Глава 2
23 июля 2023 г., 13:35
***
Новым утром я понял, что потерял себя. Все зеркала города вдруг почему-то угасли в бесконечной тьме, и я не смог увидеть себя ни в гостиничном номере, ни в одной магазинной витрине на выходе из города. Мне казалось, что постепенно я переставал существовать. Хотя, вероятно, так оно и было. Мои мысли не могли собраться ни во что целое, и когда я шёл обратно в расположение, я чётко слышал, как город медленно просыпался. Блеклые дома спали, прислонившись друг к другу. Из окон доносились вдохи, храп и дыхание людей, которые не тревожились о завтрашнем дне. В то мгновение я очень сильно завидовал им, но, как и стоило того ожидать, ничего не мог поделать со своей завистью. Возвращался я той же небольшой аллейкой, что и пришёл. Ранним утром между стройных деревьев ещё поблёскивали фонарики со свечами, оставленные здесь со вчера. Это выглядело очень нетипично и красиво. Худые облысевшие кошки крались по оградам, а с клумб, расставленных по бокам от главной аллейки, веяло морозным ароматом застывших за ночь полевых цветов и позднеосенним холодом. Горизонт, как и полагается, стоял неподвижно, облака впереди — бледно-белые на фоне загрязнённого неба — шатались и плыли куда-то далеко в хаотичном движении, кружа и танцуя. Я шёл с тяжёлой мыслью, что снова возвращаюсь в свой земной ад — не поспавши, толком не поевши и не отдохнувши. Уже только на самой передовой меня встретил наш командир, Людвиг Брайер. Он один из нашего отряда слабо улыбнулся мне и, кажется, действительно был рад меня видеть. Я пожал ему руку, отчего он как-то слабо сморщился, опустив свою после. В тот момент я не придал этому значения, но стал догадываться, что что-то было не так. Затем я увидел, как слабо мелькнула едва ли не последняя искорка жизни в его потухших голубых глазах, которые даже в свете дня сейчас привиделись мне серыми и безжизненными. Я так и не понял, что могло измениться за прошлый день, но, казалось, Людвигу стало ещё хуже. Однако он промолчал обо всём, и мы вместе с ним вернулись в наше расположение.***
Противное шипение, пронизывающее до самых костей, и свист снарядов, описывающих невидимые круги вокруг нас, вдруг прерываются каким-то странным звуком — хриплым, протяжным и таким непривычным, таким новым, что меня мороз по коже пробирает. Внезапно начинается и усиливается дождь. Точно тёмные кучи земли, мы продолжаем торчать в нашем окопе. Разбомбленная земля, мокрая шинель, и мы, укрывшиеся под ней, тлеющие огоньки жизни с винтовками наперевес. Гулкий ветер скрипит в остатках бруствера, и тучи торопливо бегут, то пряча, то открывая луну. Мы вплотную идем друг за другом — кучка теней, жалкий второй взвод, в котором уцелело всего несколько человек. Да и вся-то рота едва равна по численности нормальному взводу. На позициях каждый из нас забивается в какой-нибудь угол, в какую-нибудь яму. Пока что тихо. Сигнальные ракеты, пулеметы, крысы. Одиночные выстрелы. Новое наступление начинается внезапно и страшно. Справа доносится отдаленный грохот рвущихся ручных гранат. Ремни начинают скрипеть, винтовки щелкают, и от земли опять вдруг поднимается гнилостный запах крови и смерти. Один год войны наслаивался на другой, один год безнадежности присоединялся к другому, и когда мы подсчитывали эти месяцы и годы, мы не знали, чему больше изумляться: тому ли, что уже столько или что всего-навсего столько времени прошло. А с тех пор как мы знаем, что мир не за горами, каждый час кажется в тысячу раз тяжелее и каждая минута в огне тянется едва ли не мучительнее и дольше, чем вся война. Мы знали, что скоро этому придёт конец, но это невозможное ожидание тянулось слишком, мучительно долго. Многолетний инстинкт предупреждает нас о чём-то, — ещё никто не знает о чем, но все уверены — случилось чрезвычайное. Осторожно вытягиваем шеи, слушаем, щуримся так, что глаза становятся узкими щелками, вглядываемся во мрак. Никто уже не спит, все наши чувства напряжены до крайности, всеми своими мускулами мы готовы встретить неизвестное, в котором видим только одно — опасность. Тихо шуршат ручные гранаты, мы взводим наши винтовки. А затем, как кошки, всем телом припадаем к земле. Рядом со мной — Людвиг. В напряженных чертах его лица нет и следа болезни. То же застывшее, безжизненное лицо, как и у всех здесь, — траншейное лицо. Сумасшедшее напряжение сковало всех, — так необычайно впечатление, подсознательно полученное нами задолго до того, как чувства могут его определить. По первому взрыву мы вступаем в бой. Кто-то, у кого уже не осталось сил сражаться дальше, рванули вперёд, выскочив из окопа, и тут же получили свою пулю. Людвиг только опустил взгляд, видя это, и я чётко услышал, как он начал молиться — не за себя, а за всех нас. Меньшинство забивается под навес окопа, слепо надеясь, что оттуда враг их не достанет. Как назло, спустя несколько секунд в ту часть нашего блиндажа прилетает граната, и мы несём ещё большие потери. Сделав несколько быстрых выстрелов, я перезаряжаюсь. Боковым зрением я вижу, как наш лучший наводчик, Вилли Хомайер, достал последний мешок с ручными гранатами. По всей видимости, пехота противника покинула свои окопы и уже бежала по направлению к нам. Я отстреливал, кого мог, ни о чём не думая и целясь точно в грудь. Полетели наши первые залпы, после чего противник ненадолго замедлился. Адольф Бетке и Юпп помогали мне стрелять, прикрывая меня с двух флангов. Мысленно я благодарил их за это. Так прошли наши следующие полчаса ожесточённого боя. Эти двадцать с чем-то минут казались всем нам невозможным адом. Нам удалось сдержать противника на подходах к нашим позициям, но это было единственной радостью. В это сражение мы потеряли больше половины нашего взвода. Только сейчас нам выдалась недолгая передышка. Большинство сразу свалились в окопы без сил. Некоторые из наших не спали больше двух суток, и не воспользоваться этими минутами было невозможно. Туман и дым медленно колыхался и дышал нам в лицо. Вдруг я сознаю, что нас бросило во власть величайшей тревоги: вновь стало тихо. Совсем тихо. Ни пулеметов, ни пальбы, ни разрывов, ни посвиста снарядов, ни чавкающих по земле шагов даже — ничего, как есть ничего, ни одного выстрела, ни одного крика. Тихо, просто тихо, мертвенно тихо. — Отбой, парни, — вдруг, точно снег на голову, командует разводящий Георг Раэ, смотря в прицел. — Они отступают. Перегруппировка, кажется. У нас либо минут пятнадцать, либо до утра. Отдыхаем, если что, предупрежу. Кивнув отчёту Раэ, я устало выдохнул. Приставив винтовку к настилу из сломанных досок, я вдруг решил чуть отойти от нашего основного расположения. Увидев там Людвига, я предложил ему сигарету. Он не отказался. Пока мы курили, я рассказал Людвигу, как сходил в увольнение. Он кивнул мне, потрепав по плечу. А затем мы захотели немного пройтись. Запах пороха неприятно оседал в лёгких, но от этого было никуда не деться. Почему-то в это мгновение я вспомнил, как летом, в ужасную жару, часть нашего отряда отправили на разбомблённую территорию, искать выживших. Слишком отчётливо помню разорванные клочья формы — нашей и вражеской — и куски человеческих тел. Пахло так, как в аду. Нашим единственным спасением в тот момент были сигареты — мы вставляли их в ноздри, чтобы хоть как-то перебить запах гари и протухших на солнце разорванных кишок на запах табака. Конечно же, выживших тогда мы не нашли. Мы с Людвигом сделали по нескольку глотков пыльной воды и пошли вдоль нашего окопа, чтобы заодно проверить, что никто не остался на старых позициях. Кроваво-красный снег и грязь вперемешку с трупами нависали над блиндажом. Война — искуситель, она способна стереть всё с лица земли — мысленное и немыслимое. Среди осенних пейзажей и постепенно вступающего в свои права холода ей не требуется особой помощи, чтобы действовать наверняка. Как огромное шумящее знамя, над нами реяло ночное небо, где каждую минуту высыпало всё больше звёзд. Вот только под дымом от взрывов нам их было не видно. Так мы вернулись к нашим первым позициям — туда, откуда начали наступление. Никого из наших здесь не осталось. Я молчал несколько минут перед тем, как Людвиг вдруг спросил меня, повернувшись ко мне лицом: — Сколько нам осталось, Эрнст? — он сделал шаг навстречу, и его траншейный взгляд пронзил моё нутро насквозь. Честно говоря, я был не готов к этому вопросу; я вообще был не готов говорить о чём-либо сейчас. — Не знаю, — честно ответил я. — Может быть, мы закончим эту войну живыми. Если будем осторожны, конечно. — А если мы будем не осторожны? — Людвиг взглянул мне в глаза, и от этого по моей спине побежали мурашки. — Минуту, — я кивнул на поле за пределами нашего окопа. При желании можно было закончить всё в сию же секунду — личный пистолет был и у меня, и у Людвига, и вообще у каждого солдата. — Жизнь коротка… — Да, — обронил Людвиг, усевшись на мешки возле деревянной стены. — Жизнь очень коротка. Особенно наша. Ха-х… Никогда не задумывался, что её укорачивает? — он опустил голову, взявшись за неё руками. — О чём ты? — Я имею ввиду, само знание, что жизнь коротка, — объяснил Людвиг хриплым голосом. — Оно такое очевидное, казалось бы, но мы совсем не осознаём этого. Но кто ещё об этом знает? — он спросил это так безучастно, и я осторожно подошёл к нему. — Животные не знают об этом. Насекомые — тоже. И птицы. И рыбы… Так почему же нам об этом сказали? — Наверное, на это можно ответить по-разному, — вздохнул я, с трудом подбирая слова для ответа. — Хотя бы один вариант? — Людвиг поднял голову и протянул ко мне руки. Мне не оставалось ничего, кроме как обнять его за голову и прижать к себе. Он обнял меня за талию, и я слабо улыбнулся этому. — Может, жизнь была бы не выносимой, будь она вечной? — затем я уткнулся носом в его пыльную макушку, слабо погладив по затылку. — Скучной что ли? — пробубнил он мне куда-то между грудью и животом. — Если бы вся жизнь была такой, как у нас, то к чёрту такую жизнь ещё до нашего рождения… Боже правый, — вдруг добавил, поджав свои тонкие губы. — За что нам эти мучения, Эрнст? — Если бы я знал, — машинально я вздохнул, поглаживая Людвига по его коротким волосам. — В любой человеческой жизни больше бед, нежели счастья. Так всегда. И, наверное, это милосердие, что мы не бессмертны. — Я не верю! — Людвиг повысил голос, дернувшись. — С-с! — прошипел он после, и я заметил как Людвиг дёрнулся и чуть отстранился. — Я не верю ни в милосердие, ни в саму жизнь. Только… — По его щеке побежала слеза не то от слов, не то от физической боли. Я не сразу понял, что пока я гулял в увольнении, он умудрился получить ранение в левое предплечье. — Только в смерть верю… — Людвиг осмотрелся вокруг. — Смерть она… она здесь повсюду! Она везде! Она! Она… — Тише, — я вновь прижал его к себе, ясно почувствовав, как он затрясся в наступающей истерике. Поглаживая его по затылку слегка замёрзшими пальцами, я неосознанно прижался губами к его макушке. — Людвиг… — тихо прошептал я, точно любящая мама. — Потерпи ещё немного. Мне кажется, это всё скоро закончится. — Скоро… закончится… — точно пустое эхо, повторил он за мной, подняв голову, и прижавшись своей щекой к моей. — Эрнст… Мне так больно… — затем он взял мою руку и прижал к своему предплечью. Я вздрогнул, ощутив насколько холодными оказались его пальцы. — Я так… Я так устал! Но ведь я — ваш лейтенант, мне нельзя уставать… Ещё эта дизентерия чёртова… Мне нельзя уставать! Слышишь? Нельзя… Я быстро взял обе его руки в свои, и не думая, не медля, достал из внутреннего кармана новые рукавицы и надел их на руки Людвига. Кажется, я даже не слышал, чего он там говорил про лейтенанта, про усталость и про войну, но точно знал, что мне нужно было согреть его руки… — Эрнст… — он посмотрел на меня заплаканными глазами. — Ты чего? Это чьи? — Это мне мама в посылке прислала, — честно ответил я. — В крайней. В конце лета, помнишь? Он кивнул, сжав руки в кулаки. — Но, а как же тогда ты? — спросил Людвиг, смотря на мои рукавицы. — А у меня еще старые неплохие, — объяснил я, вновь обнимая его прежним образом. Людвиг прикрыл глаза и, расслабившись, в ответ прижался ко мне. В эту самую секунду я почувствовал, что моя причина жить дальше и попытаться дойти до конца войны — это Людвиг, уставший и съежившийся в моих руках, маленький и зашуганный, так отчаянно пытавшийся согреть свои руки в моих рукавицах. Кивнув этим мыслям, я, вновь уткнувшись носом в его макушку, нежно поцеловал его волосы.***
