был между двоими, о господине Рене не было ни слова. — Он уйдёт вместе со мной, я имею право забрать с собой свой отряд. — Генри крепко держит рукоять меча и глаз не сводит с Конрада. — Он уйдёт вместе со мной, — делая паузы между словами, повторяет мужчина. — Нет. Я не позволяю. Едва Рене переступит ворота крепости — он дезертир, которого я прикажу повесить на сторожевой стене. Как и тебя. — Я взываю к твоей совести и чести, Конрад! Ты дал слово! — Где это было написано? Где договор о снятии с должности? Ты такой же дезертир, как и Рене. Не тебе взывать о чести и совести: предатель, в первую очередь, ты! Я приказываю держать вас в темнице до моего особого указания. Генри смотрит на бледного Киана, мечущегося между ним и Белым рыцарем, безмолвно прося о помощи. — Мой господин, граф Норфолк не может быть ни дезертиром, ни предателем, так же как и Рене. Я ручаюсь за них. Здесь какая-то ошибка… — Киан, я понимаю: они твои друзья, и ты пытаешься их выгородить. Но с прискорбием сообщаю, что граф Райли и господин Рене хотели покинуть крепость, договорившись в порту с пиратами, — Конрад победным взглядом прожигает Генри, и ухмылка его становится только шире. Понимание того, что Конрад всё сам подстроил, накрывает сразу, и в глазах темнеет от двойного предательства. Не было никаких пиратов — лишь подставные моряки. Все капитаны отказывали ему по приказу Белого рыцаря — для него нет дороги обратно! Что он ещё должен выполнить? Что ему ещё нужно от него? — Это низко, — еле слышно шепчет Генри, и Конрад его слышит. — В темницу их, — раздаётся зычный голос главнокомандующего. — Всем занять свои позиции. Вульф, Киан — за мной! — и Конрад удаляется, пока скручивают упорно сопротивляющихся Генри и Рене. Киан колеблется секунды, делая полшага к Генри и тут же отодвигаясь обратно, а затем, всё же, уходит вслед за главнокомандующим, смотря виноватым взглядом на друга.*
Ворота в подземные темницы скрипят нещадно, и холод позёмкой бежит по каменному полу, чуть колыша железные цепи, прикованные к стенам. Пара тусклых факелов пылают в держателях, солома в углу гниёт. И среди всей невозможности, казалось бы, этой ситуации, графа Норфолка приковывают наручниками к цепи, что тянется лишь до кучи соломы в углу. Их приковывают рядом. На момент заточения Рене затихает, а Генри всё ещё сопротивляется, пытаясь наносить удары воинам, сковавшим его. Поэтому его просто отбрасывают к стене и молча оставляют в бессильной злобе, задыхающегося от собственной беспомощности. Он гремит цепями, ногами разбрасывая вокруг себя кучу гнили, кулаками пытаясь пробить стены, окрашивая их в цвет крови. — Генри, — зовёт его тихо Рене, пытаясь достучаться до взбешённого друга, — успокойся. Так ты лишь покалечишь себя, но выйти не сможешь. — Хочу придушить его! Проткнуть его поганое сердце своим мечом! Что он за человек?! Зачем он это делает со мной?! Что ему ещё нужно от меня? Чёртов Белый рыцарь, что тебе ещё нужно от меня?! — Генри, тебя здесь всё равно не оставят. Ты — рыцарь благородных кровей, британский граф Норфолк, командующий дивизионом. Барон Тироли не является единственным предводителем, он подчинится другим правителям. Тебя освободят, тогда и задашь ему свои вопросы. — Не-е-ет, он сам придёт, и я придушу его этой цепью. Поверь, я знаю: ему не терпится больше, чем мне. Конрад — чудовище, что пожирает жестокость, впитывает её, питается ею, и никакие чувства, какими бы сильными они ни были, не дают ему права рушить судьбы вокруг себя. — Генри всё же замирает, судорожно дыша, уставившись в стену с разводами собственной крови. — Он сам придёт, — повторяет тихо мужчина, — и потребует новую жертву для своего божества. Рене мало что понял из слов друга, но всё же мурашки по позвоночнику пробежали от безумного огня глаз Генри, что был в отчаянии. — Это я виноват, — признаёт Рене, бессильно опускаясь на солому. — Только я не понимаю, как они узнали об отплытии и о пиратах… — Разве ты не понял? — хрипло и устало смеётся Генри. — Не было никаких пиратов, Конрад это всё подстроил, чтобы выдать нас дезертирами и иметь полномочия заточить нас в темницу, а после, я уверен, шантажировать, требовать… Так что подождём, Рене, — мужчина снова смеётся, также падая на кучу соломы, а внутри него такая обида и боль… Ему дали коснуться призрачной мечты, заставив поверить в её реальность, и тут же безжалостно лишили надежды, лишили Этьена! «О, нежность души моей! Мой возлюбленный Этьен! Я снова обманут судьбой, но смириться, что, видимо, так тому и быть, что судьба против нас, я не могу. Стать бы ветром, долететь бы до тебя, коснуться волос твоих, услышать твой голос, поцеловать глаза твои дивные!.. Господь, чем я наказан? Этой ли любовью или этой войной?» Глаза мужчины устало закрываются, и под веками внезапно возникает картинка стоящего у обрыва Этьена. Это длится доли секунды, но мужчина готов голову дать на отсечение, что знает это место — его дом в Норфолке и Северное море, — Этьен у него дома! И пусть призрачная картинка в воспалённом сознании мужчины — бред, подкинутый лишь его собственными желаниями, Генри счастлив!*
В комнате с красными гобеленами находятся трое. Один из них, словно чёрная тень, нависает над другими, хоть и имя ему «Белый» рыцарь. Но, как оказалось, кроме имени и волос ничего белого в нём нет — ни сердца, ни души. Так думал Киан, медленно осматривая комнату — широкую и богатую — краем мысли отмечая, что она — смежная с покоями короля. Большой камин пылает, высокие свечи горят, пышная, мягкая постель укрыта таким же красным покрывалом и пахнет жареным сахаром и лимонами. Странная деталь — в углу, у постели, плетёная корзина, а такие обычно держат для домашних кошечек. И Киан приходит в замешательство, когда белоснежный кроха тихо выползает из-под кровати и ловко забирается на кровать, где свернувшись калачиком спят ещё два пушистых комочка. Кошечки в спальне главнокомандующего? Что за человек Конрад, барон Тироли? Затем Киан смотрит на самого мужчину — высокого, широкоплечего, силу которого можно почувствовать за милю. Лицо его нельзя назвать красивым, но черты у него столь волевые, правильные… а, главное, взгляд в самую душу смотрит. Наверное, именно эти глаза заставили когда-то самого Киана без оглядки пойти за ним и в огонь, и в воду ради своего господина. — Мои слова должны остаться только между нами и только в этой комнате. Вульф мне как сын, а ты, Киан, — моя правая рука, — Конрад начинает проникновенно, тихо, смотря на мужчин перед собой. Он протягивает им через стол бумагу: — Его зовут Алексей. Он заточён в темнице Константинополя, но любой ценой должен попасть ко мне сюда, в Задар. С вами поедет граф Норфолк. Ты, Вульф, отправишься в Рим, в Папскую область. Отдашь письмо Его Святейшеству и любой ценой добьёшься его принятия, а мне привезёшь его согласие. — Будет исполнено, мой господин, жизни не пожалею. — Кай склоняется перед ним, приложив ладонь к сердцу, преданно заглядывая в глаза. — Киан? — мужчина смотрит пытливо на рыжеволосого. — Я с вами до конца, главнокомандующий, но… мои друзья, они были преданы вам, как и я… — С твоими друзьями ничего не случится, обещаю, но так надо было. По-другому мне не удержать Генри, а он мне нужен более всех. Если это единственное, что тебя беспокоит, то не стоит волноваться. — Единственное. Я всё понял, господин главнокомандующий. Всё будет исполнено, как вы повелели: заключённый в темнице Константинополя человек будет доставлен к вам. — Выступаете с рассветом, и Господь вам в помощь, но надейтесь лишь на себя. С вами будут только лучшие отряды. Свободны. Оба удаляются, гулко отстукивая подошвой грубых сапог по тонкому паркету. Конрад смотрит им вслед, пряча чуть подрагивающие пальцы в кулак. Волнение охватывает его, когда он остается один в комнате. Этот миг настал — завтрашнее утро решит всё: быть ему и дальше главнокомандующим и исполнить свою клятву или пропасть, стать низложенным и изгнанным. Но он не отступит, ибо некуда. За его спиной только нежная душа, прекрасное божество. Дрогнет Конрад — погибнет и его возлюбленный, поэтому нет у него права отступить в ответственный момент, не в его характере. Тихий напев нежной мелодии, чуть слышен из-за плотно прикрытой двери. Голос поющего так красив и глубок и выдаёт его счастье, хрустальным звоном растекаясь по комнате. Конрад улыбается, и сердце его сладко заходится от голоса любимого, голоса, который он готов слушать часами до конца своих дней. И ради этого он готов на всё. Весь мир ляжет пеплом, но его божество будет стоять на своём пьедестале крепко и недосягаемо. Именно поэтому Конрад решительно поднимается и идёт прямо навстречу своей совести, через которую он сегодня в очередной раз переступил. Совесть ждёт его, закованная в наручники, в холодной и сырой темнице, и сегодня он с ней не будет торговаться, не будет каяться — он её просто задушит.*
Лязг цепей и хриплый смех сидящего на соломе мужчины, заставляет вошедшего Конрада чуть вздрогнуть. Наверное, внутри него затрепетали последние отголоски стыда, что тут же потонули под натиском жестокой воли. Позади мужчины вышагивают его верные стражи, оглашая своды темницы гулким стуком, и сам он вытягивается сильнее, расправляя плечи, сжимая кулаки. Ржавые петли скрипят, распахивая для мужчины двери камеры, и Конраду приходится склониться над входом, прежде чем войти. — Не надо поклонов, барон Тироли, — усмехается Генри, — оставьте церемониал. — Дезертира Анри Рене повесить на крепостной стене. Выполнить немедля. Стражники в мгновение ока скручивают мужчину, снимая цепи с кандалов, связывая его руки за спиной и выволакивая его за решётку. — Прощай, Генри! Ты знаешь, что ему передать. — Рене успел обронить лишь эти слова, прежде чем его, скрюченного, поволокли по грязному полу. — Рене!.. — Генри натягивает цепи до предела, рыча, словно волк. — Конрад, я вырву твоё поганое сердце! — У тебя есть время, пока его доведут до крепостной стены, возведут на эшафот, натянут верёвку на шею и сбросят со стены, — спокойным голосом сообщает беловолосый, пока для него ставят резное кресло, накрытое мягкой шкурой. — Говори сразу, выкладывай всё начистоту! И никаких сказок! — Не тебе ставить условия, но так уж и быть. Палач будет ждать моего сигнала, — отвечает Конрад и опускается в кресло, устраиваясь поудобнее. — Ты отправишься в Константинополь и привезёшь мне одного человека… — Я же говорил: не темни! — снова рычит Генри, до крови на запястьях натягивая цепи. Белый рыцарь выдыхает обречённо, снисходительно, наигранно чуть прикрывая глаза. — Ты привезёшь мне низложенного наследника Византийской империи, Алексея Ангела, которого сместил собственный дядя — тоже, кстати, Алексей, но Севастократор. Найдёшь его, освободишь, доставишь лично мне. — Почему я? — Британский лорд Норфолк, один из сильнейших родов Англии, поддержит меня в восстановлении справедливости… — Я сказал: без сказок! Конрад молчит несколько долгих секунд, смотря на замершего перед ним мужчину, не торопится, будто от этих секунд не зависит жизнь человека, которого ведут по крепостной стене всё ближе к эшафоту. Он легко поводит рукой и стражники, склонившись, удаляются. — Планы поменялись. Пилигримы отправятся в столицу Византии, сместят узурпатора-императора, восстановят справедливость и помогут взойти на престол истинному наследнику. Венецианские галеры высадят нас на азиатской стороне пролива Босфор, у дворца Халкидона, мы осадим столицу, предъявим истинного наследника и потребуем для него трона… — Не-е-ет, — зло ухмыляется Генри, всё так же натягивая цепи, — нет, планы не поменялись. Ну что же ты? Будь честен со мной хоть раз! План изначально был таким, ведь так? Тебе плевать на этого наследника, плевать на чью-то справедливость. Тебя интересует только Константинополь, только столица империи, которую ты захватишь! — Да, — после нескольких секунд молчания произносит Конрад, нечитаемым взглядом сверля мужчину перед собой. — И дело даже не в том, что тебя поддержит британский лорд, — тебя поддержит английский король в моём лице, поддержит венецианский дож, уверен, поддержит даже Папа Римский, чей крест ты носишь. А этот наследник, Алексей, — лишь очередная пешка, от которой ты избавишься в тот же день, когда захватишь город. — Да, — снова соглашается Белый рыцарь. — Не было и нет никакой Святой Земли перед нами, ни Гроба Господня, ни Святой миссии его освобождения! — почти кричит Генри. — Ты обманул весь мир, Конрад! Ты обманул Бога, прикрываясь Его Крестом, ради своей корыстной цели… — Ради моей любви, — тихо прерывает его мужчина, словно признаётся в сокровенном желании. Генри замирает, смотря на него широко раскрытыми глазами. — Что же это за любовь такая, что миры разрушает, ломает судьбы, стирает города в пыль? — Моя любовь! Ради него я не остановлюсь ни перед чем и ни перед кем. Наверное, нужно было сказать сразу, чтобы лишить тебя и этой призрачной надежды — возвращения к нему, к графу Блуа. — Конрад ухмыляется криво, словно больной улыбкой, окончательно срывая с себя маски. — Я сжёг твоё письмо, Генри. Он его не получил и не ждёт тебя более… — Что?.. Что ты сделал?! — Генри так сильно натягивает цепи в диком желании дотянуться до Белого рыцаря, сломать ему шею, что держатели в стене трещат, а с запястий стекает кровь. — Я поступил гуманно по отношению к твоему возлюбленному, — оправдывает себя Конрад, не отводя глаз с мужчины. — Зачем мучиться напрасными ожиданиями столь юному и прекрасному существу? Я сделал его свободным от ненужных обязательств, от обещаний, которых ты не сможешь выполнить… — Ты!.. Ты… За что? Освободи меня от цепи, будь мужчиной и сразись со мной в честном поединке! Я убью тебя! — Убьёшь обязательно, когда-нибудь, но не сейчас. На твоего друга уже накинули петлю. Я жду. Ты согласен? Хрипы, срывающиеся с губ Генри, больше походят на болезненный скулёж попавшего в капкан волка. Он знает, что ему не выбраться, знает, что нет выбора… — Согласен. Конрад встаёт стремительно, давая сигнал стражникам, и в последний раз кидает взгляд на Генри, осевшего коленями на пол, свесившего беспомощно голову, всё так же сжимающего кулаки. Он уходит молча, так и не сумев понять: выиграл он сейчас или проиграл.*
Пасмурный рассвет накрывает портовый город, когда за его пределы выходит отряд рыцарей, тихо, словно прячась, кутаясь в серые неприметные плащи. У волнующегося причала их ожидают две галеры, под тентом которых они укрываются, выходя в беспокойное Адриатическое море. Их путь в Константинополь долог, а возвращение — почти невозможно, и всё же каждого из них гонит чувство: кого-то чувство преданности, кого-то — страха, а кого-то — ненависти. Киан впервые видит своего друга таким — словно неживым, с пустыми глазами и обречённым взглядом, с сердцем, которое будто и не стучит вовсе. Наверное, так выглядит человек, потерявший что-то важное, возможно, главное в своей жизни — смысл? любовь? надежду? Он так и не смог с ним заговорить. Просто молча стоит рядом, пока тот безотрывно смотрит на бушующее море. Киан вспомнил напутственные слова друга, сказанные перед тем, как покинуть Анжу: «встретить любовь на войне», и сейчас, смотря на сломленного мужчину, горячо взмолился, чтобы это пожелание не сбылось никогда, чтобы сердце его друга тоже обрело свободу от этих мук. Но видя, как одними губами Генри шепчет чьё-то имя, понял: он не хочет этой свободы. Что ж, пусть так и будет. Видимо, это судьба.Средиземное море. 1203 год
Что есть страх? У каждого он свой. Кто-то боится змей, хищных животных, ядовитых насекомых, а кто-то — людей, что порой пострашнее любой живой твари на земле. Но что делает страх? Гонит вперёд, без оглядки, без остановки, прямо или петляя, бегом или скрываясь, но лишь вперёд. Страх сжимает сердце Вивьена, что боится потерять любимого на войне, заставляет смотреть в бушующее море и крепко держаться за канаты, продолжая плыть вперёд. Каких сил ему стоило найти смельчаков, что отважились выйти в море в такое время года! За два небольших корабля он заплатил целое состояние, а капитану посулил ещё больше, если живыми доберутся до Константинополя. Но молодому герцогу не жаль этих денег, не жаль покинутого дома, семьи… Он всё оставил за спиной ради одного единственного человека, ради хрупкой надежды хоть раз взглянуть в его серые глаза Рене! Имя мужчины заставляет его смело смотреть вперёд, решительно оставляя всё позади. Страх держит сердце и другого юноши, чьи голубые глаза посерели дымкой от бесконечного волнения. И чего он больше боится: волн, бьющихся о борт или неизвестности? Что ждёт его на том берегу моря, в далёкой и неведомой Византии? Вернее, ждёт ли его кто-то? Что лежит перед ним — неизвестно. Этьен не знает, как на него посмотрит Генри. Может, как на чужого, ненужного и совсем нежданного? Может, рыцарь забыл о нём в пылу битв и в объятиях чужих дев? Может, всё было сном, что растает, как эта пена морская, едва коснувшись берега? Эта неизвестность страшнее любого шторма и грозы, и всё же Этьен с надеждой смотрит вперёд, крепко держась за борт корабля. — Господин Блез, — обращается к юноше капитан, не зная, что перед ним герцог Анжуйский, один из наследников французского престола. (Для всех моряков на корабле он — виконт Блез, а его друг — благородный рыцарь Анри.) — Господин, боюсь нас относит штормом севернее курса. Нам нужно прибиться к острову Ираклион, иначе есть опасность быть унесёнными к Кипру, а это заставит сделать огромный крюк, чтобы вернуться в Греческое море. — Свернём к острову. Передайте сигнал на второй корабль. Вивьен считает дни, что длится их путешествие, и терять ещё больше драгоценного времени на то, чтобы обогнуть всё море, он не может. Оба корабля были скреплены крепкими канатами от кормы заглавного к носу последующего. Так же передавались команды и указания. Порыв шквального ветра кренит судна, бросает из стороны в сторону, но паруса не убирают, иначе их точно унесёт течением. Юноши укрылись под тентами, хоть это и не спасало от ветра, но защищало от солёных брызг и надвигающегося ливня. Вивьен молился всем известным ему святым и Господу Богу, всем сердцем переживая за Этьена, невероятно боявшегося грозы и молний, ведь здесь, в открытом море, штормы в разы страшнее, чем на земле. И когда ударила первая молния, Вивьен не выдержал — выскочил из-под укрытия на палубу в невероятной тревоге за друга. Второй корабль скручивало ветром, а капитан кричал во всё горло: —Рубить канаты! — Нет! Нет, нельзя, нас унесёт ветром! — пытается противостоять капитану юноша. — Тогда мы столкнёмся и пойдём ко дну! Рубить канаты! Тут же замелькали топоры, чьи глухие стуки не были услышаны сквозь бушующий шторм. — Пусть уж лучше отнесёт течением, чем на дно. — Куда именно нас несёт? — кричит Вивьен прямо в ухо капитану — настолько сильным стал шторм, и дождь хлынул как из ведра. — К ливанскому побережью. И молитесь, чтобы нас не унесло к Триполи. — Мы не можем заплыть так далеко, это сделает наш путь долгим! — У нас нет выбора. Лучше живыми проплыть тысячу миль, чем наши мёртвые тела прибьёт к византийскому берегу. Вивьен моргнуть не успел, как второй корабль исчез из виду, словно пропал в пучине морской, но, всё же, после огромной волны, что упала тяжёлой тёмной водой, он вновь появился в поле зрения. Юноше даже показалось, что он видел светлую макушку Этьена. Час их штормило, и молнии прорезали небо, изрыгающее из себя тонны ливневой воды, будто её мало у них под ногами. В какой-то момент показались очертания берега — тёмных скал, возвышающихся прямо из моря. Капитан истошно заорал, приказывая грести, что есть силы, и сам налегает на руль. Шквальным порывом сорвало парус, с треском разорвав плотную ткань, и он ошмётками бился на штормовом ветру. Сто вёсел отчаянно боролись с огромными волнами, пытаясь одолеть их. Последним рывком судно попало в водоворот течения, что унесло их дальше от скалистого и опасного берега. Но в тот же самый момент облегчения, моряки увидели в щепки разлетающийся о скалы второй корабль, и треск ломающейся мачты перебил грохот шторма. Земля ушла из-под ног юноши. Его единственный друг, его светлый ангел — Этьен… В глазах темнеет, и Вивьен падает на пропитанный солью борт, протягивая руки, истошно крича и зовя друга, пока его самого оттаскивает пара крепких мужских рук. — Вернёмся за ними! Их можно подобрать! Там Этьен! Велите грести к берегу, мы подберём уцелевших! — Мёртвых! Они все ушли на дно морское, и ваш друг тоже! Мне жаль… — Велите грести, мы не можем быть уверенными! Этьен! Этье-е-ен! Я не могу его потерять! Он не мог утонуть! Я приказываю грести к берегу! — Приказы здесь отдаю я, и мы не поплывём. — Я заплачу в три раза больше, чем обещал, только… — Мёртвому не нужны деньги, какими бы большими они ни были, а с нами случится то же самое, что и с ними. Нет, мы не будем разворачиваться! С чем сравнить отчаяние, когда теряешь дорогого человека, а собственная беспомощность убивает? Как описать горечь и боль юноши, отчаянно цепляющегося глазами за скалы, что всё дальше и дальше от них — от места гибели его родного Этьена? Что он скажет его родным? Что он скажет Генри? Что не уберёг, не спас… что погубил его своей беспечностью, неосмотрительностью! — Этьен! — последний раз крик безнадёжности проносится над волнами, закрывающими этот проклятый берег, уносящими рыдающего юношу всё дальше и дальше. Проклятый берег для одного, берег надежды для другого, земля обретения для третьего. Место, где смерть — лишь начало новой жизни…
