Натянутые струны

На старых наручных часах стрелки уже перевалили за десять. Державин, нервно переминаясь с ноги на ногу, стоял напротив железной двери с надписью «Военный комиссариат объединённого Савеловского района Северного административного округа Москвы». Он нервно перебирал одной рукой тонкие бумаги, паспорт, а другая же держала чехол от инструмента, где лежал не только он, но ещё и смычок, подставка и канифоль — без всего этого Роман бы не смог прожить и дня. Мрачное и угнетающее с виду здание имело пять этажей, от шпаклеванных стен его веяло сыростью, хотя на улице, в целом, было жарко — по ощущениям, тридцать градусов. С заднего двора доносился массовый говор: слышались нервные смешки, гогот, а также и строгие возгласы. Вокруг всё тлело в пекле, представлялось умирающим… провожающим. Но все те мальчишки, вчерашние школьники, готовые отправиться на передовую, не осознавали масштаба войны — нет, даже скорее не ожидали того, что им пришлось бы пройти. Медлить было нельзя. В горле пересохло, а в животе начало потягивающе крутить — он вот-вот бы опоздал. Роман переступил через порог — пути назад не было. С каждым новым шагом эти неприятные, выворачивающие наизнанку ощущения приобретали всё большую силу. Утренний свет в секунду стал блеклым и неуловимым из-за захлопнувшейся сзади стальной двери. Коридор с зелёными стенами освещало лишь одно окно в конце длинного коридора с множеством дверей. Из кабинета со стёртой надписью «медко…ссия» вышло несколько юношей в форме — лица серьёзные, полные решимости. Казалось, они осознавали всю ситуацию ненамного больше, чем Роман. Ему пусть и было страшно, но он будто и не понимал, что шёл сражаться с врагами, ведь Стефан был одним из них. Одним из лучших примеров.... И в это стоило верить, в человечность людей. Пожалуй, это было его проблемой — долго хранить надежду во что-то бесплодное. Роман часто грешил тем, что полагался на кого ни попадя, словно пёс, который пока не разочаровался в людях. И ему везло. Да, он, вопреки всему, продолжал искренне, без единой крупицы лжи и лести верить в человечество до самой страшной минуты. А эта война ему не казалась чем-то более значительным, чем обычная служба в красной армии, которую проходили все, а он проскочил из-за занятости образованием. Иногда он и вовсе удивлялся самому себе, своей простоте. Но Державин был лишь «по-хорошему простой». Он не был бесцветным кубиком-рубиком, который сколько ни собирай, ни поворачивай, ни ломай — всё равно выходило одно и то же. Пусть у него и не было тех великих тайн, что прятали остальные, но он был по-своему глубок и многогранен. Он задумчиво прищурился, ускоряя шаг, а после проскользнул в ещё открытую после новоиспеченных солдатов дверь. Придерживая нужные бумаги, которые предстояло показать медкомиссии, Роман сразу же уставился на людей, сидевших впереди за столом. Они его не ждали, судя по удивлённым выражениям лиц — собирались на перерыв. — Здравия желаю! Извините, я… ведь смогу ещё пройти, верно? — тон его голоса звучал довольно приветливо и просто, без лишних изысков. Все сидящие молча глянули на него в ответ, оценивая с головы до ног. Кто-то слышимо цыкнул, а кто-то в раздражении закатил глаза — этот приём стоил бы им драгоценной части перерыва. Но всё-таки все трое с пониманием уселись обратно на деревянные стулья, что были обрамлены дешёвой кожей. — …Так-с… Прошу бумаги на стол, гражданин, — вымолвил седоватый господин, продолжая осматривать Державина издали. Сложен он был хорошо, не наблюдалось никаких болезней. Было невероятно жалко отправлять таких светлых, ярко улыбающихся парней на мытарство. И отправлять даже не полноценным солдатом, а так, пушечным мясом. От мысли об этом мужчина в очках слегка поёжился, приняв более опечаленный вид. Наконец груз из дюжины различных документов переместился в руки к врачам. Они стали внимательно перелистывать их, вчитываясь в особо важную информацию и иногда поглядывали на Рому, будто сверяли всё на глаз. Державин же мирно стоял посреди кабинета. Он изредка останавливался взглядом на них: все не слишком стары и не слишком молоды, а глаза такие уставшие, смотрящие в никуда... Каково им было отправлять людей на смерть, так же как почтальону, принесшему повестку? А каково было отправлять особенно тех, кто ничего о ней не знал и даже не представлял, что их ждало? Одним из них был и Роман. Естественно, он понимал опасность, но не считал, что это бы затронуло его. Может, кого-то другого… но не его. Державин заинтересованно водил глазами по помещению, засматриваясь на яркие плакаты с не менее пёстрыми надписями: «Если не хотите возврата к прошлому — винтовку в руки! На польский фронт!», «Мы выполняем норму! А вы?», «Ночь — работе не помеха!». Уйма текста про «святую» работу. В СССР ведь труд — главная отрада. Люди работали, а о себе совсем не думали. Большинству было не важно то, как они выглядели, на это попросту не оставалось времени, да и выбор был невелик — все были одеты почти одинаково: стандартная белая блузка, брюки, галстук у мужчин, а у женщин лёгкие платья из крепдешина яркого или бледного цвета, блестящие на солнце туфли. Иногда казалось, что их приучали ненавидеть труд его бесконечным выполнением. Люди всё делали на воздухе: читали, общались. Дома, когда они не работали, им нечего было делать. И поэтому они почти всегда гуляли. То по музеям, улицам, то в парках, из-за которых сверху город казался зелёным. И эти парки, по правде, сильно нравились Роме. Он любил, когда вечерний рыжеватый свет приглушённо проходил сквозь свежие листья, от них падала тёпло-зелёная тень на землю, рассеиваясь в густой траве. Волшебная, но такая простая картина завораживала, приковывала к себе взгляд, казалась родной и близкой. Изящность прямых, устремляющихся вдаль, в чистое небо деревьев отражалась в его глазах, как в чистом зеркальном озере. В родном Ленинграде, где таких мест было ещё больше, Рома до самой глубины души любил бродить по этим величественным паркам вместе с матерью, будучи ещё октябрёнком. Именно она научила его видеть во всём хоть мизерную каплю хорошего. Именно она показала ему собственное отражение. Анна Державина, бесспорно, являлась оптимистичным и добрым человеком, от неё постоянно веяло этим незримым теплом, греющим душу в самые холодные дни. Даже когда отец ушёл из семьи, она не пролила перед сыном ни слезы — впрочем, Рома совсем этого и не помнил. Она всё мягко улыбалась, не позволяя увидеть своей слабости. Это было ошибкой — Рома, видимо, невольно перенял это качество. По счастливой, а может и наоборот, печальной случайности, судьба не успела свести его с людьми, которые бы его глубоко ранили. Всё хорошо. Всё всегда было хорошо. Всё будет хорошо и дальше. Он искренне в это верил: добро ведь всегда побеждало зло, так? Красочные плакаты и вправду мотивировали Романа — они прекрасно выполняли свою функцию. Всё-таки, он же шёл сражаться за страну, за правое дело… Рабочие комиссариата переглянулись между собой созерцающими глазами, и в их выражении можно было прочесть одну до боли очевидную фразу: «Годен». — Все бумаги, кроме паспорта, остаются у нас. Возьмите форму и проходите на задний двор. Там уже идёт построение, — выдавил один из проверяющих. Они отправляли людей на войну вовсе не по своему желанию: окажись Роман на их месте, он наверно бы не выдержал. Участие в отборе солдат было абсолютно обязательным для этих врачей, ведь против высшей власти не попрёшь. А если и попрёшь — сулит безжалостный ГУЛАГ. Уже через несколько минут Державин вышел в освещаемый ярким солнцем двор, где в трёх линиях стояли люди в форме. В такой же, как и он сейчас: бледно-зелёная пилотка; гимнастёрка того же цвета; небольшой рюкзак, выданный вместе с одеждой, и, конечно, он нёс скрипку в чехле — без неё Роман не намеревался уезжать. Быстро окинув взглядом строй, он неловко стал протискиваться хоть на какое-то место в нём — не хотелось попасться на опоздании. Он встал где-то в конце самого последнего ряда, переминаясь с ноги на ногу. Но, как бы Державин ни пытался быть скрытным, на него обратили внимание: не стриженный, да ещё и со скрипкой. Неожиданный хлопок руки по плечу заставил его вздрогнуть и обернуться. — Музыкант что ли? — небрежно, но беззлобно спросил невысокий паренёк. Он был в приподнятом настроении, так же, как и все вокруг, совсем не осознающие своего положения. Это казалось игрой — юные красноармейцы были и рады. Шли сражаться за благое дело!.. Только мужчины намного старше смотрели тяжело и печально, ведь уже знали весь ужас, похожий на то, что они пережили двадцать лет назад. Нет. И даже они точно не осознавали, что бы их ждало. Такого зверства человек ранее не знал. — Скрипач я. Решил взять с собой инструмент, чтоб повеселее было, — он легко усмехнулся, выходя из своих мыслей. — Скрипач! — восхищённо воскликнул юноша. — Право, братцы, с нами брякало! — так же простодушно продолжал тот, не имея даже и мысли задеть Державина шуточной кличкой. Он, как показалось Роману, был не слишком образованным, слегка бесноватым и ещё совсем юным. По виду ему было всего около семнадцати лет. — Ну аки звать-то тя, Шмурдюковский? — Шмурдюковский? Кто? Я Рома! — он всегда легко шёл на контакт с кем бы то ни было, и разница в воспитании, культуре его ничуть не смущала. Он влился в диалог, расслабляясь всё больше и больше с каждой минутой: волнение и страх постепенно стали отступать прочь. Роман протянул ему свободную ладонь для рукопожатия. — Дима Соболев! — поприветствовал он звонким голосом, начав трясти руку Державина. — Чего нестриженный? — …А нужно было? — с мелким недоумением спросил Державин, пытаясь натянуть на голову пилотку покрепче, когда радушное рукопожатие закончилось. — Мне ничего не сказали! — Спрашиваешь ещё… — речь Соболева стала затихать, а серые глаза устремились куда-то Роману за спину. В этом взгляде было всё: от страха до шуточного сочувствия, чего Державин сначала не распознал. Сам же юнец резко выпрямился, развернувшись, и ровно втиснулся в линию. Роман озадаченно вскинул бровь, спешно оглянувшись через своё плечо. Его самого на момент пробрало невесомым холодком и передёрнуло от строгого и грузного, но всё же доброго взгляда, каким бы странным это ни казалось. Перед ним предстал молодой мужчина в погонах старшего лейтенанта. Его глаза лишь легко упрекали Рому, оглядывая его столь экспрессивное лицо. — Здравия желаю. Вам не было сказано подстричься, как я понял? — тот начал вежливо, не намереваясь идти на конфликт. Выглядел солдат приветливо, с пониманием встречая каждого бойца. — …Нет, никто не писал в документе и даже не удосужился сказать! — Державина слегка напрягла эта ситуация. Ему уж точно не хотелось лишаться своих волос! Конечно, это было меньшим из зол, но всё же… Старший лейтенант продержал небольшую паузу в их диалоге, чуть задумавшись, отвёл глаза в сторону, ведь он явно понимал: новоиспечённый красноармеец не желал, чтобы его остригли, как овечку. Ему хотелось сохранить индивидуальность. — …Не думаю, что всё настолько критично. Напяльте на себя пилотку покрепче, товарищ, — мужчина перешёл на шёпот, чтобы их не слышали остальные, а после чего, как ни в чём не бывало, стал идти дальше меж рядов, оглядывая каждого. Державин благодарно глянул ему вслед, поправляя головной убор. — Дорогие товарищи! — весь гул во дворе сразу же прекратился, когда раздался громкий говор мужчины в орденах, властно вставшего перед новым отрядом. Выглядел он довольно молодо: тёмные волосы, небольшие морщины, светлые, сверкающие огнём патриотизма, глаза. Все лица повернулись в его сторону. — Земляки! Будьте уверены в том, что ваши дети будут смотреть на вас, как на своего героя. Будьте солдатами на поле боя, сражающимися за свою семью. Помните: вы потомки народа-победителя. Гордитесь всем, что вы делаете для своей земли, для труда! Помните о своих матерях, об их любви, и берегите себя. Вы идёте сражаться за незабвенную родину и коммунизм! Ваш седьмой отряд будет выслан в Киевский укреплённый район на реке Ирпень. Через несколько дней подоспеет и пополнение. Победа будет за нами! — смелая, уверенная речь тут же подняла всеобщий дух. После конечной фразы во дворе снова раздался гул, но уже полностью ликующий. Красноармейцы громко скандировали, вздымая вверх тканевые пилотки: «Победа будет за нами!» А красные звёздочки с молотом и косой на бледных головных уборах блестели на солнце, как десятки маленьких огоньков. Огонь победы — самый яркий огонь. Через некоторое время бойцы седьмого отряда оказались в серых полуторках, которые трясло при езде. Оттуда раздавались громкие разговоры, гогот стариков, а Роман сидел чуть отчуждённо, но постепенно вливался в беседу. Соболев всё не умолкал, и, впрочем, его было занятно слушать, пусть и нёс он бессмыслицу. А выхлопная труба автомобиля от нагрузки плевалась чёрным, едким, как смоль, дымом, пока яркое солнце уже припекало головы, ведь крыши у автомобилей не имелось. Простые грузоперевозочные машины модели ГАЗ-а ехали по улицам строем до ближайшего вокзала по отношению к Киеву — Голицыно. Располагался он довольно далеко от бурлящего центра Москвы, так что дорога оказалась достаточно длинной и… трясучей. За первый день войны всё успело довольно сильно поменяться — в людях воспрянул смелый дух веры в собственную могущественную страну, в которой они попросту не могли ошибиться. Так они выучили из «незабвенных» учебников и книг. Неужели они стали бы врать? Это могло показаться кому-то странным и даже смешным, но было ощущение, что они вступали в героическую эпоху, в масштабные времена, когда можно было по-настоящему проявить себя. Кровавая бойня казалась чем-то героическим, ведь никто ещё до конца не знал, что их ждало. Все граждане, юнцы, призванные на войну, дети, старики действительно любили свою родину и хотели сделать для неё хоть что-то, даже самую малость. Трудиться на её благо. Пусть у Союза и был строгий режим, непоколебимые правила, устои, долг, пропаганда труда, но граждане и вправду дорожили Родиной. Очень дорожили. Если бы не эта сплочённость, то всё могло обернуться совершенно другим исходом. Весь путь в место отправки прохожие поднимали шляпы при виде молодых бойцов, ликовали, свистели, а пионеры, ещё совсем не понимающие ровным счётом ничего, пробегали по тротуарам за машинами. Всё до сих пор казалось безмерно красочным, таким живым и настоящим. Романа не страшила мысль о смерти. Не страшила мысль о потерях — он пытался гнать эти думы куда подальше, но им было суждено рано или поздно вернуться. Вокруг же все радовались: «Идём бить немцев!..» Немцев. А как же… Стефан? С каждым моментом приближения к вокзалу сердце всё больше саднило: когда Рома снова увидел бы эту простую, светлую красоту своего любимого города? И увидел бы вообще?