Натянутые струны

После того, как Трей покинул страну, наступила самая обычная рутина. Но она не была прежней для Державина. В оркестр временно взяли нового дирижёра — очень опытного мужчину средних лет. Каким бы хорошим он ни был, новый человек, руководящий музыкантами, не приживался. В нём не было этой особенной искры, и он ощущался абсолютно чужим. Даже концертмейстер Михаил Гуров говорил, что такого, как Стефан, уже бы не нашли. Дни тянулись невыносимо медленно. Секунды складывались в минуты, минуты — в часы, а часы — в долгие-долгие дни тоски. Душа саднила почти беспрестанно, пока ожидающий хоть одной весточки Рома считал каждое движение часов, дни в календаре этого бесконечного времени. Каждое утро при походе на работу, что малость потеряла свой «огонек», он заглядывал в свой почтовый ящик, с надеждой проверяя его на наличие хоть одного письма. Их не было очень и очень долго. К счастью, он получил одну из столь ожидаемых телеграмм только спустя десять дней с отъезда Стефана домой. Она была совсем простая и даже короткая по меркам писем, которые отправляли на большие расстояния. Но для него это было по-настоящему бесценно. Текст её был таким: «Здравствуй, Роман. Мне безумно стыдно за этот конфуз. Я пишу тебе, чтобы объяснить всё то недоразумение, произошедшее на вокзале. Дни наших светлых встреч, я вижу, временно сочтены. Как бы я ни противился самому себе — мне пришлось покинуть Москву. Я обязан был честью и преданностью своей стране срочно уехать в Германию. Вечером субботы я обнаружил письмо отца с наказанием вернуться, и его, к моему несчастью, я не мог ослушаться. Военный накал в Германии с каждым днём становится всё крепче. Что-то происходит, но я не знаю, что именно. И я молю, чтобы эта телеграмма достигла тебя вовремя. Я прошу тебя, Рома, будь осторожен. Как твои дела, что нового? Как наш славный оркестр? Надеюсь, мне смогли найти достойную замену. Ich vermisse es, Stephan Träi». От всех тёплых и аккуратных слов, выверенных, кажется, до буквы, у Державина на лице невольно расплывалась мягкая и трепетная улыбка. Наконец-то пелена неведения спала, а он успокоился, узнав о том, что это всё было временно — по крайней мере, так сказал Трей. Но всё же его мучили мысли: вдруг Стефан не вернулся бы? Оставалось только ждать и надеяться. Державин был невероятно рад, когда нашёл это письмо в своём ящике: ничего не подозревая, он с унылым и усталым видом подошёл к нему, чтобы заново удостовериться в том, что он был пуст. И каково было его удивление, когда он обнаружил беленький, аккуратно сложенный конверт, с кратким, но сложным адресом: «Netzstaller; haus 2». Роман всё пытался прочесть его правильно, понять, выговорить, написать верно, запомнить, но... почти ничего из этого не выходило. Как только он получил это письмо, то сразу же принялся писать ответ. Его содержание тоже было весьма простым, но текст вышел намного больше и красочнее, чем сдержанная речь Трея. Казалось, это были не просто ответы, а целый сборник историй, которые успели приключиться в отсутствие Стефана — Рома мог даже самую мелочь пересказать так, что она становилась чем-то значимым и интересным. Он расспрашивал Стефана о дороге, о городе, ведь ему было важно всё, что связано с ним. Отправив телеграмму на следующий же день, Роман принялся снова ждать в нетерпении. Его коллеги недоумевали от того, что он всё это время был крайне подавлен, а теперь так резко изменился. Но проходили дни, недели, а ответа всё не было. Вот уже и лето вступило в свои права окончательно, погода стала жаркой и солнечной, а листья на деревьях налились изумрудным цветом и ещё пущей яркостью, улицы задышали по-новому, освобождённые от обучения в этот период дети забегали по ним с самолётиками в руках: мальчишки играли в войнушки, а девочки бегали хвостиком за ними, расспрашивая и смеясь. Время медленно, но верно подкрадывалось к концу июня. То утро началось странно. Державин встал рано, ведь в оркестре вновь была большая сборная репетиция. Но его этим днём разбудили вовсе не часы, не гром, а оглушительный грохот в коммунальном коридоре дома, в котором он жил. Роман сразу же подскочил на месте, быстро встав. По звукам снаружи квартиры казалось, что ещё сонные люди высыпали прямо на источник шума. Усмирив своё любопытство, он не стал выходить, вместо этого начиная понемногу собираться на работу. Он быстро накинул на себя рубашку, заправив её, повязал поверх неё галстук. Роман коротко посмотрел на календарь, на котором были зачёркнуты простым карандашом минувшие даты перед сегодняшним числом: «22 июня». Исключая их, он сам ожидал того, чего не знал — привычка, сформировавшаяся по отъезде Стефана. После он подхватил чехол вместе со скрипкой, выходя в ранее шумный коридор. Вдруг перед его лицом вниз по лестнице спешно пролетела соседка с последнего этажа — женщина средних лет, по слухам, жена человека, работавшего где-то на высокой должности. Что-то связанное с государственными делами, может. Никто точно не знал, да и то наверняка были враки. От неожиданности он отпрянул к стене, глядя ей вслед в недоумении. Лицо её было настолько взволнованно и перепуганно, что Роману стало не по себе. Её слегка поседевшие брови были нахмурены, уста крепко сжаты, а тёмные глаза бегали из стороны в сторону. Он толком не успел обдумать всё произошедшее, как от соседки и след простыл. За ней остался только гулкий хлопок подъездной двери — такой же звук, что и разбудил его. Ещё бы! Жил-то Роман на втором этаже, а звукоизоляции не было почти никакой, и, следовательно, не было никакого личного пространства, а за домашние репетиции соседи были готовы разорвать его на части. Ведь это — отнюдь не безупречная игра, а ошибки, бесконечные повторения. Он, тягостно выдохнув, вышел на улицу. В воздухе висела до странности тяжёлая и гнетущая атмосфера. Он никак не мог выпустить из головы ту женщину, выбежавшую из квартиры столь спешно: так люди обычно не пугались, в их-то солнечные дни. Но, конечно, для кого-то они были дождливыми. Например... Доносы на «врагов народа» были страшным делом. Их количество взлетело в 1937 году, продолжая увеличиваться. Влиятельные люди могли попросту подать жалобу за что-то на невиновного, который им банально не нравился. И этих людей отправляли в сталинские лагеря. Там уже неизвестно было, что с ними случалось. Роман лично знал таких людей, попавших под горячую руку правительства. Даже на Стефана грозились донести за «преступление против народа», ведь он был немцем. Просто поэтому. Однако шеф филармонии быстро разрешил это дело — Трея ценили за мастерство. А в этой ситуации с соседкой... Не в этом было дело. Мужа её бы точно не забрали. Державин прибавил шаг, торопясь к большому зданию, воздвигнутому на Триумфальной площади. Именно там проходили все сборные репетиции, хотя оркестр и вовсе мог выступать в другом месте. Когда как, куда отправили бы, иначе говоря. В самом же здании находилось несколько залов: главный — самый большой, в два этажа; маленькие — площадью примерно пятнадцать на пятнадцать метров, в них проходили раздельные репетиции. Внутри уже пребывала бóльшая часть музыкантов, только размещающихся для массовой настройки под звук гобоя. Что ж, в этот раз Роман пришёл как раз, когда стоило бы. Ему не пришлось оставлять где-либо верхнюю одежду, так что он двинулся прямиком к натужной лестнице на сцену, а после и уселся за второй пульт. Его сосед слева неразборчиво бурчал что-то себе под нос — было видно, что он не хотел идти на контакт, впрочем, как всегда. Поскольку Роман был ближе к дирижёру, иначе говоря, был ответственным на этом месте, к нему не очень хорошо относился человек, сидящий рядом. Завидовал, наверно. А чему тут было завидовать? Чуть большей заработной плате? Но опять же, он не всегда находился там: то присоединялся к другим коллективам на какие-нибудь спектакли, оперы, то возвращался. Однако больше всего ему хотелось наконец выступить в сольном номере, чего ему ещё никогда не удавалось сделать на большую публику. Для этого Державин специально разучил «Кампанеллу» авторства Паганини. Он любил эту композицию, потому что она была сложной — разбирать нечто простое ему было очень скучно. Иногда, упражняясь дома, Державин представлял, как выступал перед полным залом, раскинувшимся на все два этажа. Как на него смотрели с восторгом, а он же играл абсолютно чисто, в унисон с лёгкими взмахами дирижёра, всё внимание которого было бы сосредоточено только на нём, пока оркестр отходил на второй план. Желание «впечатлить» Стефана порой казалось ему чересчур интенсивным, но он не слишком придавал этому значения. — Здравствуй, Рома! — вдруг окликнула его Алиса, не спеша поднимаясь по лестнице. Контрабасистка подошла к нему, пока не собираясь отправляться за инструментом. — Как дела? Чего ты задумчивый такой? — Здравствуй! Да я и не знаю, если честно. Так, задумался. Лучше скажи, как продвигается изучение новых партий? — заулыбавшись, сказал он, украдкой оглядывая заднюю часть сцены, на которой уже заметил литаврщика. Казалось, он никогда не опаздывал... Нет, жил здесь! — Неплохо. А у тебя? — ласково и мягко ответила та, сделав к нему шаг. — Да я сам Корелли, — он саркастично хмыкнул, начиная подкручивать колки, предварительно уместив скрипку у себя на плече. Вдруг его взор пал на нового дирижёра, вальяжно разместившегося в кресле на небольшом возвышении. Он, похоже, был не в форме. По крайней мере, в сравнении с вечно державшемся на ногах Стефаном. Роман сразу шуточно нахмурился. — Смотри, как расселся. Предводитель собственной персоной. Я б в него смычок как стрелу запустил, — Державин весело ухмыльнулся, сделав похожий жест выстрела, вместе с тем взяв в руку трость деревянной палочки, предназначенную для игры на инструменте. Журавлёва тихо рассмеялась, заводя руки за спину и с интересом оглядывая Романа. — Может, всех струнников подговорить, чтобы устроили обстрел? — с юмором продолжила та, но всё-таки не всерьёз. — Ну, ладно тебе, человек этот вроде недурный, дирижёр-то. Делает всё, что может, а мы ему партитуру расстрелять готовы. — Да, ты права. Но я предпочёл бы, чтобы нам вернули Стефана. Вдруг Алиса слегка переменилась во взгляде, вопросительно приподняв бровь. — Когда он обратно-то приедет? Ничего не пишет? Роман умолк, задумчиво нахмурившись. Он продолжал прокручивать колышки, изредка проводя смычком по струнам для проверки строя. — …Только та телеграмма. Пока ничего больше не приходило. А вам? — Роман выдохнул и вновь улыбнулся, не желая доверять ей свои переживания. — Нет, не приходило, — с искренним сожалением вымолвила контрабасистка, продолжая смотреть прямо на него, занятого исключительно струнами. Она заметила, что Державин чуть уныл, даже если и пытался это скрыть. Журавлёва сделала шаг к нему, мягко положила ему руку на плечо и пригнулась ближе. Роман враз перевёл на неё взгляд, немного опешив. — Ну чего же ты, Ромочка. Выше нос. Державин вежливо отпрянул в сторону, вернувшись к скрипке, чтобы она звучала к массовой настройке чуть лучше. Он не ожидал такой ласки от Журавлевой, и потому, неловко прокашлявшись, стал вновь играть «дурака». — Конечно. Стефан скоро вернется. Я верю! — уже более живо проговорил он, заулыбавшись. Алиса же стояла на месте с удивлённым и непонимающим лицом. За ней ухаживали многие мужчины, а отказ для неё, пусть и деликатный, был в новинку. Неужели Державин уже был кому-то предан? Неужели у него имелась возлюбленная? Но почему он не говорил об этом? Неужели он был женат? Это было страшнее всего. Но когда Журавлёва оглядела его длинные пальцы, сейчас занятые скрипкой, то не заметила на них кольца. — Время уже подходит к девяти часам, ты, Алис, лучше иди за контрабасом. Я-то никуда не денусь, а контрабас могут твой нечаянно унести, — хихикнул он, легко улыбнувшись. И вправду: на больших часах, висевших на стене зала, стрелки приближались к девяти. Перерыв, которого ждали все, настал бы только примерно к двенадцати. В это время можно было сходить в буфет при филармонии, отдохнуть, послушать радио, а те, кто жили рядом, успевали даже сходить домой. Алиса неудовлетворённо улыбнулась, а после ушла в хранилище за инструментом. Державин глянул ей вслед, но тотчас же перевёл своё внимание на ноты. Почти сразу же после этого на центре сцены появился всегда нервный инспектор. — Внимание, товарищи, начинаем настраиваться! Александр Иванович, мы Вас ждём. А всем опоздавшим заранее выговор! — седой мужчина окликнул первого гобоиста, подзывая к себе. В помещении с высоким белоснежным потолком зазвучала «симфония настроя», которую Роман всегда находил весьма привлекательной. Её можно было услышать только пребывая на месте репетиции, в самом её начале, или же когда музыканты разминались прямо в «оркестровой яме», в углублении перед авансценой, находящемся чуть ниже основного уровня зала. Там выступления обычно проходили, когда не сами члены ансамбля главенствовали на сцене, а, например, балет требовал музыки, разыгрывалась опера и тому подобное. Конечно, их оркестр вовсе таким не занимался. Они были очень большим коллективом, и поэтому имели лишь сольные выступления. Но каждый музыкант по отдельности мог баллотироваться на такие форматы. Державину, впрочем, это нравилось, однако долго он там не оставался — спешил обратно в родной зал. Астрова и остальные опоздавшие не спеша подтянулись к остальным, а сама же пианистка вновь так легко увильнула от санкций со стороны концертмейстера, инспектора, да и вообще, шефа. Стрелки на больших часах, висевшие на изысканно обрамленной лепниной стене, постепенно двигались вперёд, в итоге перевалив за двенадцать часов. Новый дирижёр эпизодически поглядывал туда, а когда завидел, что время перерыва настало, то мгновенно окинул взглядом оркестр. — Товарищи, встречаемся здесь полным составом через час, — просипел он и встал с кресла. Оркестранты сразу же зашуршали, заговорили, оставляя свои инструменты на месте. — Ромка, здравствуй! — Астрова вдруг нагрянула к Роману со стороны рояля. Он же сразу заулыбался, встав из-за пульта. — Привет. А где там наш «колотушкин» затерялся? — он стал в шутку хищно оглядываться по сторонам, словно норовя схватить бедного Долина и съесть... Вопреки всем законам. — С каких пор ты стал людоедом? — шуточно подметила пианистка по его виду, начав оглядывать задние ряды. — Вон он! Рита взмахнула рукой вверх, ярким жестом подзывая мужчину в очках из-за постепенно опустошающихся стульев. Он знал, что если попытался бы проигнорировать, то стало бы хуже прежнего. Поэтому, безнадёжно выдохнув, литаврщик двинулся в их сторону, заложив руки за спину. — Чего надо? — монотонно произнёс он. Долин пусть и был интровертом во всех аспектах, но ему вправду нравилось общаться с этими людьми. Гордость Сергея попросту не позволяла самому проявлять инициативу. И они это прекрасно знали, поэтому не оставляли его одного. К этой небольшой компании вскоре прибилась и контрабасистка. Вещи сильно изменились с уходом Стефана: между ними возникла странная напряжённость. Роман не знал, почему, но предполагал — всё из-за Трея, из-за того, что он был немцем. А отношения с Германией… всё ухудшались и ухудшались. Неужели товарищи считали, что он — такой же, как остальные? Они ведь были знакомы с ним лично!.. Державин зашагал в коридор, в котором играла тихая музыка из настенного рупора, а ребята — за ним. Это была не просто запись, а московское радио, которое включали здесь во время перерывов. Оно транслировалось прямиком из офиса шефа, в котором была сосредоточена «техническая сила» филармонии. Державин особенно любил современную музыку: на радио часто звучала «Катюша» — новый советский шлягер, ставший им аж с тридцать девятого года; «Утомлённое солнце», такая же популярная, эту песню крутили буквально везде, пусть мотив и был слегка печальным; «Мадам, уже падают листья»; «В парке Чаир»… Но единственное, что ему в них не нравилось — это тексты. Они всегда заставляли задуматься об уже долгоживущей внутри проблеме. То, что слова таких слащавых песен отзывались у него в душе, лишь заставляло его ещё больше копаться в мыслях о своей странной приязни, тщательно перебирать их, но он всегда приходил лишь к одному ответу — Роман «восхищался» Стефаном чересчур сильно. Ну... все ведь так делали, восхищались кем-то. Верно? Весёлые разговоры компании, гуляющей по коридорам, вдруг перебил внезапный голос из радио, прервавший какую-то песню. «…Граждане и гражданки Советского Союза. Советское правительство и его глава — товарищ Сталин… поручили мне сделать следующее заявление…» Они остановились, и между ними повисла тишина. — …Что там опять они несут? — …Цыц, Ромка, цыц! — шикнул на него Сергей, заметно нахмурившись. Все четверо замерли на месте, встав прямо напротив рупора, смотрели в пересечение потолка со стеной, где он и висел. Они затаили дыхание, внимательно вслушиваясь в голос из радио. «…Сегодня, в четыре часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбежке со своих самолетов наши города…» Диктор явно переживал. Его говор имел достаточно длинные паузы, а иногда его голос еле заметно подрагивал. Однако он старался сохранять раскатитость, уверенность своей речи. Объявление ударило хуже пули. За секунду рухнуло всё вокруг, провалилось в глубокую бездну. Мысли о будущем заполонил яркий, всеобъемлющий страх. Не простой страх, а какой-то духовный ужас охватывал их при мысли о вражде, о силе и разрушении. Охватывал всех людей в тот момент. Глаза попросту не смыкались, нет, не могли моргнуть, а грудь сжало. Ноги будто стали ватными, стоять сделалось неимоверно тяжело. Сердце стало стучать всё быстрее и быстрее, а время же, наоборот, словно застыло в моменте. Давление внутри начало расти, словно все они находились под сильнейшим прессом, давящим со всех сторон. — …Что же это?.. — вдруг тихо и как-то по-наивному донеслось из пересохших уст Астровой, и она невесомым жестом положила руку на сердце, начиная мять скрюченными от ужаса пальцами платье. Повисло молчание, но диктор продолжал разглагольствовать, пару раз запнувшись от волнения. Роман медленно повернулся к товарищам, вглядываясь в их перепуганные лица с надеждой, и в то же время с ужасом. — …Товарищи, что же это?.. — повторил он за пианисткой, постепенно начиная осознавать реальность. — …Я же чувствовал что-то неладное… Роман стал прокручивать у себя в голове те мимолётные воспоминания о странном начале утра. — …Милые мои… — контрабасистка схватилась рукой за уста, прикрывая их, пока паника, сквозящая отовсюду, стала только больше вгрызаться в душу. — Нет, друзья, нет, победа будет за нами! Слышите? — Державин будто ожил, подскочив к ним. — Мы не позволим осрамить Отчизну! Ну же, приятели! Всё будет хорошо! — Державин стал оглядывать каждого, говоря уверенно, хотя боялся не меньше других. — …Без паники. Красная армия сильна. А фрицев мы отправим туда, где им и место, — Сергей поправил оправу очков, подхватывая предыдущие речи. «Фриц» — от этого слова невольно поджало всё внутри. Державин замер, а мысли его понеслись вперёд локомотивом: он попросту не верил в то, что теперь Стефан был совершенно на противоположной стороне баррикад. Страшнее всего было, если он смирился с фашизмом и примкнул к нему. А куда… ему было деваться? — …Стеф… — еле слышно прошептал Рома, медленно склонив голову вниз. Он прикрыл ладонью глаза и лоб. Остальные же, будучи воодушевлёнными его словами, сразу же поняли, о чём он задумался. По его лицу, частично закрытому, было и так видно всю боль и панику, которые его охватили. — …Стефан никогда бы не сотворил таких жестокостей, какие творят эти нелюди! Рома! Верь! — высказала вдруг Журавлёва, подойдя к нему ближе и пытаясь заглянуть ему в лицо. — …Да. Вы правы. Буду верить. Он не такой, как они. Он не враг нам, — в глубине его души начала откликаться надежда с новой силой, а в памяти всплыли некоторые короткие слова из единственного пришедшего письма о том, что Трею вовсе это не симпатизировало. Роман пообещал себе. Пообещал себе верить в это, вопреки всему. — …Мы прорвёмся, братья и сёстры, прорвёмся, — Державин решительно кивнул, подойдя к друзьям, обхватывая их за плечи. Всеми силами он старался сплотить их, подбодрить, пусть и в самом нем бушевал шторм. — Прорвёмся! — Астрова прижалась к коллегам поближе, так же решительно подтвердив. — …Прорвёмся! — они повторили, один за другим. Простояли они так некоторое время, стараясь набраться сил для грядущего безмерно тяжелого времени. Война за войной. В детстве, пришедшемся на десятые-двадцатые годы, всем было крайне трудно: революция и её последствия. Но раз пережили тогда, значит, пережили бы и в этот раз. Так считали абсолютно все. Поголовно. Мысли Державина весь оставшийся день так и не могли успокоиться. Всему советскому народу было безумно страшно, до дрожи в костях, но они верили в героизм. В оркестре же, как только музыканты вновь собрались на репетицию с отдыха, начали обсуждать нагрянувшую ситуацию. Что же сталось с городами, подверженными нападению? Как же их близкие? А как же молодые мальчишки, которые оказались бы на поле боя уже завтра? — эти вопросы тревожили советское общество. Правительство в этот же момент издало указ о рассылке повесток. Около порядка ста тысяч человек были собраны с одной лишь Москвы к двум часам дня. Сначала окликали только людей, подходящих под все стандарты и, собственно, красноармейцев, а позже стало попросту без разницы — не хватало людей, ведь пламя войны пожирало их поминутно. Призывали абсолютно всех. К вечеру же, когда репетиция закончилась и все стали расходиться по домам, численность мобилизованных со всей страны составила около двух миллионов человек. Два миллиона. Два миллиона, кинутых на штыки, поставленных под ружье. Два миллиона людей, которые могли совершить столько открытий. Два миллиона, которые могли радоваться. Два миллиона, которые могли любить. Два миллиона обычных и смертных людей. И с каждым последующим днём это количество бы только увеличивалось. Всю дорогу домой Державин молча взирал на затихших людей своими глазами, наполненными сомнениями и безграничным волнением, пусть он и старался оставаться спокойным снаружи. Граждане не смеялись, почти не говорили, а если и перебрасывались по пути парой слов, то лишь о войне. Даже пионеры и совсем маленькие октябрята шли с родителями не шелохнувшись. Они не бежали, не хохотали, не запускали самолётики. Мальчишки больше не играли в войнушку, а девочки не ходили за ними хвостиком. Да и сам Роман передвигался по улицам в этот до странного тёплый и безоблачный вечер очень медленно, словно уже был ранен в спину. Он терпеливо выжидал у переходов, пока такой же поникший и серьёзный регулировщик не разрешил бы пешеходам идти. Ему больше не сигналили, водители не ругались, чтобы он смотрел, куда шёл, ведь Державин теперь и вправду смотрел. Вдруг жизнь показалась ему такой хрупкой. Это всё было, будто страшный сон, от которого не могла проснуться вся страна. Не было силы большей в личности. Стал только народ, как огромное и неисчисляемое понятие. Народ, готовый идти в бой. Но Державин, наверно, готов не был. Он любил Россию, невероятно любил, но останавливал его страх… стать Стефану настоящим врагом. А ещё хуже — увидеть его где-то там, среди нападавших. Или страх умереть, так и не завершив всё, что он хотел. Его хаотичные мысли свернулись в тугой клубок и не отпускали его до самого вечера. В его окошке горел свет настольной лампы с картонными стеночками, заполняя всю тёмную комнату. Сам же Державин сидел на стуле, пристально смотря на пару листов бумаги, лежащих перед ним. Он крепко сжимал в руке перьевую ручку, а чернила мелкими кляксами приземлялись на деревянный стол. Он водил обеспокоенным взглядом по письмам, всё перечитывая и перечитывая, зачеркивая, переписывая. Одно было адресовано в Ленинград, маме. А другое же — прямиком на витиеватый адрес, вряд ли написанный правильно. Державин не был уверен, что оно вообще дошло бы, что не перехватили бы. Может то же самое случилось и с прошлой телеграммой? В Германию теперь точно нельзя было пустить русское письмо, да и тем более, на русском языке. Но, вопреки всему, надежда оставалась его единственным компасом и ориентиром. Вдруг раздался громкий, трещащий звонок в дверь. Роман чуть подскочил от неожиданности на дощатом стуле, тут же оборачиваясь назад. Он ненадолго бросил свой взгляд на письма, затем, быстро встав на ноги, задвинул их под бесчисленное количество напечатанных нот, после выходя из комнаты. Державин включил в прихожей свет, открывая дерматиновую дверь. — Добрый вечер? Что-то хотели? — Державин оглядел стоящего впереди человека с недоумением. — …Здравия желаю. Роман Державин, так? — Так… — он неуверенно кивнул. — Требованием советской власти рассылаются и относятся повестки на адреса, записанные в выданных бумагах, куда входит и Ваш. Красная армия одержит победу благодаря совместным усилиям! Хорошего вечера Вам, гражданин. До свидания, — военкомантный почтальон с неким сочувствием поджал губы, быстро вручив ему тонкую бумажку, стараясь побыстрее удалиться прочь. Каково ему было отдавать приговоры на смерть? А каково было их получать? Роман ошарашенно проводил взглядом почтальона до того момента, пока он не скрылся за поворотом лестницы. Державин попросту не верил в то, что сейчас произошло, как и во всё случившееся сегодня. Он медленно, словно ему нужно было приложить неимоверные усилия, устремил взгляд находившихся в состоянии шока глаз на это маленькое письмо, которое он крепко сжал своими длинными пальцами, но так, чтобы можно было прочитать. «Повестка №2011348 Призывнику: 1916 года тов. Державина Романа Андреевича, Проживающему: вп. Улица Ямская №2 Работающему: Московская филармония; зал имени Чайковского На основании закона о всеобщей воинской обязанности Вы подлежите призыву на действительную военную службу в текущем году. Для отправки в часть войск обязывается явиться на сборный пункт в Военный комиссариат объединённого Савеловского района Северного административного округа Москвы 23 июня сего года точно к 10:00. За опоздание или неявку будете привлечены к ответственности. Администрация предприятий и учреждений немедленно требует освободить Вас от работы и произвести полный расчёт с выдачей заработка за две недели вперед.» Он тотчас же отпрянул вглубь квартиры, не проронив ни слова. Молча закрыл дверь, выключил свет, а после вернулся на стул, нависая над этой бумагой, перечитывая лаконичный, строгий и выводящий из себя текст раз за разом. Он хотел, чтобы всё это просто исчезло, испарилось, пытался зажмуриться и поскорее проснуться. Но это не помогало. Весь текст, от начала и до конца, оказался самой правдивой явью, в которую он просто не мог поверить. Державин и стрелять не умел, как все остальные новички, призванные на войну. Он был никем — только пушечным мясом. От осознания этого Роману до боли скрутило живот, но он никак не мог оторваться от бумаги. Рома, Ромочка — это то, кем он перестал быть. Державин вовсе и не думал, что с ним могло такое случиться. Всё казалось какой-то безумной фантазией, и Роман совсем никак не мог отвлечься от неё. Ему ведь было всего двадцать пять! Всего!.. Но это письмо перечеркнуло всё. Возможно перечеркнуло. Державин крепко зажмурил глаза, нахмурился, а после медленно отложил повестку в сторону. Ему хотелось плакать от осознания своей судьбы и остальных участей, таких же юношей, сосланных на смерть. Жизнь только-только началась, но теперь им всем пришлось скомкать её, словно неудавшийся сценарий, и выбросить куда подальше. Слёзы не шли — внутри будто всё опустело, потому он так и сидел, нахмурившись и не дыша. Но пока Роман не осознавал даже того ужаса, что уже творился на западных территориях Союза. Не осознавал того ужаса, который ему предстояло пройти. Он лишь думал, что всё как-нибудь бы образовалось: отслужил бы не на передовой, а в запасных… или у артиллеристов. Тем более, это всё ведь было временно… Державин приложил огромные усилия, чтобы сдвинуть с места тяжелую и оцепеневшую от страха руку, медленно вытащив из-под нот два письма, собственноручно написанных. Он тяжело сглотнул, принимаясь добавлять на краешек каждого краткие слова: «И меня повестка не обошла стороной. Но всё будет хорошо». Он поклялся себе регулярно писать письма, адресованные им, самым дорогим людям, чтобы они знали о том, где он находился. Пообещал себе сохранять позитивный настрой и уверенную улыбку на лице, чтобы своим состоянием не пугать и других. Но в своей душе Рома молился, чтобы бедной матери в скором времени не пришла похоронка о сыне, который даже не умел стрелять.