Натянутые струны

Шесть часов утра — в Москве уже семь… В той Москве, которую Стефан больше никогда не увидел бы. В той Москве, которая отныне стала вражеской. Радио шумно вещало о начале войны. Его треск раздавался по комнате с большими потолками, отражаясь от каждой поверхности и теряясь среди мягких предметов и кожаных кресел, но он уже не слушал. Стефан сидел на краю постели, согнувшись пополам. Он дышал сбито, скованно — кислорода, казалось, катастрофически не хватало. Где-то глубоко в груди саднило, и эта боль пульсировала сильнее с каждой секундой. Нескончаемый рокот внутренней тревоги оглушил его: «Только не это», — шептал Стефан. Он зарывался своими пальцами в тёмные пряди волос от незнания, куда стоило деваться, что делать. А радио всё говорило не переставая: «Krieg mit der Sowjetunion erklärt. Krieg mit der Sowjetunion erklärt». Объявление о превентивной войне раздавалось громким эхом в его голове. Оно повторялось из раза в раз, ведь Стефан до сих пор не мог в это поверить — всё казалось каким-то странным, нереальным. Ещё ведь недавно он жил среди своих нынешних врагов... Ещё недавно собственными глазами видел, что они никак не отличались от своих… Голова тут же пошла кругом, и в ней стали мелькать чудовищные картины. Страх атаковал его резкими выпадами, накатывал волнами и заставлял тихо задыхаться — грудь свёл спазм, отчего Стефан согнулся вперёд ещё сильнее. Живот начало неприятно крутить, поджимать от каждого тяжелого вздоха. Грузный ком в горле медленно пополз наверх, мешая свободно дышать — он отчаянно пытался его сглотнуть, прогнать, но всё было тщетно. Ещё никогда в жизни ему не было так страшно за других. И самое в этом ужасное — Стефан не мог ничего сделать. Он не мог никак повлиять на власть: один он — никак. Оставалось только молиться за то, чтобы пострадало как можно меньше людей, хотя Трей не знал, как нужно было взывать к Богу. И чтобы война не затронула «его»... Роман тотчас же занял главное место в бурных мыслях Стефана. Он, пожалуй, был единственным, для кого Трей пожертвовал бы всем. Ослушался бы отца, предал бы свою страну, лишь чтобы спасти. Но нет. Стефан не мог — пока это было выше его сил. Пока всё это — лишь слова. А говор Геббельса всё резал по слуху. Трей не выдержал, резко поднявшись с места: хотелось разбить радиоприёмник об стену, хотелось, чтобы он разлетелся на мельчайшие детали, но трогать его было жалко. Единственное, на что у Стефана хватило смелости — это со злостью выкрутить колёсико регулирования громкости на самый минимум. Стефан сбито вздыхал и метался по комнате, словно зверь в клетке. Ему казалось, что он забыл, как дышать, как жить, как любить — паника всецело захватила его. Трей чувствовал себя так одиноко и так беспомощно перед этими неудержимыми чувствами, которые не давали ему покоя: «Рома», — доносилось в голове. Он терзался внутри себя. Сознание его было затуманено и запутано, словно небо перед бурей. Стефан всё продолжал беспорядочно передвигаться по своей спальне. Ему безумно хотелось кричать. Да так громко, что его горечь услышали бы даже в Москве. Но он не мог: это привлекло бы слишком много непрошеного внимания. Внимания персонала, отца с матерью, Софи. А чтобы она видела… видела эту неостановимую панику, закипающие на глазах слёзы — такого Стефан не мог допустить. Что угодно, но не предстать в таком виде перед сестрой. Он оставался здесь, в этой комнате, будто в клетке со своими мыслями и чувствами, которые казались ему бесконечными. Но внезапное ужасное чувство, неприятно кольнувшее в желудке отравленной стрелой, заставило Трея согнуться вновь, и он схватился за живот. Перед глазами всё начало медленно темнеть и дрожать, как от огня у обжигающего костровища. Он старался глотнуть воздуха, проморгаться, но это, как назло, не помогало. Вся тревога, горечь, печаль и страх стали настоятельно проситься наружу тошнотой, пока рябь перед глазами сменялась на эпизодически появляющиеся чёрные мушки, будто заканчивался сеанс кино, гасили свет. Стефан тут же бросился в сторону двери, судорожно проворачивая железную ручку. Ванная комната была не так далеко: прямо по диагонали от его комнаты. Но проблема: на втором этаже располагались все спальни в доме, кроме гостевой. Не стоило шуметь, но ему было чересчур дурно. Пробираясь по коридору, неровные и сбитые шаги его обуви чётко слышались на гладком паркете. Он пытался идти быстрее, однако ноги подкашивались, теряли силу. Единственное, что останавливало его от падения — это нежелание разбудить семью. Стефан проскользил по кафельному покрытию пола ванной комнаты, на ходу закрывая дверь. Его тело рухнуло над раковиной, и он крепко уцепился трясущимися пальцами за края белой поверхности — она сама словно начала дрожать под таким весом. Стефан закрыл глаза и стал медленно дышать, пытаясь успокоиться. Его сердце билось так сильно, что казалось, оно вырвалось бы из груди в любую минуту. Он безмерно хотел, чтобы «он» был здесь, чтобы обнял, успокоил, сказал, что всё будет хорошо. Но Ромы рядом не было, и этот факт усиливал его боль, страх и беспокойство куда пуще. Где же «он» теперь находился?.. Вдруг его отправили прямиком в самое пекло войны? Вдруг… а вдруг он уже вовсе был мёртв? Стефан всегда быстро сдавался, ведь с детства понял: сколько он бы ни пробовал, всё равно бы за него всё решили. Вот и сейчас: началась война, а он ничего не мог с этим поделать. Страх, сидящий внутри, полностью поглотил его сознание, и противостоять ему было невозможно. Кафельный пол и холодные стены подсознательно отталкивали его. Он замерзал, пусть снаружи летнее солнце грело округу. Казалось, Стефан всегда… замерзал. Этот дом и этот город никогда не вызывали в нём тёплых чувств, как Москва — единственное место на земле, где ему было спокойно. Он думал, что обрёл своё истинное пристанище, но судьба считала иначе. Там, в России… всё ему представлялось полным жизни, ярким и изобилующим разнообразием. Даже его небогатая съёмная квартира ему казалась куда роднее, чем всё, что было тут. Здесь только… серая пашня, окружающая здание с симметричными стенами, что одиноко стояло посреди поля. И туда вела лишь протоптанная дорога сквозь острые ворота и зубчатый забор. Всё, связанное с этим местом, вызывало у Трея не то отвращение, не то страх, въевшийся в сознание с детства. Стефан вырос отрешённо от остальных. Пока сверстники были заняты играми, он читал книги. Учился на дому языкам, математике и музыке. Ему всё давалось легко, но преподавателям, как и отцу, вечно чего-то от него не доставало — он ведь способный. Значит, и требовалось с него в десять раз больше: так они объясняли свою неудовлетворенность. Учитель по фортепиано из принципа грозил ему указкой: «Руки должны быть прямыми, будто держишь яблоко, а не такими искорёженными!», «Быстрее! Стаккато недостаточно чёткое!»: отголоски прошлого доносились до него сами собой, и среди них мелькали хлёсткие звуки и резкая боль, возникающая в костяшках пальцев от удара этой самой указки. И ещё ужаснее — отец не был против. Он мог даже сидеть рядом на кресле всё занятие, длившееся по три часа каждый день. Своим навязчивым присутствием он лишь отбивал у Стефана любое желание играть, пугал до мелкой дрожи в руках, из-за которой ошибки становились более частым явлением. А совершать их он боялся. Невероятно боялся. Однажды, когда Стефану было около семи лет, он должен был показательно выступить перед гостями в доме на Рождество. Воспоминания до сих пор остались яркими. Он, ещё маленький, отодвинул низкий стул, сел, открыл крышку чёрного блестящего рояля… и начал игру. Мелодия лилась плавно, тонкие пальцы бегали по чёрным и белым клавишам, брали большие септаккорды. Будто играл вовсе не мальчишка, а взрослый. Гости же за столом хищно вгрызались в него дюжиной взглядов. Они представлялись Трею голодными львами, норовившими разорвать в клочья. Дыхание невольно начинало сбиваться, а пальцы по своей неопытности стали обгонять ритм. И откуда-то с другого конца праздничного стола послышался стук, будто от метронома. Тот самый учитель музыки громко указывал на его ошибки, незаметные обывателям, стуча серебряным ножом для масла. Но этот звук только сбивал — дрожащие пальцы Стефана окончательно потеряли свою уверенность и соскользнули совершенно в другое место на клавиатуре. На какой-то диез… И это испортило всё. После этого Рафаэль долго с ним не разговаривал, а к преподавателю музыки и вовсе подходить страшно было. Отец решил повести сына в дирижёрское мастерство, нежели в становление фортепианным маэстро. Выбор был совершён за Стефана, как и всегда. С этого момента жизнь стала куда легче, чем была: настоящая престижная музыкальная школа, ежедневные поездки в город, открытие этого маленького, а позже и растущего таланта… Ему просто нельзя было ошибаться. Никто ему уже так не говорил, но Стефан чувствовал это на подсознательном уровне, ощущал эту стальную цепь, тяжёлые кандалы, которые он до сих пор не мог снять. Привяжите слонёнка к колышку верёвкой, чтобы он не мог сбежать. К маленькому колышку, такому же, как этот слонёнок. А когда он вырастет в могущественного, большого и сильного и величественного животного… он уже не примет попыток освободиться. Этот кол будет казаться ему неподъёмным, да и зачем что-то менять?.. Он мог бы одним лишь движением в сторону вырвать с корнем это крепление из земли, сокрушить своих врагов длинными бивнями!.. Но теперь попросту не считает, что у него это вообще может получиться. По-настоящему свободным Стефан был лишь в Москве. В по-настоящему тёплой, казавшейся столь солнечной лишь из-за одного человека. Когда «он» был рядом, всё становилось светлее: от выступлений оркестра до тех маленьких сокровенных моментов, в которых надежда на взаимные чувства казалась такой реальной и досягаемой. Стефан из последних сил верил, что где-то там, в том большом городе, всё ещё горел для него этот яркий огонёк, эта личность… И, возможно, сердце. Лишь бы эта маленькая свеча, выделяющаяся среди других, не потухла, канув в забвение. Не пала от рук медного гасильника. Трей думал сейчас лишь о нём, оставшемся позади. Господи, лишь о нём. Он не плакал, но душа содрогалась от боли, тянущей и ноющей от беспомощности в этой ситуации. Он не мог ничего сделать, просто не мог!.. Или же… мог? Выдохи, плотно закрытые ладонью, становились тише, сдавленнее, и он зажмурился, чтобы наконец-таки прийти в себя. Продолжались эти попытки около пяти минут, пока Трей не посмотрел на себя в зеркало. Горячее дыхание оставалось на нём размывами, бледными рассеивающимися пятнами, пропадая почти сразу. Его карие глаза вглядывались в отражение, казавшееся сейчас таким жалким. Но постепенно эмоции начинали увядать. Они сползали вниз по телу, словно ледяные ручьи, заменяя бурю внутри на тихий, но глубокий океан пустоты — штиль. Теперь осталось лишь сдавленное дыхание, напоминающее о прошедших внутренних муках. Они лишь затихли, но никуда не делись. Изнурённое тело медленно расслабилось, а скрюченные на раковине пальцы разжались. Как солдат после битвы, тело и душа потеряли часть себя. Осталась лишь усталость и тишина, которая наполняла помещение, словно после шторма. Но именно в этой тишине, в этой пустоте, в голове вдруг проскользнула одна мысль: «А что же… Если мне взять и уехать?» От такого импульса время словно остановилось, и сам Стефан тоже замер. Такое резкое решение чуть ли не оглушило его своей навязчивостью, заставляя всерьёз задуматься. …А что, если получилось бы? После этого тянущие ощущения в области живота резко прекратились, а неприятная тошнота пропала, как по щелчку. На толстой «стене» в сознании, отделяющей его истинные идеи и мысли от тех, которые он привык изливать, появилась трещина. Маленькая, но значимая. Стефан мог отчетливо слышать звук разбитого стекла внутри, ненароком испугавшись. Сейчас он абсолютно не понимал… Что это было? Что-то такое новое, необычное, манящее своей… чёрт возьми, неправильностью. Поток печали и боли стал перерастать в мимолётную уверенность, а Трею казалось, что вот, сейчас он разорвал бы цепь, больно засевшую на шее, переступил бы эту запретную черту. Импульсивное решение тотчас же заставило его сорваться с места. В его голове не было никаких сопоставлений плюсов и минусов, хороших и плохих сторон, как обычно, нет. Стефан стремительно вышел из ванной комнаты прямиком к лестнице на первый этаж, даже не задумываясь о последствиях желаемого маневра. Он слетел по ступеням спешными шагами, но всё же очень тихими, чтобы никого не разбудить. Перед взволнованными глазами, ослеплёнными верой в ничто, пронёсся чёрный рояль, стоящий в гостиной, будто те деревья и поля, которые уходили за окно машины при поездке обратно в это ужасное место. Место, где Трей не мог ни вздохнуть, ни пошевелиться. Лишь сейчас, в этой буре эмоций, в этом потоке решительности, переполнявшей нехарактерное для таких эмоций сознание, он вправду чувствовал свободу. Трей влетел в дверь тёмного гаража, располагающегося рядом с подвалом. Сбитое дыхание и повышенный пульс на приливе адреналина понесли его в полном мраке прямиком к воротам, так, что даже сперва он не обратил должного внимания на саму машину. Вернера не было — он взял отгул. От внешнего мира Трея огораживали лишь металлические двери на задвижном замке. Стефан быстро отворил их, впуская в это серое, бетонное, пахнущее сыростью помещение, свежий воздух, который ощущался больше не телом, а мыслями и чувствами, бурлящими внутри лишь об одном: «Я уеду к нему. Обратно, домой». Метнувшись обратно к блестящему автомобилю, теперь освещенному утренним светом, Трей резко дёрнул за ручку, садясь в салон. Вот она — желанная цель, свобода. Его любовь ждала прямо за воротами, за этой бескрайней пашней и хвойным лесом с мачтовыми соснами. Ему оставалось лишь повернуть ключ зажигания, воткнутый в разъём ещё с последнего пользования машиной, но… Руки вновь задрожали, обхватив руль, а мысли завертелись вихрем в голове. Его длинные пальцы впились в чёрную кожу на этом самом руле. Стальная цепь будто сжала его горло с новой силой. Этот серый дом вцепился ему в плечи, медленно впечатывая в водительское сидение, вжимая его куда-то вниз. Страх. Новая волна губительной паники поглотила его вновь, а душа стала метаться меж двух огней: любимым человеком, свободой, привычной жизнью, которая стала такой светлой, и Родиной, долгом перед страной, семьёй, всем родом Треев и... сестрой. Стефан не мог бросить её вновь. Не мог допустить, чтобы она опять осталась одна. Но и не мог сам оставаться в этом отравленном жестокостью и всевозможными людскими пороками месте. Стефан знал, что эта поездка, возможно, единственная его попытка сбежать. Наконец очутиться там, где он хотел, с кем он хотел… но внутри что-то кольнуло, заставив его остановиться: теперь Романа могло не оказаться в ставшей родной Москве. Все подводные камни ситуации стали выходить из мрака, затуманившего его разум из-за импульсивного действия… Как он вообще собирался доехать? Как? У него с собой не было ни денег, ни провизии. Никто его больше не ждал в Союзе. Теперь Стефан — враг советского народа. Народа, с которым он почти стал родным… И всё оказалось напрасно. Совершенно напрасно. Сердце вновь заныло, словно его тянули в разные стороны чьи-то руки, разрывая на две половины. Что, если Рома… теперь тоже считал его врагом? Монстром, чудовищем, ненавидящем каждого? Что, если все теперь на него обозлились? А как же сестра? Как же Софи? Разве мог он её опять бросить? Имел ли право? Мог ли оставить на растерзание строгому воспитанию, которое погасило бы её внутренний огонёк? Сердце само знало ответ на все вопросы, но не хотело верить в это. Последствия были бы ужасны. Рейх посчитал бы его самым грязным предателем. Этот импульсивный жест Стефана сломал бы всё, что успел построить отец, сделал бы дальнейшую жизнь в Германии невозможной. Все достижения его семьи попросту были бы обесценены, а надежды и мечты задуты навсегда, будто свечи. Затаив дыхание, Стефан решился на отчаянное с бьющимся сердцем. Он с трудом потянулся к ключу зажигания, почти дотрагиваясь. Однако Трей лишь беспомощно и коротко вскрикнул, с силой ударяя внешнюю часть руля. Он осознал, что страх полностью овладел им и лишил его силы сделать шаг в неизвестность. Ту неизвестность, которую он посмел назвать «свободой». Этот страх был стеной, разделяющей его и любимого человека по другую сторону баррикады. Трей крепко зажмурился, и по его щеке потекла горькая слеза, отчего он напрягся ещё больше — Стефан бесконечно корил себя за плач, безумно корил, но не мог ничего поделать со своими эмоциями. Всегда всеми силами Трей старался быть серьёзным, утончённым, соответствующим принятому образу мужчины его времени и… просто идеальным. Он постоянно кипел над тем, чтобы оставаться холодным. Трей обессиленно вышел из автомобиля, стараясь как можно тише закрыть дверь. Наружный яркий свет из открытых ворот падал на его фигуру. Вновь его подрагивающие пальцы вжимались в растрёпанные тёмные пряди, стараясь найти хоть какую-то опору. Разочарование в себе теперь ощущалось таким явным, что становилось даже мерзко. Ему попросту хотелось спрятаться, убежать, Господи, прости, умереть. И пусть никто не видел его поражения перед собой, кроме него самого. Закрыв через силу железные ворота гаража, Стефан вновь отрезал для себя путь на свободу и повиновался этой стальной цепи, на которой его держали. Иначе он не мог. Он стал неторопливо, с трудом переставляя ноги, выходить из помещения обратно в прихожую, а после и в гостиную. Внутри не осталось ровным счётом ничего — лишь разочарование и оглушающая тишина. Трей обхватил себя руками, пытаясь сжать посильнее белую домашнюю рубашку, которая уже успела изрядно помяться. Он брёл, будто вовсе не по своему дому, не по кафельному полу и ковру в помещении, а по холодной корке тонкого льда. Казалось, ещё чуть-чуть, и он провалился бы сквозь него в промерзлую воду, впивающуюся в тело тысячами игл. Его растерянные глаза отчаянно смотрели вниз. Но пятно тени впереди, какой-то незримый огонёк, заставил Стефана встрепенуться. — А что ты тут делаешь? — звонко, несмотря на раннее пробуждение, вдруг донеслось из уст маленькой девочки, стоящей посреди гостиной рядом с роялем. Её выразительные глаза с недоумением вглядывались в брата. — …С-софи, иди спать, — Трей стал через силу подходить к сестре. Он не хотел, чтобы она видела, что Стефан выплеснул все эмоции, не хотел, чтобы она узнала о таком предательстве. Трей всё старался отвернуться, ведь попросту не мог смотреть ей в лицо. — Ты плакал что ли? В грудь будто воткнулся длинный штык. Стало неприятно от точности вопроса маленького ребёнка, ведь он понимал: она не со зла. После этой фразы Стефан даже отвернул голову в сторону, пытаясь всё больше скрыть эмоции. Повисла секундная тишина. — …Нет, вовсе нет. Просто… просто пыль. — Врёшь! — уверенно выпалила Софи, сдвинув светлые брови к переносице. Если ей нужно было допытаться до человека, то она бы это уж точно сделала. Стефан же чуть помялся на месте, наконец повернувшись к ней лицом. Да. Именно она не давала отчаяться. Душа в одно и то же время безмерно страдала, ощущая неприятное и терпкое послевкусие разочарования в себе, но и не могла не радоваться, видя то, что ему удавалось защитить сестру. От всех, от всего. Она, казалось, вовсе и не изменилась. Ну а насколько уверенно Стефан мог это сказать? Он знал свою сестру всего год. Один никчёмный год до переезда в Москву, на самом деле успевший показать многое. По крайней мере, новые два месяца пребывания здесь не говорили ему пока ни о чём. Лишь то, что Софи, несмотря на строгое воспитание, не ломалась. Не становилась замкнутой, как Стефан… Вот только она ещё не понимала подтекста всех этих пафосных речей, деятельности отца. И это было к лучшему. Слёзы на мгновение снова подкатили к его тёмным глазам, но Трею удалось их сдержать. Он аккуратно прижал к себе сестру, обнимая. — …Всё в порядке, Софи. Я не плакал.