Глава 3
16 января 2024 г., 02:11
***
К моему сожалению, я очень хорошо помню день, когда мы получили приказ о капитуляции: сыро, грязно, шёл проливной дождь, в воздухе — только запах затхлости и крови, и мы, пяти минут не прошло как после очередного боя, все на нервах, уставшие, озябшие, окончательно потерянные. Финальный залп заложил уши — стреляли где-то вдалеке, в самом сердце уже закончившейся войны, но казалось, что всего в десяти метрах от наших позиций. По нашим спинам бежали мурашки, пока мы возвращались к нашему расположению. На обратном пути нам встречались французы и англичане, которые ещё всего полчаса назад были нам врагами, а сейчас здоровались с нами на ломаном немецком, будто мы с ними все эти четыре года провели вместе, будучи едва ли не лучшими друзьями. Вот она — вся суть настоящей войны. Краем глаза я неосознанно подмечал, как Вилли шёл впереди всех, посматривая то на свою винтовку, то на бывших противников, готовясь, если что, принять внезапный удар на себя. Почему-то я был уверен, что больше мы ни за что не будем стрелять друг в друга, но Вилли, видимо, решил перестраховаться. Юпп держался середины колонны, не поднимая взгляда. Сегодня ему исполнилось семнадцать лет — вот уже второй свой день рождения он отметил на фронте. Раэ с Бетке шли по правую и левую части нашей колонны, о чём-то негромко разговаривая. Людвиг плёлся за всеми едва ли не последним, держась за свой живот здоровой рукой. Я старался не упускать его из виду и специально отстал от группы, чтобы поравняться с ним. После я взял его под одну руку, осторожно перекинув ту через свои плечи. Людвиг устало кивнул и, скорее всего, от бессилия в ответ прильнул ко мне. Я и представить не мог, какого сейчас было ему — с час назад полученной новой раной и этой чёртовой дизентерией, которая не проходила вот уже несколько недель.***
Прошло несколько дней, как мы вернулись, но я до сих пор ярко помню всё до самой чёртовой мелочи. Как получили приказ. Как опустили руки. Как в последний раз прошли по фронтовым ломаным линиям — окопам и блиндажам. Как встретили некогда врагов. Как наши ребята успели покурить с ними. Как мы добрались до штаба. Как Людвиг отдал свой последний рапорт. Как мы бежали за поездом. Как часть из наших не влезла. Как нескольких затоптали прямо в вагоне. Как ехали. Как крепко я держал Людвига. Как он потом жался ко мне, боясь упасть, ведь ни одному из нас по понятным причинам не хватило сидячего места. Как доехали. Как увидели родной город. Как нас избили местные матросы-нацисты за неснятые погоны, едва мы отошли от вокзала. Как добрались до дома. Как долго плакали. Как потом я проводил Людвига до его дома, не сумев отпустить одного. И как я сам вернулся домой, не понимая, без преувеличений, ничего.***
Миновало почти четыре недели после нашего возвращения. Новым днём я проснулся рано. Рассвет был ярким, чистым и не по обыкновению красивым. За время службы на фронте я отвык любоваться красотой природы — тогда вся природа сливалась в грязь и копоть, и чтобы увидеть закат или рассвет приходилось покидать окоп. Разумеется, на войне это действие равнялось смерти, так что мы, словно кроты, могли днями не видеть ни солнца, ни звёзд. Открыв глаза, я прильнул к окну, отдёрнув занавески. Свежий снег слепил глаза, и мне пришлось даже на мгновение зажмуриться, чтобы после хорошо рассмотреть наш двор. Вульф сидел в своей конуре, укутанный в тёплую шубу из собственной шерсти. Мне показалось, что сейчас он спит. На деревьях за пределами двора сидели маленькие чижи, зяблики и, как ни странно, снегири. Я нахмурился, не сразу узнав их по характерной красной грудке. В последний раз я видел их в России прошлой зимой. И тогда у меня не было времени, чтобы рассмотреть их получше и запомнить наверняка. Кусты с маминым крыжовником, выставленные в ровный ряд вдоль грядок, оказались укрыты снегом, и за ночь к их белой одёжке только прибавилось толщины. Поднявшись, я заправил постель и быстро оделся. Даже сейчас я умудрился вспомнить свои первые месяцы, проведённые в учебке, и засранца-фельдфебеля, который по пятнадцать раз заставлял меня и остальных курсантов расправлять и заправлять армейские кровати и одеваться-раздеваться. Всё это продолжалось, точно самый страшный ночной кошмар, до тех пор, пока мы не стали укладываться в норму. Помню, про этого фельдфебеля поговаривали, что сам он пробыл на фронте всего четыре дня. Его демобилизовали после незначительного ранения в руку или в ногу, но он успел устроиться в курсантском полку, так что больше на войну по понятным причинам не возвращался. Тяжело вздохнув, я помотал головой. Надежда, что война и все связанные с ней воспоминания меня когда-нибудь всё-таки отпустят, постепенно умирала. С каждым новым днём я надеялся на это всё меньше. Хотя не сказать, что у меня оставался хоть какой-то выбор. Впрочем, как и всегда. Так же быстро умывшись, я поприветствовал рано проснувшуюся маму, что сейчас сидела на кухне и пила кофе. С доброй улыбкой она пригласила меня присоединиться к ней. Я кивнул и уселся рядом. Неосознанно печальным взглядом я посмотрел на неё и произнёс: — На фронте вот такая чашечка кофе считалась деликатесом, — приняв вторую кружку из рук мамы, я неслышно вздохнул. — Ты больше не на фронте, сынок, — приободряюще объяснила она, сделав ещё один глоток. — Знаю, — ответил я. — Спасибо за кофе. — Не за что, солнце, — она вновь привычно себе по-матерински улыбнулась, придвинув ко мне вазочку с конфетами и печеньем. Я помотал головой, отказавшись. В горло ничего не лезло. Мама кивнула, поняв меня, и, вероятно, чтобы отвести тему, продолжила: — Сегодня утром к тебе приходил Людвиг. Такой взъерошенный и нервный, будто случилось что. Я сказала, что ты спишь. Он обещал заглянуть позже. Не знаешь, что с ним? — Он вроде не говорил, что зайдёт… — я пожал плечами, скорее, от безысходности и быстро поднял взгляд на маму. — Мы же виделись вчера. Может, он хотел снова попросить сделать ему перевязку? Эта его рана… Месяц уже прошёл, а ни черта не заживает. — Бедный мальчик, — сочувствующе произнесла она вполголоса. Я незаметно кивнул. — Мы с ним даже в лазарет ходили. Его там зашили, но всё без толку, — внезапно я ощутил, как моё собственное сердце забилось быстрее при одной только мысли о Людвиге. — Хотя сейчас, кажется, он чувствует себя немного лучше… — решил добавить я. — Ты хороший друг, сынок, — мама провела ладонью по моему плечу. Этот жест заставил меня улыбнуться уголками губ. «Друг…» — подумалось мне на мгновение, как вдруг мама продолжила, не позволив мне задуматься об этом дальше: — Надеюсь, с Людвигом всё будет хорошо. — Конечно, — ответил я и решил допить свой кофе. Мама добро кивнула, взяв свою кружку и присоединившись ко мне.***
После полудня я сам решил сходить к Людвигу. Позже он, как обещал моей маме, так и не зашёл — видимо, поменялись планы или, может быть, перехотел, но мне сегодня всё равно было нечем заняться, поэтому, приняв такое решение, я, в общем-то, ничего не терял. Пока я шёл к нему, на глаза мне попадались улицы из моего детства, которые даже сейчас, с течением лет, не изменились. Буквально я видел, как по этой улице я шёл в школу, по этой — с мамой до магазина, по этой — с Людвигом на наше место. Погода сегодня была идеальна для зимней прогулки — светило солнце, ветра не было, в целом, было даже тепло, несмотря на наступившую половину декабря. Единственный минус моего настоящего положения — моя форма, что сейчас тяжёлым грузом лежала на моих плечах. Вся гражданская одежда теперь была мне мала, а денег на новую по понятным причинам не было, так что пока мне приходилось ходить в своей военной шинели. Впрочем, так было не только у меня — почти все мои фронтовые товарищи сейчас точно так же, как и я, ходили в своей военной форме. Со стороны это смотрелось как издёвка, но ни у кого из нас не оставалось выбора. Радовало лишь то, что сейчас ранец с разгрузкой и винтовку не нужно было постоянно носить с собой. Вообще меня очень сильно грела мысль о том, что, вроде как, больше всё это нам никогда не пригодится… Собравшись с силами и поправившись, я ступил на порог дома Людвига. Отряхнувшись от снега, я постучал: — Фрау Брайер, добрый день! Это Эрнст! Людвиг дома? — спросил я прямо, сделав шаг назад. За дверью в ту же секунду послышались шаги: — Да-да, уже бегу… — После этих слов дверь распахнулась, и я увидел маму Людвига. — Эрнст! Проходи скорей! — позвала она меня, отойдя чуть в сторону. Я кивнул и прошёл в коридор. — Людвиг дома, — объяснила фрау Брайер. — Только он спит сейчас. Недавно уснул, — добавила, закрыв за мной дверь. — Ты можешь подождать или… если у тебя что-то срочное, то можешь разбудить его. — Я подожду, — парировал я, повесив свою шинель на вешалку. Что-то мне подсказывало, что Людвиг не спал сегодня ночью — иначе почему он пришёл ко мне домой рано утром? Фрау Брайер кивнула, пригласив меня на кухню. Я отказался, объяснив свой отказ тем, что был сыт. Она понимающе вздохнула и, сказав, что его комната всё там же наверху, тихо и покорно ушла к себе. Проводив её взглядом, я только сейчас разулся и, пройдя в гостиную, уселся на диван. Мне не хотелось будить Людвига, поэтому я принял решение подождать его здесь пару часов. Всё равно для меня в последние месяцы время летело ужасно быстро.***
Что-то меня настораживало в доме Брайеров, но понять, что это было конкретно, я не мог — то ли постоянно сочувствующий взгляд мамы Людвига, который я ощущал на себе даже из соседней комнаты, то ли само осознание, что она потеряла мужа и чуть не потеряла единственного сына, то ли сама квартира, что очень изменилась за все эти годы… Я не знал, не понимал, что меня так пугало, но, тем не менее, ничего не мог с этим поделать. Долгое и будто бы неосознанное рассматривание узоров выцветшей краски на потолке ненадолго заняло моё внимание, но, стоит сказать, отвлекало от собственных мыслей, попутно с этим разгоняя моё сознание. Так продолжалось вплоть до момента, пока звуки чужих, но таких знакомых мне, коротких шагов не привели меня в чувство. Затем худая рука прикоснулась к моему затылку, и я осторожно обернулся, уже ожидая увидеть Людвига позади меня. Он стоял уверенно, слабо натянуто улыбаясь, а его глаза — такой знакомый мне траншейный взгляд — выражали чувство сожаления и странного беспокойства, но меня это не испугало. В тот момент я как будто бы знал, что именно он хотел мне сказать. Едва слышно поздоровавшись, Людвиг обошёл диван и присел рядом со мной. — Я должен был зайти сегодня, — объяснился он, тихо вздохнув. — Прости, я уснул. Зачитался и, сам не помню как, вдруг отключился… — Эйхендорф? — поинтересовался я, уже зная его ответ. Людвиг согласно кивнул. — Как тебе удаётся читать? — новый вопрос задался сам собой. — С момента нашего… возвращения… мне тяжело не то чтобы читать, а даже просто смотреть на книги. Они все напоминают мне наше детство и нашу юность, и вообще всё то наше беззаботное время, когда у нас не было никаких серьёзных проблем, кроме нежелания идти в школу. — Что такое «наша юность», Эрнст? — Людвиг закрыл глаза. — У нас правда это было? — Когда-то было, — я вновь посмотрел на него, решив переменить тему нашей беседы. — Так зачем ты хотел зайти? Серые глаза Людвига вновь открылись и тревожно посмотрели на меня. Мне не удалось понять этого взгляда, но я сразу понял, что что-то было не так. Что-то поменялось в его лице, что-то будто угасло. Правая рука Людвига сдвинулась с подлокотника дивана на колено, и он зачем-то обернулся. Никого не увидев позади, Людвиг поднялся на ноги и тихо попросил: — Пойдём в мою комнату? Там мама точно не услышит… Пожав плечами, я встал вслед за ним. Пока мы поднимались на второй этаж, я даже думать боялся о том, что же хотел сказать мне Людвиг — похоже, это было что-то очень серьёзное и такое, о чём не стоило знать даже его маме. Вряд ли бы она услышала нас, пока мы сидели в гостиной, но я решил, что если Людвигу так будет проще, то почему бы и нет. Когда мы зашли, Людвиг закрыл за мной дверь и сразу указал на какую-то бумажку, что лежала на прикроватной тумбе. Подойдя ближе, я взял ту в руки и внимательно прочитал, сразу подметив печать и подпись врача. Дойдя до конца, я не поверил прочитанному и в искреннем шоке посмотрел на Людвига. Не выдержав его ответного тяжёлого взгляда, я растерянно спросил: — Но как?.. Как это возможно? Ты же… Мы всегда были вместе, и… Внезапно в моей голове проявилась до сих пор яркая картинка одного из увольнений, в котором нам и ещё нескольким из нашего тогдашнего полка ребятам удалось отдохнуть в одном непримечательной французском городишке. По ожидаемому обыкновению с нами тогда была пара часов свободы и возможность некоторого рода общения с молодыми парижанками-шлюхами. Мы не знали французского точно так же, как они не знали немецкого, но несколько купюр солдатского жалования и примитивные жесты сделали своё дело. То, что должно было произойти после этого, никого из нас не волновало, ведь тогда мы жили одним днём согласно всем суровым законам солдатской жизни. Никто и представить не мог, что для Людвига всё это обернётся именно так. Хотя едва ли сама та девушка была в курсе своей болезни… — Я хотел зайти, чтобы… чтобы попрощаться… — сквозь подступающую истерику только и смог произнести Людвиг, а затем, сжав губы и зажмурившись, сполз по стене, закрыв лицо ладонями и тихо заплакав. Бросив злосчастную справку, в ту же секунду я подскочил к нему, встав на колени, и, сам не осознавая как, обнял его. Я что-то ещё пытался говорить про вероятную врачебную ошибку, про возможность вылечиться, про то, что это просто очередное испытание и что всё обязательно будет хорошо, но Людвиг, ясное дело, не верил, даже не слышал меня, тихо всхлипывая и пытаясь ещё больше прижаться ко мне. В этот момент я почему-то не чувствовал себя хорошим другом, не чувствовал себя человеком вообще, но я очень хотел помочь Людвигу хотя бы словами, хоть и знал, что он был обречён. Может быть, это и можно было вылечить, но, если смотреть правде в глаза, всех нас — фронтовиков — уже было никак не вылечить, ведь война очень глубоко засела и сидела в нас, а это было страшнее любой болезни. Не находя нужных слов, я пытался прижать Людвига к себе ещё ближе, ещё сильнее, чтобы, если это было хоть на толику возможно, забрать его боль себе, но кажется, я и без того уже перепробовал всё, что ещё только мог. И, как ни странно, это давало мне мнимую надежду на что-то хорошее… — Я не смогу, Эрнст, — не шевеля губами, проронил Людвиг сквозь слёзы. — Я уже столько пережил, но это… Эрнст, это пережить я не смогу… — Сможешь, — настоял я, чуть наклонившись и прижавшись своим лбом к его лбу. — Ты должен хотя бы попытаться. Ради мамы, ради того, что всё это было не зря, ради… — договорить я не смог, взглянув в глаза Людвига, в которых в эту секунду вдруг увидел слабую, но такую явную искорку жизни — тот самый проблеск прежнего синего цвета в потемневших серых радужках. Я знал, что он услышал то, что я хотел сказать. — Эрнст, ты… — Людвиг смотрел в мои глаза не моргая, не шевелясь, казалось, даже не дыша. — Ты… Его взгляд на секунду переместился на мои губы, и в то же мгновение меня будто сильно дёрнуло током. Людвиг должен был довести свою фразу до конца — я понимал, что этого было не избежать, и ждал, долго и покорно, ждал, внутренне трясясь, но всё равно ожидая того, что он всё-таки договорит. Когда он снова посмотрел мне в глаза, кое-что ещё изменилось в его взгляде. Что именно поменялось сейчас, я так и не понял, хотя увидел, как он перестал плакать, пытаясь собраться с мыслями. Затаив своё дыхание, я продолжил ждать. И Людвиг-таки спросил: — Ты любишь меня? Моё сердце пропустило удар, который я почувствовал в самых своих ушах. Трясясь от подступающей истерики и комка в горле, я коротко кивнул в ответ на его слова. Говорить я не мог, ощущая лишь то, как сильно горели мои щёки в эту секунду. — Больше жизни, — наконец, признался я и отчего-то виновато опустил взгляд. Его большой палец коснулся моей щеки, а после я ощутил его губы на своих. Вздрогнув, сначала я не поверил в происходящее, но когда осознание ситуации всё же пришло, смог даже ответить ему — неловко и неумело, ведь это был мой первый поцелуй с человеком, которого я люблю по-настоящему. Вплетя пальцы в волосы Людвига, я расслабленно выдохнул, тихо причмокнув его солёными и влажными от слёз губами и слегка отстранившись. — Я тоже тебя люблю, — Людвиг провёл кончиком своего носа по моему. Я всё ещё не верил в то, что только что случилось. Но потом я кивнул и поцеловал его в уголок губ ещё раз. — И я обещаю тебе, что буду с тобой до самой своей смерти…***
Людвиг не соврал.
