Глава 1
17 июня 2023 г., 09:51
«Солдат» И вечер вдруг грянет, И тверди — не рад. В закате вдруг встанет Сказочный град. В алых башнях чудесно Зазвучал хорал. Штурмом небесным Берём новый портал. Й. Эйхендорф
Что такое суточное увольнение для солдата-фронтовика? Одиночный билет — длинною всего в 24 часа — в жизнь, настоящую и мирную? Возможность посетить едва ли не земной рай, где взрывы гранат и гром снарядов остаются далеко-далеко, на рваных линиях передовой, а в округе остаётся приятная тишь и только слегка уловимые выстрелы — отголоски идущей вот уже три года подряд войны — где-то на горизонте? Целые сутки счастья — невероятного, невозможного? Нет. Больше. Гораздо больше. Я, разумеется, тоже знал это как никто другой. Сегодня мне, как и полагается, предоставили ежеквартальное увольнение. Когда я уходил, никто даже не обернулся — большинство товарищей скрыто завидовали, меньшинство — разделяли мою внутреннюю радость. И только командир нашего подразделения — лейтенант Людвиг Брайер — пожелал мне хорошо отдохнуть и пожал руку на прощание. На самом деле это было очень непохоже на обычное поведение моих фронтовых друзей — почти всегда от них исходило больше эмоций, однако война достигла своего пика, и многие солдаты уже отчаялись победить. Почти никому уже не хотелось даже просто жить, не говоря уже о выходах в город, которые начали казаться нам жалкой издёвкой. Это может показаться странным обычному человечку, но поначалу я даже отказывался идти. Знал, что в городе меня будет ждать одиночество и приобретенный с фронта безусловный страх. В такие моменты много проще было оставаться с друзьями, переживая все тягости и лишения боевой службы вместе. Однако мне всё же пришлось согласиться, потому что, как и всегда, выбора у меня не было. Уходить было очень тяжело — я понимал, что иду в одиночку и уже завтра мне, хотел я того или нет, придётся вернуться обратно. Это пугало ещё сильнее, тем более, сейчас, когда любая мысль о продолжении этой чёртовой бойни, в которой я участвовал ежедневно, доводила мозги и сознание до отрицания настоящего и ментальной ужасной боли. Самое обидное — отказаться от увольнения было нельзя. Даже если и представлялось возможным оставаться на передовой и дальше, питаться в полевой кухне и принимать ванну в холодной бочке, то всё равно стоило выйти в свет хотя бы для того, чтобы постирать форму, покушать вкусной еды и поспать в теплоте и на настоящей человеческой кровати. Впрочем, так я рассудил в тот момент… Дорога в город выдалась до жути нелёгкой — октябрьский холод, северный ветер, пробивающий до самых костей, пыльные, чавкающие о грязь, мои собственные сапоги, неровная тропа, тяжёлый рюкзак, плохая ориентация в незнакомом городе… Я шёл, не помня себя и ориентируясь только на подсознание, которое, быть может, ещё помнило, как полгода тому назад мы с нашим пехотным подразделением шли отсюда на фронт. Красивые аллейки впереди меня рдели от света полуденного солнца. Местами на подходе к городу был заметен первый снег, а свежесть в воздухе лишь немного успокаивала моё разбушевавшееся сознание. Идти одному неловко, непривычно и до жути страшно. Всё вокруг было погружено только в мертвенную тишину и яркие серо-белые тона. Стояла абсолютная тишина. Улицы опустели, будто город полностью вымер, и лишь где-то в высоте звучала вечная песня воздушных стихий — далёкий, монотонный гул, который никогда не смолкает. Я так долго прислушивался к этому бесконечному, тоскливому звучанию, что мне сделалось не по себе. И так непривычно было почему-то… Вдруг мне показалось, что я оставил свою винтовку на фронте, и, ни мгновения не мешкая, быстро проверил её наличие рукой, проведя по правому плечу. Оказалась, что она на месте, а я просто перестал ощущать её тяжесть из-за постоянного её присутствия рядом со мной. В ту же секунду в голову закрались реальные до невозможности картинки и престранные мысли о доме, о теплоте, о счастье, — даже о том, что, быть может, я и вовсе никакой не убийца, а просто гражданин, который добросовестно выполняет свой долг перед родиной… и что, быть может, и нет никакой войны на самом деле, а всё, что сейчас происходит на фронте, — это миф, глупая выдумка, плохая сказка? Я крепко зажмурился, пытаясь прийти в себя. Это не помогло — к моему сожалению, стало только хуже: улица вдруг закружилась перед моими глазами, в голове раздался глухой гул, и я, едва не упав, прислонился к какой-то стене. Позже оказалось, что это — фасад одного из одноэтажных домов, что стояли на окраине города. Я осознал это не сразу, и больше никак не мог двинуться дальше, не мог даже выпрямится и оставался стоять так, скрюченный и скорченный. Как я привалился к этой холодной стене, так и остался, чувствуя, что начинаю терять сознание. Никто не вышел мне помочь, хотя вряд ли кто-то был дома в тот момент. Это невероятное изнеможение усиливало мою безумную ярость, несмотря на слабость, возникшую, казалось бы, из неоткуда, и я начал сильно топать ногами, вбивая стёртые каблуки в промозглый асфальт. Чего я только не делал, чтобы прийти в себя, — стискивал зубы, морщил лоб, ворочал глазами, и это как будто помогало. Мысли мои прояснились, и я понял, что, кажется, это и есть начало смерти. Я вытянул руки и оттолкнулся от стены; улица по-прежнему кружилась и плясала вокруг меня. Я стал всхлипывать от бешенства, изо всех сил боролся с этой напастью, отважно удерживаясь на ногах: я не хотел падать, хотел умереть стоя, и почти уже был готов принять свою судьбу. Когда мне удалось-таки выйти на дорогу, я отчётливо увидел, как мимо меня проезжала повозка. А ещё, сквозь эту пелену в глазах, я увидел, что в повозке лежал картофель, — но в бешенстве, из не пойми откуда взявшегося упрямства, я вдруг начал вбивать себе в голову, что это — не картофель вовсе, а кочаны капусты. Ещё секунду это кажется мне до безумия странным, но уже спустя мгновение я с ожесточением и болью в голосе клянусь сам себе, что там лежала именно капуста. Я отлично слышал собственный голос и сознательно продолжал божиться, уверяя, что эта нелепость — истинная правда, ради нелепого удовлетворения от ложной клятвы. Опьянённый этой чудовищной ложью, я поднял три пальца и дрожащими губами продолжал клясться себе под нос: «Во имя Отца и Сына и Святого Духа, там была капуста…». Время стремительно шло. Я уселся на ближайшую приступку, достав из кармана пачку сигарет. А потом я медленно закурил, чувствуя, как меня начинает отпускать. Затем я вытер пот со лба и шеи, выдыхая горький дым, и прикрыл глаза, чтобы окончательно успокоиться. Солнце уже зашло, день клонился к вечеру. Я снова начал размышлять о своем положении. Голод немилосердно мучил меня, мне было холодно, тяжёлый рюкзак тяготил мою спину, и я знал, что через несколько часов непременно наступит ночь. Нужно было срочно что-то придумать. Это ли не безумие?***
Решение появилось только к вечеру. Я нашёл гостиницу, в которой часто останавливались солдаты и даже когда-то, ещё летом, оставался на ночлег я сам. Здесь было недорого и вполне терпимо — по сравнению с фронтом, условия старого и порядком убитого временем отеля любому фронтовику показались бы раем. Я забыл все свои невзгоды, успокоенный общением с мирными людьми и собственным присутствием в безмятежной атмосфере старенькой гостиницы, возникшей передо мной практически внезапно в вечерних сумерках. Вечер в этот день наступил недопустимо быстро. Я успел только съесть ужин, состоящий из картофельного пюре, двух тефтелей и чая, в пригостиничной столовой и, когда я уже поднялся в номер, мне удалось выстирать форму в холодной воде, немного потратившись ещё и на мыло. Это было верхом моих возможностей — хоть и жалованием нас не обижали, но вот горячей воды не существовало уже давным-давно даже в центре города, чего уж было говорить об её существовании в окраинном отеле. Аккуратно развесив рубашку, брюки и китель на вешалку, я укутался в простынь и сел на кровать, подобрав колени под себя. В комнате было холодно настолько, что в этой ситуации меня не спас бы даже шерстяной плед. Сжавшись, я посмотрел в окно и начал наблюдать за слишком скоро затухающим закатом такой красоты, каких не видел уже давно. Решив сходить за вином, я быстро надел рубашку и ещё влажные брюки и спустился на первый этаж. Взяв среднее по цене и вкусу, я быстро вернулся обратно. Дверь в номер была чуть приоткрыта — я точно помнил, что закрывал её. Махнув ладонью, я прошёл во внутрь, понимая, что красть у меня было нечего. Деньги — при мне, а кому было дело до моих солдатских сапог, протипатанных кровью и грязью, и мокрого кителя? Я закрыл дверь на замок, приметив наличие и того, и другого, и отправился в ванную. Приняв холодную ванну, я промёрз до самых костей. Затем мне пришлось сделать сразу несколько глотков горького вина, чтобы согреться. Однако вино помогло мне лишь отчасти. Обтеревшись старой дырявой простынью, я лег в холодную кровать и долго лежал с открытыми глазами. В какой-то момент мне показалось, что снаружи раздаются голоса. Я поднялся и подошёл к окну. Облака плыли по небу в ночном тумане, прикрывая луну. В зыбкой тьме сложно было что-то различить. Я напряг слух, но кроме монотонного разговора двух людей, которые стояли где-то внизу, ничего не услышал. Легкий ветер словно предостерегал меня об опасности моего скорого возвращения на фронт, но я уже привык жить в постоянном стрессе. Я обнял себя за плечи и крепко сжал губы. От невозможного холода все органы чувств были обнажены, но от этого, как ни странно, становилось немного легче. Кровь пульсировала в пальцах, когда я краем сознания понимал, что завтра или уже сегодня мне придётся вернуться. Всё внутри противно кипело и бурлило от одной только мысли об этом. Я не хотел этого, ужасно не хотел, но выбора у меня, как и всегда, не было. Смотря сквозь грязное стекло гостиничного номера, я смотрел на дом напротив. В единственном окне, где горел свет, мне удалось высмотреть силуэт худой девушки. Она возникла по ту сторону словно привидение, и я замер, разглядывая её очертания. Казалось, она что-то выискивала в ночной темноте, бесконечно долго пытаясь что-то увидеть в небе. Я вздохнул, опустив взгляд. Девушка больше была похожа на духа, чем на живого человека. И когда я снова поднял взор, свет уже погас, а девушка исчезла. Поёжившись от холода, я лег обратно. Затем я укрылся с головой и спустя несколько мучительных минут, потраченных на бесконечные мысли, уснул от невозможной усталости.***
